Помоги проекту - поделись книгой:
Михаил Иванович Демиденко Абрикосовая косточка. — Назову тебя Юркой!
ОБ АВТОРЕ И ЕГО КНИГЕ
Предисловие к книге чаще всего читают в том случае, если книга понравилась и об авторе хочется узнать больше и шире, чем то, что уже стало известно, когда прочитана книга.
Две повести Михаила Демиденко: «Абрикосовая косточка» и «Назову тебя Юркой!» — это первые повести автора, однако не единственные. У него есть рассказы, есть сценарии, написанные в соавторстве и ставшие кинофильмами. Но его творческая биография только начинается. Уже по «Абрикосовой косточке» можно понять, что Демиденко есть о чём рассказать читателю в новых книгах. Герой повести Гриша Зорин в сорок пятом победном году вскакивает в уходящий на восток эшелон с солдатами, едущими воевать с последним союзником Гитлера — империалистической Японией. Автор повести в свое время окончил школу переводчиков и работал на востоке по специальности. Его детство, так же как и детство Гриши Зорина, было освещено не тёплым светом весёлых пионерских костров и уютным огнём мирного домашнего очага, а великим заревом Отечественной войны, ответственностью и долгом.
О том, что было на фронте, написано уже немало превосходных книг. О том, как жил тыл, написано значительно меньше.
Отец Гриши, бывалый солдат, вернувшись домой после ранения, говорит: «Не думал, что в тылу так…» А тыл жил и работал только для фронта, отказывая себе во всём.
Писатель талантливо и правдиво повествует о том, как было в тылу. Мальчишки и девчонки, детство которых было сожжено войной, знали главное — меру ответственности перед Родиной, и это помогало им находить свою личную дорогу в жизни без помощи отцов, но не без помощи старших. Искалеченные войной физически, иногда на минуту пошатнувшиеся нравственно, старшие приходили на помощь там, где могли. При всех непомерных трудностях и лишениях, которые выносили на себе люди, они не теряли оптимистической веры в будущее. Писатель раскрывает истоки и силу их оптимизма. Благодаря этому оптимизму и нравственному единству народа были подняты из праха и пепла разрушенные города и детству возвращено всё, что делает его счастливым. Демиденко при этом не впадает в декларативность, не прибегает к помощи розовой краски, он не нуждается в них. Жизненный опыт, знание людей и вера в справедливость избранного пути требуют прямого и честного взгляда на мир со всеми его сложностями.
Вторая повесть — «Назову тебя Юркой!» — прямое подтверждение писательской позиции.
Если первую книгу, точнее сказать, одну книгу может написать человек, для которого литература не является призванием, так как эта книга включает весь накопленный опыт, она пишется всей жизнью, то вторая книга — это уже экзамен, а не заявка. Во второй повести Демиденко, написанной так же, как и «Абрикосовая косточка», от первого лица, главный герой — девушка-студентка. Когда повесть была напечатана в журнале, многие читатели и даже один литературный критик решили, что автор повести — женщина. Они были введены в заблуждение точностью деталей, углом зрения, свойственным, казалось бы, только женщине.
Таким образом, они невольно воздали должное авторской проницательности. Это, конечно, всего-навсего смешной случай. Но повесть действительно подтверждает, что в литературу пришел новый писатель.
Послевоенный мир, в котором отстроены города и ракеты штурмуют небо, сложен и труден для юных людей, вступающих в жизнь, как, впрочем, и для тех, кто уже умудрен житейским опытом. Поискам путей в жизни, становлению характера, узнаванию добра и зла и отношению к ним посвящена вторая повесть Михаила Демиденко.
Не имеет смысла в предисловии растолковывать то, что читатель поймет сам, да я и не пытаюсь это делать.
Хорошая книга не нуждается также и в напутствии, но всё же никому не возбраняется, прочитав её, порадоваться тому, что книга принесла тебе кое-что новое, то, чего ты не знал, принесла в живых конкретных образах, характерах и картинах.
Дорогой читатель, так как я прочитал эту книгу прежде тебя, то я и делаю это. И может быть, ты, закрыв последнюю страницу книги, вернёшься к первой, на которой напечатано это предисловие, и, значит, в чём-то согласишься со мной.
Сергей Орлов.
Абрикосовая косточка
ОТЕЦ ВЕРНУЛСЯ
Я наелся. Тело обмякло и стало блаженно-сонным. Уже два дня не пекли лепёшек из крапивы. На столе американские консервы и целая буханка хлеба. Гости пьют спирт, разведённый водой, а мы с Валькой — чай с шоколадом вприкуску. Когда я в последний раз ел шоколад?.. Давно! В то счастливое время — «до войны».
Тетка, положив щеку на ладонь, тянет с подругами надоевшую «Рябинушку»:
Пир закатили! Мне до слёз жалко каждого куска рыхлой американской колбасы. Консервов на месяц бы хватило… Поназвали гостей, а те и рады.
Я незаметно опускаю в карман кусок хлеба. Под матрацем у меня лежит небольшой запас.
Напротив за столом сидит отец в гимнастерке с матовыми кокосовыми пуговицами. Он привёз жёлто-зелёную английскую шинель и подарил мне. Теперь я самый нарядный в деревне.
Рядом с отцом Анечка, моя мачеха. Она приехала с ним. Они вместе выписались из одного госпиталя. У неё в Симферополе немцы сожгли всех родных.
Её как-то никто не замечает. Маленькая, лицо в веснушках, куцая косичка: она года на четыре старше меня. Нашёл тоже жену! Правда, у неё медаль «За боевые заслуги», но я не собираюсь звать её мамой.
Я с ненавистью смотрю на неё: столько ждал отца, а рядом с ним сидит она. Пожалуй, я отлуплю её, если попадется за огородами.
— Не думал, что в тылу так, — басит отец.
Вчера при виде распаренной крапивы его чуть не вырвало. А мы привыкли. Мы в тылу…
Отец достаёт из кармана пачку папирос. Закуривает. Пачку бросает на стол. Это ростовская «Наша марка». Я её видел до войны в табачных лавках. Мне тоже захотелось закурить настоящую папиросу, но стыдно отца. Тётка перехватывает мой взгляд, протягивает руку к пачке, достаёт папиросу и бросает мне.
— Куришь? — брови у отца поднимаются.
— Гришутка-то? — выручает дед Кирилл. — Я обучил. Поначалу всё не понимал вкуса, а потом привык. Оно, когда покуришь, кровь по жилам бегать быстрее начинает и жрать не так охота.
Мачеха смотрит на меня, поджав губы. Тогда я назло ей прикуриваю от лампы.
После первой затяжки душит кашель.
— Брось баловать-то! — сердится дед Кирилл и вырывает папироску. — На махры! Нашенской, тютюлюевской! Один курит, семеро дохнут.
— Не думал я… — говорит отец, морщась.
Он разливает по стаканам остатки спирта.
— Да будет вам выть! — кричит тётка подругам. — За победу! — Пьёт она залпом и крякает по-мужски. — Гришка! Гитару! Эх, была не была! Анна, за мужем посматривай! Бабы у нас голодные!
Я снимаю со стены гитару, настраиваю. Начинаю играть. Зло. «Цыганочку».
Первая выходит тётка. Плавно, тихо постукивая резиновыми каблуками. За ней, опрокинув подолом широкой юбки табуретку, выскакивает Верка, самая задушевная подруга тётки: у них мужья погибли в один день.
Верка бьёт чечётку перед отцом. Глаза у неё нахальные.
И я вижу, как Анечка сразу становится совсем девчонкой. Я рад. Так ей и надо! Чего приехала? Вот бы Верка была моей мачехой! С ней бы мы подружились, она такая отчаянная, с ней куда угодно не страшно, а эта… Сидит, только глазами хлопает. Глаза, правда, у неё большие, чернющие и ресницы, как метёлки, густые.
— Спляши! — вызывающе смеётся Верка. — Или молодой жены боишься?
Отца вытаскивают на середину комнаты. Он морщится и опять садится на лавку. А Верка, кружась в пляске, продолжает жечь его глазами, не обращая внимания на тётку и подруг. Я кладу гитару, подсаживаюсь к отцу. С другой стороны пододвигается дед Кирилл.
— В Бресте не служил? — говорит дед, прищуривая левый глаз. — Не был, значит? Я там в десятом году службу нёс. Не знал, случайно, коменданта крепости генерал-лейтенанта Юрковского? Я его сына из реки Муховец вытащил. Да! Писарь Грачёв, родом из Тульской губернии, с нянькой тары-бары развёл, а малец-то в воду… Я на посту стоял. Два раза нырял. На третий вытащил. Набежало тут начальства! Ротный командир Акулич, полковник Синицын…
— Пап!
Я дергаю отца за рукав. Мне надоела история о том, как генеральша за спасение сына отвалила деду Кириллу 300 рублей золотом. Меня только удивляло, как это дед мог вспоминать каждый раз всё новые и новые фамилии писарей, унтеров и прочего полкового начальства.
— Пап!
Отец сидит, низко опустив голову, челюсть у него отвисла, глаза налились кровью.
Анечка, прихрамывая, выбегает из-за стола, отталкивает деда.
— Оставьте его в покое! Не видите, что ли? Началось!..
— Свят, свят! — крестится дед Кирилл. — Неужто порченый?
Отца укладывают на лавке. Он кричит глухим звериным криком.
Мачеха зубами развязывает узел на рюкзаке, достаёт ампулы. В комнате пахнет больницей. Тётка кипятит в алюминиевой солдатской кружке иглы, дед Кирилл мочит в ковше полотенце. Я держу голову отца, чтоб не билась о лавку. В углу ревёт во весь голос перепуганная насмерть Верка.
— Перестань! — коротко бросает Анечка.
Верка, закусив конец косы, послушно замолкает.
Мачеха медленно засучивает рукав отцовской гимнастерки. Как я боюсь уколов!
Отец затихает…
Анечка опускается на табурет, шприц падает на пол. Теперь плохо ей. В лице ни кровинки.
— Милая ты моя! Прости ты меня, дуру! — говорит, хлюпая носом, Верка, берёт Анечку большими сильными руками и несёт на кровать.
Гости тихо расходятся. Завтра чуть свет всем идти на прополку картофеля.
Я ДАЮ СЛОВО
На следующее утро я сижу под навесом, где у нас в колхозе хранятся летом сани, и отбиваю косу. Скоро сенокос, надо подготовить литовки. Лучше меня никто в деревне этого делать не может.
«Тук-тук… тук-тук…» — стучит молоток по полотну косы. Нужно бить по самому краю, чтоб под ударами молотка вытягивались тоненькие зазубрины. Их точат бруском, и коса становится острая, как бритва. Стоит только не рассчитать удара, как на полотне появляется вмятина. Её потом ничем не выправишь.
Я слышу, около конюшни дед Кирилл спорит с женщинами, уговаривает, грозит. Каждый хочет попасть на более лёгкую работу: полоть картофель в жаркий день тяжело, отекают руки, болит поясница.
— А твоему там, на фронте, легче, что ли? — наконец пускает в ход последний козырь дед Кирилл.
Эти слова действуют безотказно. Они бьют больнее кнута, женщины не могут ничего возразить и тихо разбирают тяпки. Это страшные слова: если дед Кирилл кричит их, то от отчаяния, как заклинания. Мы мало, очень мало получаем на трудодни. Но когда по дворам ходят мальчишки из города, собирают продукты для фронта, отдаём последнее.
— Батька-то поправился?
Я поднимаю голову. Рядом стоит Верка. Держится она как-то неестественно — стыдится, наверное, вчерашних слёз. Я молчу.
— Эх ты, дурак! — говорит с презреньем Верка. — Думаешь, я не могу делать уколов? Только бы показали. Я бы твоего отца за лето на ноги поставила.
«Тук-тук… тук-тук…» — стучит молоток.
— Я ребёнка хочу! — доверительно говорит Верка.
Чтобы не слушать её, я думаю о мачехе. Такую не зря медалью наградили. А что она могла делать на фронте?
Я пытаюсь представить, как Анечка убивает немца. Она такая маленькая, а немцы большие и рыжие. Я почему-то убежден, что все немцы рыжие и с волосатыми руками, как на картинках в «Крокодиле».
Верка уходит. Она медленно идёт мимо нашего дома. На крыльце стоит отец. Походка у Верки уточкой, отчего колышутся бедра.
Рядом со мной на сломанные сани присаживается дед Кирилл.
— Эть, кобыла! Смотри, выкаблучивается! Верка, зараза, бригада-то ушла! Я тебя!
Верка срывается с места, бежит. Ветер треплет подол её юбки, оголяя крепкие загорелые икры.
И всё-таки она ближе и понятнее, чем мачеха. Может быть, с Анечкой ещё поладим?
Подходит отец.
— Доброе утро, Кирилл Матвеевич! — здоровается он с дедом. — Гришка, ты совсем сельский житель. Я и то косы отбивать не умею. Дай попробую!
— Испортишь! — я не выпускаю из рук молотка. Мне очень приятно, что отец похвалил меня. — Литовок мало. Потом научу.
— И каждое утро скандал! — жалуется дед Кирилл. — Нет у меня для этой бабьей породы авторитету. Тебе надо, Сергеич, в председатели: бабы сразу языки поприкусят. А то я им одно толкую, а они лаются, ну чистые…
Отец смотрит на меня. Я не замечаю ругательства. Мат — слабость деда Кирилла, он объясняет это пережитком царской армии.
— Слушай, Сергеич!
Дед достаёт кисет, закуривает, табак протягивает мне.
— Оставайся у нас в колхозе. Поедем в райком. Там артачиться не будут, а на собрании бабы за тебя по две руки поднимут, вот те крест! Ну какой из меня председатель? И красной книжки не имею. Не вступил, балда, в гражданскую, а теперь совестно. В Суханове председателем баба, а книжку имеет. Сила!.. В районе трактора добились. Нет, тебе резон прямо в председатели соглашаться!
— Не понимаю я ничего в сельском хозяйстве, — отвечает отец. — Я строитель, прорабом работал. Моё дело — фундаменты, стены возводить…
— А чо те понимать в нашем деле? — горячится дед. — Когда пахать, я те скажу. Когда полоть, тоже скажу, а там сам по ревматизму погоду указывать будешь. Это тебе не это… ну, что ты сказал, стены возводить. В районе разговаривать сможешь? Оно, понятно, тяжело, война, но покричать и попросить надобно. Может, и дадут чо… Всё бери. Потом в другом колхозе обменяем. А строить у нас сколько хочешь… Коровник бы! — мечтательно вздыхает дед.
Я внимательно слушаю.
— Нет! На родину поедем! — говорит отец.
Я, довольный ответом, затягиваюсь самокруткой.
— Техникум кончал. Может, теперь в институт поступлю. В архитектурный.
— Понятно! — бормочет дед Кирилл, поднимаясь. — Не хочешь, значит. В учёные выйти хочешь. Это понятно! В начальство…
И он идёт к конюшне запрягать лошадь.
Первый раз мы с отцом остаёмся одни. Хочется, чтобы он погладил меня по голове, я бы прижался к нему, как раньше, давным-давно, до войны.
— Слушай, сынок!
Поделиться книгой: