Помоги проекту - поделись книгой:
С первых дней своего существования Провинстаун был непокорным, труднодоступным и благосклонным к маргиналам. Первоначально он был частью соседнего города Труро, но в 1727 году Труро с отвращением провел разделительную линию на Бич-Пойнте, и образовавшуюся полосу свободных нравов и сомнительных обычаев назвали Провинстауном — несмотря на протесты местных жителей, предпочитавших название Херрингтаун. Будучи недорогим и свободным, он издавна привлекал художников, которые по-прежнему составляют большую часть его общего населения, что отличает Провинстаун от любого другого известного мне города или городка. Юджин О'Нил жил здесь, когда был безвестным молодым алкоголиком, пытавшимся писать пьесы; Теннесси Уильямс проводил здесь лето, когда был всемирно известным алкоголиком, пытавшимся писать пьесы. Здесь жили Милтон Эйвери, Чарльз Хоторн, Ханс Хофманн, Роберт Мазервелл и Марк Ротко, а также Эдмунд Уилсон, Джон Рид, Джон Уотерс, Денис Джонсон и Дивайн. Норман Мейлер, Стэнли Куниц, Мэри Оливер и Марк Доти до сих пор живут здесь.
Среди менее известных обитателей — Радиодочка, девушка, которая ходила по улицам и передавала новости, поступавшие прямиком ей в голову, а также женщина, об ту пору называвшая себя Сик, — она жила в домике, который построила с друзьями в кроне большого дерева неподалеку от Брэдфорд-стрит; она сохранила имя, но изменила написание и произношение на
Летом улицы Провинстауна переполнены, как ярмарочные аллеи, и толпа состоит в основном из белых. Таков Кейп-Код — королевство европеоидов, и это один из самых проблемных его аспектов. В последнее время эта странность усилилась в связи с тем, что на лето стали привлекать ямайцев, в основном, чтобы они выполняли низкооплачиваемую кухонную работу, которой больше никто не готов заниматься. Некоторые ямайцы, приехавшие в Провинстаун на лето, теперь живут здесь круглый год, и кажется возможным — не кажется невозможным — следующее постепенное развитие событий: белые геи и лесбиянки, так долго бывшие бродягами и чужаками, теперь, как правило, владеют большинством предприятий и почти всей недвижимостью в городе, а ямайские иммигранты утверждаются как новое, маргинализованное, дерзко внедрившееся население.
Летним днем, среди прохожих и покупателей, в радиусе пятидесяти футов вполне возможно увидеть: толпу пожилых туристов, приехавших на день в экскурсионном автобусе или высадившихся с круизного лайнера, что встал на якорь в бухте; стайку мускулистых парней, направляющихся в спортзал; отпускных мать и отца, таскающих своих измученных нервных детей по магазинам; пару лесбиянок с таксой в радужном ошейнике; двух папаш-геев в чиносах и рубашках
После Дня труда толпы значительно редеют (хотя по праздничным выходным многие съезжаются вновь), и город постепенно вновь переходит оседлым жителям. Для тех, кто решил здесь обосноваться, Провинстаун — обедневшая мать, ласковая и любящая; старая распутная матушка, которая слишком многое пережила, чтобы ее шокировали привычки, приобретенные в большом мире, и которая поделится с вами всем, чем богата сама, хотя живет она скромно, и еды в эти дни в доме много не бывает. Круглогодичная работа здесь в дефиците, а та, что есть, как правило, отупляет. Летом большинство людей работает на двух или трех работах. Если ты работаешь в Провинстауне за зарплату, нет ничего необычного в том, что по утрам ты убираешь гостевой дом, затем час на отдых, а после — обслуживаешь столики до полуночи. Зимовать придется на сбережения и пособие по безработице.
Бессчетные множества как молодых, так и уже-не-молодых людей приехали сюда, чтобы сбежать от всего того, что больше не могли выносить, — зависимостей, бесперспективной работы или неутешительных любовных связей, какую бы сомнительную судьбу они себе ни уготовили, — или же просто передохнуть от своих относительно сносных жизней и провести какое-то время в покое. Люди часто перебираются сюда, исчерпав в других местах свое терпение, свою энергию или жадность. Женщина, которая делает рождественские витражи и продает их на ярмарке ремесел, когда-то была корпоративным адвокатом; мужчина, шлифующий свои стихи, а по вечерам работающий в ресторане, когда-то был торговым агентом. Классовая и статусная иерархии Провинстауна более подвижны, чем в привычном мире. Девушка, убиравшая с вашего стола после завтрака в ресторане, вечером сидит рядом с вами на вечеринке.
Хотя сохранять анонимность в Провинстауне так же трудно, как и в любом маленьком городке, это одно из тех мест на земле, где можно затеряться. Это американское Марокко, северная версия Нового Орлеана. Тогда как жители Провинстауна способны таить недовольство с олимпийским пафосом — ваши грехи могут простить, но забудут их едва ли, — в целом здесь правят доброжелательность и почтение к инаковости. Плохое поведение предосудительно, неординарность — нет. Трансженщина может стоять в очереди в продуктовом позади матери троих неуправляемых детей, пытающейся их приструнить, и никого это не удивит. Они обе покупают одни и те же кошачьи консервы и йогурты одной марки.
Провинстаун — безопасное место: здесь практически отсутствует преступность (примечательное исключение составляет процветающая индустрия похитителей велосипедов: если вы оставите велик непристегнутым на ночь, то, считайте, уже отправили его в один из множества безвестных магазинов подержанных велосипедов на полуострове). В более тонком смысле — по крайней мере, частично из-за того, что Провинстаун не процветал с тех пор, как здесь перебили китов, — город в целом не склонен стыдить тех, кто сломался или сдался; кто не может или не хочет бороться; кто решает, что было бы легче или просто веселее перестать выходить на улицу при дневном свете, или отрастить бороду по грудь и носить платья, или петь на людях всякий раз, когда песня подкатывает к горлу.
Большинство из тех, кто приезжает сюда в надежде на передышку, остаются на год, на два или три — и вновь снимаются с места, потому что получили то, за чем пришли, или потому что не могут вынести зимней тишины, или не могут найти достойную работу, или потому что обнаружили, что принесли с собой все то, от чего намеревались укрыться. Некоторые, однако, прижились. Из стариков, сидящих на скамейках у ратуши, кто-нибудь непременно был юным преступником или наблюдался у врача и полагал, что едет в Провинстаун, чтобы набраться сил в дешевой квартирке с видом на воду — возможно, попробовать себя в поэзии или музыке, отдышаться, а затем двинуться дальше.
Не считая потомков португальских рыбаков, которые живут здесь уже несколько поколений, но держатся особняком, почти все жители Провинстауна — переселенцы. Мне редко встречались те, кто здесь родился, но я знаю многих, кто считает это место своим истинным домом и относится к своей прежней жизни как к череде ошибок, наконец-то исправленных переездом в Провинстаун, — или как к длительному периоду инкубации, во время которого их генные нити постепенно вплетались в ткань характера, что было необходимо, чтобы они родились самими собой, полностью сформировавшимися, именно здесь. В этом смысле Провинстаун — аномалия, он столь же обособлен и связан обычаями, как деревни на Сицилии или в графстве Керри, только новичков здесь принимают без лишних вопросов и наделяют их всеми гражданскими правами.
Среди тех, кто переехал сюда, Провинстаун нередко пробуждает патриотизм, присущий маленьким, борющимся за существование нациям. Местные жители, как правило, яростно защищают его перед посторонними и жалуются только друг другу. Провинстаун сварлив в своих причудах, ревностно блюдет традиции и, подобно множеству мест, влюбленных в собственный образ жизни и манеру поведения, он предсказывал свое падение практически со дня основания. В середине 1800-х годов, когда по одной стороне песчаной дороги, которая впоследствии превратилась в Коммершиал-стрит, выложили деревянный тротуар, это так растревожило некоторых горожан, видевших в этом скорую утрату души Провинстауна, что всю оставшуюся жизнь они отказывались ступать по настилам и упорно бродили по щиколотку в песке. Все двадцать с чем-то лет, что езжу туда, я снова и снова слышу предсказания о неминуемой гибели города. Ему конец, потому что в прибрежных водах не осталось рыбы. Он загибается, потому что здесь нет рабочих мест. Он угасает, потому что здесь живет все меньше художников. Он гибнет, потому что сюда начинают стекаться деньги, но это дело рук людей дурного сорта — богатеев, живущих в больших городах, для которых Провинстаун не более чем летнее убежище. Он умирает, потому что душа его измочалена, потому что со школами здесь беда, потому что слишком много жизней унесла эпидемия СПИДа, потому что никому не потянуть такую арендную плату.
Некоторые представители популяции Пи-тауна (его, кстати, совершенно спокойно можно называть Пи-тауном) живут в последовательной простоте, безусловной, как вероисповедание. Иронии они предпочитают искренность, повсеместному — местное. Провинстаун живет на ошеломляющем удалении от остальной части страны. Он и американским-то городом едва ли себя считает, и в этом отношении скорее прав, чем нет. Прошлым летом на блошином рынке в Уэлфлите я нашел две пары больших кавычек. Такие использовали для кинотеатральных табло. Сантиметров двадцать высотой, глянцево-черные; в них была объемистая старомодная симметрия. Я отдал их Мелани, полагая, что она придумает, куда их применить. Она как раз тогда отправлялась в Калифорнию, и одну пару кавычек взяла с собой, чтобы оставить их в Сан-Франциско. Другую пару она хранит в Провинстауне.
Хотя в первую очередь Провинстаун известен как гейский город, он остается гнездовьем внушительного числа натуралов — и одни вполне уживаются с другими. Точно так же как белый гей-республиканец не только не может игнорировать существование стоун-бучей, но и покупает кофе каждое утро у одной из них, натуралы и геи — пассажиры одного корабля и не могут существовать порознь, даже если бы и захотели. В лучших своих проявлениях Провинстаун может сойти за усовершенствованную версию мира, где сексуальность, хотя и важна, не является определяющим фактором. Давным-давно в течение нескольких лет я каждую среду играл в покер в доме у Крис Магриэль — женщины за семьдесят, жившей в логове из пестрых шалей, вышитых подушек и видавших виды набивных зверушек. Я тогда обнаруживал свою гомосексуальность, будучи не в состоянии обсуждать эту тему с домашними, и когда я сообщил Крис, что, кажется, я гей, ее молочно-голубые глаза задумчиво потемнели, и она сказала: «Знаешь, дорогуша, будь я в твоем возрасте, тоже бы захотела попробовать». Она не обняла меня, не стала меня утешать. Она отнеслась к этому как к чему-то малозначительному, на что я и надеялся. Я рассказал ей о парне, с которым встречался. «Похоже, он душка», — сказала она. После чего мы принялись накрывать на стол — вот-вот должны были подойти остальные игроки.
Летом туристы-натуралы, как им и положено, нередко забавляются, глядя на более экстравагантных представителей населения. Часто можно увидеть, как кто-нибудь фотографирует свою мать, платиновую блондинку в джинсах и «рибоках», с воодушевлением обнимающую за плечи мужчину, одетого под Шер. Прошлым летом в Вест-Энде я встретил трансвестита, флаерившего для шоу («флаерить» — чисто провинстаунский неологизм, который означает раздавать флаеры, рекламирующие шоу, часто надев при этом карнавальный костюм, чтобы привлечь больший интерес). Упомянутый мужчина, великан с ресницами, как у Минни-Маус, в голубом парике-улье, благодаря которому он стал ростом почти в два с половиной метра, стоял перед онемевшим от удивления мальчиком лет четырех. «Ладно, — сказал мужчина в парике. — Но это в последний раз». Приподнял парик и показал ребенку свою короткую стрижку. Мальчик зашелся в приступе смеха. Мужчина вернул парик на место и был таков.
Большая, беспорядочная группа приезжих, эмигрантов, туристов, владельцев летних домов и прочих почти полностью, во всех смыслах, кроме географического, отстоит в Провинстауне от более оседлой жизни людей, которые здесь родились, — в основном это потомки португальских иммигрантов с Азорских островов. Когда в середине 1800-х в связи с развитием нефтедобычи китобойный промысел был упразднен, Провинстаун превратился в рыбацкую деревню, и среди населения стали преобладать португальцы, семьи которых на протяжении столетий ловили рыбу. До недавнего времени они процветали, но теперь воды, омывающие Провинстаун, опустели, и многие американцы португальского происхождения живут в нескольких небольших анклавах в дальнем конце Брэдфорд-стрит. Наиболее зажиточные из них управляют большинством предприятий, требующих круглогодичного пребывания: нефтегазовыми компаниями и банками, магазинами и аптеками. Вот как в своей книге 1942 года «Время и город», единственной известной мне книге о Провинстауне, описывала их Мэри Хитон Ворс: «Смуглолицые прохожие, красивые темноглазые девушки, обожающие пестроту, — они расцвечивают улицы своими яркими платьями и смехом», — и, полагаю, это был комплимент. Теперь эти «колоритные персонажи» — старая гвардия, традиционное население, самые досточтимые жители города. Одни и те же имена, некоторые из них англизированы более двухсот лет назад, снова и снова появляются на надгробных плитах на городском кладбище: Аткинс, Авеллар, Кабрал, Кук, Дейс, Инос, Роуз, Таша, Сильва, Сноу.
Звери
В месте с людьми в Провинстауне благополучно сосуществуют некоторые отряды животных. Это большой собачий город, где каждому известны жизненные привычки не только соседей, но и их собак (вот королевский пудель по кличке Дороти, вот черный лабрадор смешанной породы, известный как Люси, вот длинношерстная такса, принадлежащая дородному мужчине, который разгуливает по улицам в кафтанах), которых с той же вероятностью поприветствуют по имени, стоит им появиться на пороге магазина или кафе.
Провинстаун также может похвастаться впечатляющей когортой статных котов, как правило, белых с массивными черными отметинами, похожих на ожившие полотна Франца Клайна, потомков давно почившего пракота. Они по-мещански безмятежны — как будто им отсыпали часть привилегий, которыми когда-то обладали капитаны китобойных судов. Власть собак, в изобилии обитающих в Провинстауне, по крайней мере частично упразднена строго соблюдаемым даже на пляжах законом о поводках, навсегда низведшим их до статуса домашних животных. У каждой есть имя, каждая учтена — и каждая хотя бы отчасти унижена. Коты, куда более свободные и вездесущие, подчеркнуто независимы и расхаживают по улицам и пляжам с аристократической уверенностью. Они красавцы, эти коты. Тощие, хорькоподобные, пугливые особи в Провинстауне будто бы и не водятся — могу лишь предположить, что этих нервных костляков разогнали по задворкам и аллеям их более благополучные братья и сестры, холеные здоровяки с царственными головами и тяжелыми чувственными хвостами, которым нет дела ни до собак, ни до прохожих; которые иногда запросто могут вздремнуть посреди нагретой солнцем улицы.
Что же до диких животных, особое место в Провинстауне занимает процветающая популяция скунсов. Они здесь повсюду. Поскольку скунсы — ночные животные, при свете дня вы не увидите ни одного, но во время прогулки поздним вечером, скажем, после одиннадцати, когда улицы заметно пустеют, встречи с ними едва ли можно избежать. Хотя они преисполнены чувства собственного животного достоинства и щеголяют белыми полосками, сверкающими в свете фонарей, они не самые импозантные существа. В природе они пешеходы и мусорщики. Они бесцеремонно снуют туда-сюда по Коммершиал-стрит прямо в центре города и роются в отходах. Если вы оставите их в покое и пойдете по своим делам, они ответят тем же.
Местным собакам это известно, но заезжие псы, не будучи проинформированы о последствиях, часто преследуют скунсов, и, разумеется, стоит им загнать одного в угол, бурно радуясь собственным смелости и сноровке, случается худшее. Как-то раз летом мы с Кенни ужинали у друзей, и хозяйского скотч-терьера оросил скунс. Поскольку к тому моменту владелец собаки был слишком пьян и обдолбан, чтобы выразить хоть что-то, кроме смятения, мы с Кенни позаботились о ней сами, как могли. Мы слышали, что единственное средство поправить ситуацию — томатный сок, поэтому собрали весь томатный сок, имевшийся в наличии у соседей, хотя в ход пошли и кетчуп, и томатная паста, и томатный суп, поскольку нужного количества сока нам добыть не удалось. Мы поставили собаку в жестяной таз и вылили на нее все томатные продукты. Это сработало более или менее, но, могу вас заверить, вблизи вонь скунса не имеет ничего общего с той, которую вы могли слышать на шоссе. Это больше, чем зловоние. Это запах небытия. Мне на ум не приходит никакой аналогии. Не гниль, не сера, не аммиак; что-то неописуемо ужасное в своей собственной категории. Вдыхая, ты чувствуешь это на вкус. Чувствуешь, как оно просачивается в твой нос и легкие. Опыт был по-своему впечатляющий, но мне бы не хотелось пережить его вновь. Это было напоминание, самое действенное из всех мыслимых, что природа очень хороша в том, что она делает; что тот, кто выживает, заточен на это должным образом.
Если скунсы и коты — мелкая буржуазия Провинстауна, самые невозмутимые, слегка психопатичные, но все же уважаемые представители его фауны, прочие животные предпочитают держаться на незначительном, но ощутимом удалении. В дальних уголках можно время от времени встретить ярко-рыжую лису, как правило, замершую столь неподвижно — воплощенное
Отважные отряды енотов, опоссумов, а иногда и койотов передвигаются среди отбросов и объедков вечернего Провинстауна более скрытно, чем скунсы, но со все той же решимостью. Однажды поздним вечером прошлым летом, когда мы с моим другом Джеймсом пошли забрать оставленные где-то велосипеды, на лужайку перед универсалистской церковью из кустов вышел опоссум и остановился прямо передо мной. Он был молодой — не детеныш, конечно, но и уж точно не взрослая особь; короче, подросток. Он стоял буквально в шаге, смотрел на меня, и в его взгляде не было ни дружелюбия, ни страха. Казалось, ему просто любопытно. Он был бледно-серый, почти белый; лопатообразная голова, нос розовый, как ластик, и глаза — идеальные черные бусины. Мы уставились друг на друга. До этого я ни разу не заглядывал в глаза дикому зверю. Машинально, не задумываясь, я протянул руку и осторожно коснулся его макушки. Без панибратства. Это была попытка осторожного контакта — так можно пытаться продемонстрировать не столько дружелюбие, сколько сам факт своего существования инопланетянину. Это было глупо, необдуманно. Шкурка опоссума была грубой, но не неприятной, — как щетина у малярной кисти. Он не укусил меня, но прикосновение ему не понравилось; трогать его явно не стоило. И все же он не сорвался с места в ужасе. Он просто юркнул обратно в кусты, а я пошел догонять Джеймса.
Вест-Энд
Хотя сегодня Провинстаун представляет собой относительно упорядоченное скопление магазинов и домов, когда-то он был настолько зависим от моря и его всевозможных даров, что вполне мог сойти за одну из форм водной жизни. Первые сто лет своего существования, вплоть до начала XIX века, он не был разделен на улицы как таковые; немногочисленные дома и магазины строились на всяком клочке песка, который приглянется строителям. Выпотрошенную для засолки треску — в то время соленая треска была одним из самых прибыльных экспортных товаров Провинстауна — сушили на песке перед домами, а также развешивали на деревьях. Там, где обычно предполагаются сады, песчаные участки у большинства домов украшали китовыми ребрами и позвонками.
Почву в Провинстаун свозили на кораблях, приходивших за соленой треской из Европы и Южной Америки. Землю держали в трюмах для балласта, и местные жители охотно ее покупали, чтобы раскидать вокруг домов и впоследствии засеять. Прежде чем пуститься в обратное плавание, корабельные команды загружали трюмы камнями. Со временем это официально запретили, поскольку Провинстаун оказался до того оголен, что приливы начали вторгаться в дома, но к тому времени продажа грунта стала выгодным приработком для экипажей иностранных судов. Они продолжили продавать землю жителям Провинстауна, а по ночам таскали камни с берегов.
Провинстаун всегда делился на Вест-Энд и Ист-Энд. Начните прогулку в Вест-Энде и двигайтесь на восток. Вест-Энд традиционно был, в буквальном смысле, непарадной стороной железнодорожных путей. Когда в середине и конце 1800-х годов Провинстаун стал крупным китобойным портом, самым процветающим городом штата Массачусетс, железная дорога протянулась вдоль мыса прямо к пирсу Макмиллана, что в самом центре города, и китовый жир, кости и усы можно было грузить прямиком в товарные вагоны. (Те поезда давным-давно ушли.) Экипажи китобойных судов и рыбаки, рабочие, клерки и обслуга — многие из них были португальцами — жили к западу от железнодорожных путей. Те, что побогаче — капитаны китобойных судов, торговцы, дачники из Бостона и Нью-Йорка, — селились на востоке. Большинство из них никогда не ходило на запад от рельсов. Это считалось опасным, и уважающий себя член общества, решившийся отправиться в том направлении, мог преследовать лишь неподобающие цели.
Былое разделение на почтенных и презренных отчасти сохраняется, хотя теперь оно не так прочно связано с экономикой. В сравнении с Ист-Эндом Вест-Энд моложе, сексуальнее и чуть более склонен к шуму по ночам, хотя, по любым городским стандартам, он тихоня. Здесь больше геев. Пляж, куда мужчины отправляются заниматься сексом после закрытия баров, находится в Вест-Энде.
Вест-Энд, хотя и заселен столь же плотно, как и Ист-Энд, чуть более неотесан и куда более хаотичен. Дома здесь поразношерстнее, поскольку история района не столь благополучна и линейна. Можно сказать, что Вест-Энд, как к добру, так и к худу, в большей степени американизирован; отчасти он напоминает Вест-Эгг в «Великом Гэтсби», где жил Джей Гэтсби; здесь новоиспеченные, вновь прибывшие богачи втискивают свои загородные особняки меж чопорных коттеджей, переправленных с Лонг-Пойнта 150 лет назад. Ист-Энд, как и Ист-Эгг, где жила Дейзи Бьюкенен, в большей степени соответствует духу Кейп-Кода, здесь больше ценятся традиции, и живут здесь в основном те, чьи семьи владели своими крытыми дранкой домами со слуховыми окошками в течение пятидесяти, а то и ста лет.
В западной части Коммершиал-стрит стоит дом моего друга Джона Дауда, мой любимый дом в Провинстауне. Он расположен на излучине Коммершиал-стрит, образовавшейся в середине 1800-х, когда один особо упертый горожанин отказался переместить свою солеварню, чтобы обеспечить дальнейшую прокладку улицы (которая в то время называлась Фронт-стрит, то есть Передней улицей, а Брэдфорд — что вполне резонно — Бэк-стрит, то есть Задней).
Джон — художник-пейзажист. Свой дом, бывший в то время одним из бельм на глазу города, он купил десять лет назад, хотя слово «бельмо», наверное, предполагает нечто гораздо более отталкивающее. Этой старой, неряшливой постройке — алюминиевый сайдинг, выцветшая крыша из битумной черепицы — попросту не хватало характера или шарма, насколько ими может обладать дом. Будь это человек, он вполне мог бы работать на раздаче в школьной столовой — или санитаром в доме престарелых, таком, куда ни в жизнь не захочешь попасть; кто-то флегматичный и пустой, вызывающий сомнения в своей профпригодности; его форма не вполне чиста, его манера держаться наводит на мысль о состоянии выдохшейся скуки, до того запущенной, что любая сильная эмоция, пускай даже отчаяние, кажется, пошла бы ему на пользу.
Никто из моих знакомых не одобрял идею Джона купить это место, даже несмотря на низкую стоимость (никакой другой, по нашему общему мнению, она быть и не могла). Всех, кого я знаю, поразил тот дом, который Джон смог разглядеть под всем этим алюминием и битумом, в общей атмосфере безнадежного угасания. Оказалось, алюминиевый сайдинг отслаивается, по словам Джона, «как фольга от печеной картофелины», и это фактически помогло спасти старую деревянную обшивку, скрывавшуюся под ним. Джон заменил алюминиевые оконные рамы, какие можно увидеть в любой дешевой квартире, на переплеты с подъемными створками по шесть стекол в каждой, которые раскопал на блошиных рынках и под завалами, и вставил в них неидеальные, слегка волнистые стеклышки, придав этим окнам первоначальный, исторический вид. Он повесил ставни (тоже старые, из тех времен, когда строился дом), заменил крышу и пристроил заднее крыльцо.
Подлинный дар Джона как реставратора заключается в его уважении к процессу распада. В Провинстауне полно «обновленных» домов, которые, при всех благих намерениях владельцев, приведены в до того первозданный вид, что вполне могли бы быть частью «Кейп-Код виллидж» в Эпкот-центре. Джон тяготеет скорее к эстетике мисс Хэвишем[9], и его дом не только красив, но выглядит так, будто никто к нему особо не притрагивался последние лет сто.
Обычно летом кто-нибудь останавливается наверху, в одной из спален со старой медной кроватью и слуховым окном. Гостей, как правило, больше, чем один-два. Примерно так я представляю себе английские загородные дома, какими они были во времена Джейн Остин, — бесконечная полувечеринка с гостями, которые приходят и уходят, читают в саду или готовят какое-нибудь свое знаменитое блюдо, собираются за ужином, а после рассеиваются вновь. Один из гостей, начитанный муж и знатный повар, каким-то образом подзадержался здесь почти на четыре года.
В доме есть активно используемая музыкальная комната с механическим пианино и большим шкафом, до отказа забитым костюмами. К Джону можно прийти в своей уличной одежде и выйти оттуда султаном, солдатом Конфедерации или балериной с оперенными крыльями. Арочный проем, ведущий из библиотеки в гостиную, завешен тяжелыми бархатными шторами, которые время от времени способствуют салонным играм, представлениям или вечерам живых картин.
Если вы окажетесь в Провинстауне на День независимости, то найдете нашу компанию у Джона на крыльце — под огромным излохмаченным американским флагом с сорока пятью звездами[10], который он вывешивает каждый июль над входной дверью. Это одна из наших традиций. У нас есть гриль и большой запас хот-догов — любой желающий приглашается на хот-дог и стаканчик того, что мы сможем предложить, если вы такое вообще едите и захотите остаться ненадолго. Мы музицируем — очень нестройно и лишь до тех пор, пока раздражительный мужчина, живущий через три дома, не вызовет полицию, чтобы заставить нас умолкнуть, хотя, если вы успеете до прихода полиции, мы будем рады предложить вам барабан, саксофон, тамбурин или казу. Не беда, если вы не умеете играть. Мы тоже не умеем.
В одном из верхних окон, выходящих на Коммершиал-стрит, Джон поставил старый беломраморный бюст Шекспира, развернув лицом наружу. Особенно хорошо его видно поздней ночью, когда все наконец улягутся спать, и Шекспир посвечивает в темном окне, как маленькая луна.
Даунтаун
Если идти по Коммершиал-стрит с запада на восток, вскоре среди домов начнут проклевываться магазины и галереи. Добравшись до пересечения Коммершиал и Госнолд, вы окажетесь в эпицентре местной торговли. Во время туристического сезона вы также обнаружите, что толпа все сгущается и сгущается, а когда дойдете до ратуши, передвигаться по хоть сколько-нибудь прямой линии дольше, чем три-четыре шага подряд, станет невозможно.
Десятилетиями отдельные горожане ведут непрерывную борьбу за то, чтобы Коммершиал-стрит закрыли для транспорта, но, насколько я могу судить, этого никогда не произойдет. Коммершиал-стрит — улица с односторонним движением на запад, ее проложили 150 лет назад, задолго до того, как с конвейера сошел первый джип «чероки», и с тех пор не расширяли. Тротуар здесь только с одной стороны, и идти по нему бок о бок даже вдвоем довольно затруднительно. Будучи основной городской артерией, Коммершиал-стрит постоянно запружена пешеходами, людьми с колясками, велосипедистами, курьерскими грузовиками и неоправданно громоздкими американскими машинами.
Если вы куда-то спешите или, что хуже, опаздываете, толпа на Коммершиал-стрит может стать серьезным препятствием. Вы почти сплошь окружены туристами и зеваками. Они то и дело зачем-нибудь останавливаются. Им невдомек, что Коммершиал-стрит — это, вообще говоря, улица (и кто их осудит?), вот они и слоняются из стороны в сторону: пытаться проехать между ними на велосипеде (излюбленный и самый практичный вид транспорта в Провинстауне) — все равно что лавировать на космическом корабле сквозь пояс неповоротливых, но пребывающих в непрестанном движении астероидов.
Хотя здесь рады этим людям, от которых к тому же во многом зависит благосостояние города, рано или поздно толпы начинают раздражать местных жителей, особенно на исходе лета, когда улица, где сосредоточена их повседневная жизнь, становится непроходимой и вылазка в продуктовый за какой-нибудь мелочью может обернуться получасовым — а то и дольше — стоянием в очереди. Прогуливаясь по Коммершиал-стрит летним днем, не стоит принимать на свой счет, если кто-нибудь из горожан хмурится или ворчит, пытаясь перейти дорогу, чтобы купить газету либо пакет молока или, например, заглянуть на почту. Дело не в вас, не вас лично. Будучи туристом, вы подобны одному из факторов штормового циклона, приходящего каждый год, и местные чувствуют себя вправе, как кто угодно где угодно, жаловаться на погоду, осознавая, как знают все и повсеместно, что их чувства никоим образом не изменят положения вещей.
Почтовое отделение Провинстауна находится в западной части города. Много лет подряд в числе прочих там работала женщина (сейчас она, увы, на пенсии), писавшая стихи, и всякий, кто тоже писал стихи, был люб ее сердцу, причем качество поэзии роли не играло. Если вы говорили ей, что пришли отправить свои вирши в надежде на публикацию или грант, она забирала конверт в подсобное помещение и, прежде чем поставить штемпель, прижимала на удачу к своей обнаженной груди.
Насколько мне известно, в Провинстауне есть всего два места, где официально разрешено помочиться, ничего при этом не купив. Можно воспользоваться уборными в ратуше, правда, если там проходит какое-нибудь собрание, концерт или благотворительный аукцион, она будет закрыта на вход. С большей вероятностью можно попасть в общественный туалет рядом с парковкой у пирса Макмиллана: от ратуши это буквально в двух шагах.
Помимо прочих характерных особенностей, Провинстаун — одна из самых грандиозных фабрик слухов в западном мире. Натаниэль Паркер Уиллис, известный журналист XIX века, сказал более ста лет назад, что это место, где «нет секретов, где во всей округе есть лишь одна проторенная дорожка. В Провинстауне каждому известно, кто, когда и откуда вышел или куда зашел». Это по-прежнему так. Любой городок порождает немало сплетен, однако сравнивать подобные места с Провинстауном — все равно что противопоставлять семейные забегаловки «Макдоналдсу». Как правило, жители небольших городов вынуждены довольствоваться обсуждением редких внебрачных связей и выходок чьих-нибудь взбалмошных сыновей и дочерей, бесконечно обсасывая одни и те же подробности. Жизнь обитателей Провинстауна, как правило, гораздо более драматична, а отношения некоторых горожан с реальностью иначе как творческими не назовешь. В общем, здесь есть, чем поживиться, и разнообразие выбора поистине ошеломляет.
Мозговой центр провинстаунской сети сплетен — ступеньки у здания почты. Однако они были гораздо лучше приспособлены для досужих разговоров, прежде чем почтовые чиновники, обеспокоенные тем, что бездельники препятствуют входу и выходу посетителей, не переделали — иначе как явным злонамерением их поступок не назовешь — половину крыльца в совершенно ненужную цветочную клумбу. В ответ на это были образованы спутниковые станции сплетен, из которых особенно популярны выложенный брусчаткой дворик перед «Кофейней Джо» (той, что в Вест-Энде, а не ее двойняшкой на востоке[11]) и деревянная скамейка у магазина мужской одежды
Сезон сплетен длится от ранней осени до поздней весны. Летом, во время нашествия туристов, все слишком заняты, чтобы уделять должное внимание жизненным перипетиям соседей. Торжество кривотолков начинается в середине сентября и не утихает до самого июня. В течение относительно урожайного месяца кто-нибудь непременно уйдет к бывшему любовнику своего любовника, кто-нибудь напьется и расколошматит квартиру своего бывшего, кого-нибудь уволят при неясных обстоятельствах — дело, по слухам, будет как-то связано с сексом, наркотиками, а возможно, с тем и другим; члены недавно образованной театральной труппы устроят скандал с мордобоем, расформируются, а затем воссоединятся вновь, исключив того, кто, по их мнению, стал источником неприятностей. Встречи всевозможных групп двенадцати шагов осложняются тем, что на них приходят люди, не страдающие ни от каких зависимостей, но утверждающие обратное, чтобы внедриться в группу и разведать, что там происходит. Пока я писал эту главу о сплетнях, мне пришло несколько имейлов от моих провинстаунских друзей, которые считают своей обязанностью держать меня в курсе событий. В одном из писем говорилось о парне, который угнал машину на Коммершиал-стрит, врезался в автобус с глухими туристами, после чего залез в воду, полагая, что это собьет собак со следа. В другом письме речь шла о двух местных мужчинах, которые на такси подъехали к одному из банков, надели лыжные маски и, угрожая клеркам пистолетами, заставили их набить несколько мусорных мешков наличными, затем сели на два оставленных неподалеку велосипеда и вернулись с добычей домой, где их быстренько арестовали. Обе истории — правда. Я проверил.
Среди наиболее примечательных слухов, которые я слышал за прошедшие годы, могу выделить следующие:
Барбра Стрейзанд под вымышленным именем покупает дом в Северном Труро.
Элтон Джон хочет купить дом в Провинстауне, но ему ни один не нравится.
Провинстаун — одно из мест, отведенных для федеральной Программы защиты свидетелей, и многие из его невинных на вид жителей (насколько житель Провинстауна вообще может выглядеть невинно) сдали членов преступных синдикатов и были переселены сюда с новыми паспортами.
Джеки Онассис как-то раз заявилась в «Эй-хаус» с Гором Видалом и целым взводом телохранителей.
Также стоит отметить, что в городе всегда гостит какая-нибудь знаменитость, которую совершенно точно видели и опознали. На протяжении лет личности варьировались от Кевина Спейси до Мадонны, Элизабет Тейлор, Голди Хоун (как с Куртом Расселом, так и без него) и — неизменно — Барбры Стрейзанд. Единственная знаменитость, которую видел я сам, — это Джин Рейберн, бывший ведущий телеигры
Беседа, которая включает в себя сплетни, но не ограничивается ими, в Провинстауне ценится и широко практикуется. Местные жители словоохотливы и обожают всевозможные истории. Когда кто-нибудь из местных едет в машине по Коммершиал-стрит и видит друга, направляющегося куда-нибудь пешком или на велосипеде, то запросто может притормозить, чтобы поболтать с ним, не выходя из автомобиля. Если вы оказались в машине позади таких стихийных собеседников, пожалуйста, не жмите на гудок — разве что разговор продолжается бессовестно долго или вы спешите за антидотом, потому что случайно приняли яд. Это невежливо. Провинстаун — сложившаяся экосистема, и подобные уличные переговоры — одна из врожденных характеристик его жителей. Нетерпение или агрессия не считаются знаками личной важности, какими они являются в некоторых других местах. Любой, кто очень спешит, обычно воспринимается не как важная шишка, а просто как пришелец из более шумного, менее интересного мира, и его, скорее всего, проигнорируют.
Поесть и выпить
Провинстаун, безусловно, часть Новой Англии, края бугристых холмов и невысоких гор, поднимающихся из холодного океана, пригодного лишь для жизни ракообразных, кальмаров и некоторых наиболее выносливых и неприхотливых рыб: трески и луфарей, камбалы и окуней; рыб, тяготеющих к практичным формам торпеды или блюда; рыб с мощными челюстями, деловитыми тупоносыми головами и гладкими крепкими телами цвета пушечной бронзы, олова или коричневатого ила. Здешние земли не производят почти ничего нежного — ни хрупких тонкокожих фруктов, ни робкой зелени, испускающей дух при похолодании — почти ничего, что можно было бы съесть в сыром виде. Зато хватает клюквы и тыкв; в прохладных водах благоденствуют двустворчатые моллюски. Здесь хорошо тем, у кого имеется толстая кожура или скорлупа. Если Новая Англия изначально была домом для сверхъестественно решительных поселенцев, тех, кто приравнивает трудности к добродетели, то ее пуританские и кальвинистские корни очевидны и в рационе питания, обусловленном не только необходимостью выварить до мягкости то, что впоследствии будет подано на стол, но и тенденцией по возможности избегать любых специй, более выраженных, чем соль и перец. Когда одна моя знакомая переехала из Нового Орлеана в Бостон, однажды вечером, после очередной пресноватой и рациональной трапезы, она раздраженно выдала: «Заметь, регион назвали не Новой
Провинстаун славится свежими морепродуктами, и, как по мне, самые выдающиеся среди них — это моллюски и устрицы, доставляемые с приливных отмелей Уэлфлита, одного из соседних городов. Уэлфлитская устрица, особенно в холодное время года, божественна: упругая и безупречно солоноватая — сгусток океана на языке. Как-то осенью, несколько лет назад, когда я гостил у подруги, она вернулась домой ближе к вечеру с целым ведерком облепленных бурыми водорослями моллюсков и устриц, которых она насобирала на отмелях в Уэлфлите, и с огромным букетом диких ирисов, темных, как кровоподтеки, с тугими, основательными бутонами; они были до того не похожи на те бледные, недолговечные ирисы, которые можно купить в магазине, что было трудно поверить, будто это вообще одни и те же цветы. Выйти из дома, затеряться в пейзаже — и вернуться не только с ужином, но и с цветами для стола.
Тем не менее рестораны в Провинстауне не так изобилуют свежими местными морепродуктами, как того можно было ожидать. Столетие (а то и больше) избытка истощило прибрежные океанские воды, и внушительная часть того, что все еще можно выманить из воды, погружается в лед и отправляется в разные части страны. В городе осталось лишь два-три устричных бара, где вам действительно подадут моллюсков, извлеченных из песка поблизости. С жареными моллюсками дело обстоит проще, но хотя правильный клэм-ролл — хрустящие жареные моллюски с солеными желеобразными брюшками, подаваемые на жареной булочке для хот-дога — чудесен, вопросом точного происхождения и степени свежести моллюсков никто особо не интересуется. Кальмаров и гребешков — не подверженных угрозе исчезновения обитателей этих вод — по загадочным причинам трудно найти в местных ресторанах, а свежую треску с той же вероятностью, что и в Провинстауне, вам могут предложить и в Филадельфии, и в Нью-Йорке.
Хоть сколько-нибудь примечательная местная кухня, если таковая вообще существует, родом из Португалии. Наиболее распространенная в Новой Англии португальская еда сводится к супам и тушеным блюдам, всему тому, что можно варить на медленном огне, пока волокнистость или горечь не начнут сходить на нет. Капустный суп с кружочками пряной копченой колбасы — это скрепа, как и темные, тушенные в томатах кальмары, и всевозможная соленая треска. Некоторые живущие здесь португальские семьи по-прежнему сушат треску во дворах, разложив на земле или развесив на ветвях деревьев. Но и португальскую еду найти здесь все труднее, отчасти потому, что рестораны Провинстауна уже некоторое время тяготеют к стандартно-американской вычурности, которая, как правило, включает в себя ту же пасту и курицу, те же тунец, лосось и говядину, которые вы можете найти практически где угодно. В общем, лучше всего, находясь в Провинстауне, не тратить время на поиски исконно местных блюд и просто есть и пить все, что приглянется. Не стоит искать нечто редкое или основополагающее; вы не разочаруете домашних, если вернетесь из путешествия, не попробовав что-то знаменитое, произведенное в прибрежной пещере и выдержанное десять лет в водорослях, или нечто, найденное в верхних ветвях определенных деревьев специально обученными хорьками, или нечто, выделяющее смертельный яд, если только оно не собрано на пике полнолуния. Вы свободны.
Покупки
О казавшись в центре города, если только дело происходит не глухой зимой, вы увидите, как много всего там продается. Подобно любому туристическому городу, Провинстаун нуждается в покупателях, щедрых покупателях — они его средство к существованию. Тяга человека к шопингу, чего уж там, неизменна и универсальна, это одна из определяющих особенностей нашего вида, и я признаюсь в тошнотворной, но пылкой преданности поиску магических предметов среди валовой продукции цивилизованного мира. Мне так и не удалось полностью избавиться от чувства стыда за вещизм — будь я силен духом, обладай истинно поэтической душой, будь я героем истории, которую больше всего хотел бы рассказать о самом себе, разве не ходил бы я в художественные музеи, даже не помышляя о сувенирных лавках? — но я уже давно оставил надежду подняться над собственным стремлением отыскивать и приобретать. И что тут поделаешь, что тут скажешь: нам всем свойственно это непреходящее желание, тяга наживать добро, каждому хочется вернуться домой с золотым руном. Вот мы (те из нас, кому повезло) в наших домах, окруженные вещами, но большинство неизменно томится возможностью заполучить что-нибудь еще — раковину, кубок, золотую туфельку. Вот мы стоим перед мощами святого или окаменевшими костями мифического чудовища, потрясенные зрелищем, и в то же время гадаем, не ждет ли нас где открытка, или холщовая сумка, или снежный шар — что-то, что дополнит нашу бесконечную коллекцию
В каком-то смысле торговые предложения Провинстауна скудны (нормальную расческу, пристойные канцтовары или туфли к костюму придется поискать), а в каком-то — обширны и богаты. Сокровищ здесь навалом, хотя они и затеряны среди невероятного количества сомнительных товаров. Приобрести футболку с принтом котят в купальных костюмах, резиновую чайку на леске, уродливую бижутерию или кофейную чашку со своим именем здесь так же удручающе легко, как и в почти любом другом курортном городке. Провинстауну свойственны загадочные торговые наклонности, меняющиеся с течением лет. На протяжении довольно долгого времени здесь было около дюжины магазинов, торгующих изделиями из кожи, — в даунтауне примерно через каждые сто метров располагалась какая-нибудь лавка с развалами кожаных ремней, сумок и курток. Ассортимент в этих магазинах разнился не сильно — повсюду продавались различные вариации одних и тех же предметов первой необходимости: кожаные котомки и ковбойские сапоги, резные ремни с большими серебряными пряжками, плохо сидящие куртки среднего размера, из которых так до конца и не выветривался запах дубления. Впоследствии кожаные магазины постепенно исчезли, им на смену пришел столь же ошеломляющий переизбыток лавок, торгующих эзотерическими товарами для дома. Теперь купить здесь пару изящных итальянских мельничек для соли и перца или деревянные коробочки для саке так же легко, как когда-то было заиметь черную косуху с полудюжиной отверстий на молниях. Могу лишь предположить, что провинстаунские покупатели изменились вместе с эпохой и некая всеобщая фантазия о статусе «вне закона» была вытеснена идеей стильного домашнего процветания.
Также Провинстаун может похвастаться несколькими магазинами, до того важными для местных жителей, что я чувствую, что просто обязан рассказать вам о них подробнее. Все они героически открыты круглый год — как по будням, так и в выходные.
«Аптеке Адамса» уже больше ста лет, и до недавних пор это была единственная аптека в городе. Она пропитана старомодной версией душка, какой бывает в любой аптеке, — косметики и мазей в сочетании с еле ощутимым запахом припудренной чистоты. За прошедшие десятилетия она не сильно изменилась. Стены обшиты мазонитовыми панелями «под дерево», на столетнем дощатом потолке погуживают люминесцентные лампы. Это крошечная брешь, пробитая в настоящем, сквозь которую виднеется прошлое — не законсервированное, романтизированное прошлое фальшивых магазинов старины, но взъерошенная подлинность, основательно изъеденная временем и молью; прабабушка монолитных современных аптек, которыми изобилует Северная Америка. «Аптека Адамса» содержится в чистоте и благоденствует — на полках хватает товаров, упадком и не пахнет, — но в отличие от своих потомков с их стерильными поверхностями и безупречным освещением она не утратила знакомого всем нам ощущения беспомощности перед лицом смертельных процессов. Она явно жизнестойка и при этом тщедушна, и, хотя фармацевты отпускают здесь те же самые лекарства, которые можно достать где угодно, поверить в их целебные свойства почему-то труднее. «Аптека Адамса» относится к иному периоду в непрерывной истории целительства; у ее истоков — не магические механизмы, а деревянные конечности, отчаянные последние надежды, перемолотые в порошки при помощи ступок и пестиков, жидкости, предназначенные для смачивания носовых платков и вдыхания женами на грани нервного срыва.
Главная достопримечательность аптеки — неизменный барный уголок, который стоит здесь по меньшей мере с середины 1940-х годов. За стойкой попеременно дежурят пышногрудые, слегка угрюмые девушки, которые делают отличный фраппе (так в Новой Англии называют молочный коктейль). У стойки на мягких хромированных стульях постоянно сидят люди среднего или пожилого возраста, прожившие в городе большую часть жизни, а то и всю жизнь, одетые в свои собственные наряды (куртка из шотландки, яркая вязаная шапочка); обычно они потягивают жиденький кофе из конусообразных белых бумажных стаканчиков в коричневых пластиковых держателях. Гуляя по проходам, можно оглянуться и увидеть их лица в пожелтевшем зеркале за баром, под большими старомодными часами Бюлова с красной секундной стрелкой, большой, как дирижерская палочка, которая издает мягкий жужжащий звук, по мере того как исчезают секунды.
В Провинстауне есть несколько симпатичных продуктовых — «Эйнджел Фудс» в Ист-Энде особенно хорош, — но, будто бы этого мало, я храню нездоровую верность громоздкому A&P на Шанкпейнтер-роуд. В общем и целом этот магазин ничем не примечателен. Он построен на болотах — там, где некогда обитали цапли и мигрирующие стрекозы, теперь парковка и большой торговый центр в стиле старого Кейп-Кода, облепленный псевдодеревянным сайдингом и декоративными слуховыми окнами; молл состоит из банка, винного магазина и супермаркета сети A&P. По-хорошему, этот супермаркет следовало бы бойкотировать. И мне немного стыдно признаваться, что каждый раз, когда бываю в городе, я туда непременно захожу.
Моя преданность отчасти коренится в том факте, что большую часть времени я живу в Нью-Йорке, где подобные гигантские продуктовые практически неизвестны. Я закупаюсь в угловых магазинчиках и небольших гастрономах; не будь в Провинстауне A&P, я бы понятия не имел ни о том, сколько разновидностей хлопьев для завтрака производится в Америке, ни о полном ассортименте свиных субпродуктов. Но что для меня еще важнее, в этой стандартной продуктовой громадине, расположенной в Провинстауне, царит ощущение какого-то сюра. В летние месяцы здесь полно не только благоденствующих гетеросексуальных семей, для которых подобный магазин и предназначен, но и бучей, и мускулистых мальчишек в купальных шортах, разномастных гей-семей и залетных трансвеститов. Многие из кассиров, нанятых на лето, днем отпускают продукты, а по вечерам выступают в драг-шоу. На службе они бодры и расторопны, хотя и более склонны к сарказму, чем большинство кассиров в большинстве A&P. Вот они, стоят здесь каждое лето, пропикивают покупки и складывают их в пакеты, купаясь в люминесцентном свете — в том самом, знакомом каждому бестеневом свете, повсеместно заливающем большие магазины; это даже не столько свет, сколько нейтрализация всякой тьмы. Вот они, невозмутимо принимают наличные и отсчитывают сдачу, выглядят по большей части буднично — немолодые, неуспешные мужчины, как правило, подстриженные ежиком, как правило, с брюшком; с остатками блесток, искрящимися в волосах и под ногтями, со следами косметики вокруг глаз[13].
«Морские приблуды»
В «Морских приблудах» продаются в основном предметы одежды, однако на прилавках там может оказаться вообще все что угодно. Это хранилище позабытых, потерянных, излишних, необычных, ненужных и устаревших вещей. Я до сих пор ношу пижамные штаны в оранжево-черную полоску, которые купил там семь или восемь лет назад. У моего друга Денниса есть стеклянная бутылка с броской надписью «СОЛЯНАЯ КИСЛОТА» — подарок от меня, купленный там же.
Товары появляются и исчезают, хотя некоторые, кажется, поселились там навечно. Особо эксцентричные парки, шляпы и другие изделия лежат с тех пор, как я впервые приехал в Провинстаун двадцать лет назад, и по-прежнему отважно предлагают себя на продажу. Найти там что-нибудь, что стоит больше тридцати долларов, непросто, а средняя цена и вовсе не превышает десятки. На верхних, недоступных полках — беспорядочное нагромождение случайных предметов (детские машинки, вымпелы, груды древних шляп) и набор бронзовых бюстов американских президентов, как малоизвестных, так и легендарных, безучастно смотрящих вниз, подобно резным фигуркам святых. Магазин «Морские приблуды» всегда залит одним и тем же солончаковым желто-коричневым светом, внутри всегда стоит один и тот же запах, состоящий, насколько я могу судить, из плесени, пыли, человеческого маслянистого душка и чего-то невыразимого, что я могу описать лишь как дряхлость. Это музей попранных и неприметных, это
Оставаясь, уходя
Провинстаун — одно из лучших мест на свете, чтобы поздним вечером остаться дома. Даже летом ночи здесь, как правило, прохладны, а в течение остального года они варьируются от бодрящих до выстуженных. Провинстаун будто бы предназначен для чтения в постели; дома и гостиницы здесь, как правило, сохраняют достаточно строгое североатлантическое различие между внутренним и внешним. Внутри тепло, хватает света. Находясь внутри, мы создаем квадраты лампового света различных тонов белесоватого, желтого, янтарного, чтобы противостоять хаосу ночного неба, канадским ветрам, темному мерцанию залива. Те, кто бродит во мраке по устланным листьями дорогам, видят наши огни и чувствуют умиротворение.
Вместе с тем в летние месяцы Провинстаун — распутный карнавал, и пропустить его самые отвязные пирушки было бы сущим позором. По ночам в городе царит особый дух безрассудства, какой возникает там, где люди целиком и полностью готовы — жаждут — заняться тем, что не стали бы делать дома.
Ночная жизнь Провинстауна посвящена, как правило, блужданию по барам. Провинстаун может похвастаться несколькими весьма сомнительными барами для натуралов и куда большим количеством мест для геев и лесбиянок. Насколько мне известно, ни одному мужчине не отказывают в посещении женских баров — и наоборот. Это Провинстаун. Хотя, возможно, вы будете смотреться чужаком в «Погребе» — садо-мазо-гей баре, — если вырядитесь в лоферы и рубашку для регби, никто вас в дверях задерживать не станет.
Бары в Провинстауне не только появляются и исчезают от сезона к сезону, но переживают взлеты и падения популярности — тот, что был самым модным этим летом, следующим опустеет, а через лето снова станет невероятно посещаемым. Но есть один, который является неотъемлемой частью города, и он точно никуда не денется до тех пор, пока существует Провинстаун.
«Эй-хаус» (никто не называет его полным именем) в различных проявлениях стабильно существует с конца XVIII столетия. Здесь был отель, ресторан, кабаре и бар, иногда все вместе, а в более суровые времена он был широко известен своим лояльным отношением к пьянству, азартным играм и проституции. В пятидесятые, незадолго до своей смерти, здесь в течение недели выступала Билли Холидей. Он стоит в узком переулке, отходящем от Коммершиал-стрит — новоприбывшие отыскивают его не с первого раза. Вам нужен зазор между рестораном «Вореллис» и магазином «Кейп-Тип спортс».
«Эй-хаус» открыт круглый год. По вечерам заснеженных февральских будней, даже если внутри лишь несколько посетителей, в двух каминах постоянно горит огонь. Хотя я уверен, что его владельцы, как и все деловые люди, руководствуются вопросом прибыли, мне кажется, их решимость держать «Эй-хаус» постоянно открытым сродни филантропии.
«Эй-хаус» нисколько не изменился с тех самых пор, как я впервые побывал там более двадцати лет назад. Он был и остается этакой бурой берлогой; внутри в любое время суток царит подернутый сепией полумрак. Дискотечные огни на танцполе создают ореол более яркого коричневого цвета; по углам мрак сгущается до цвета кофе и темного шоколада, переходя в соболиную черноту. Одни и те же плакаты — Сара Воэн, Джо Даллесандро в «Мусоре», Кэнди Дарлинг, Дева Мария — висят там же, где висели всегда, как и веревки, пробковые поплавки и фонари — этакий неопределенный кивок в сторону морских корней «Эй-хауса». Малый бар, который ближе к Коммершиал-стрит — это отдельный гей-бар со своим входом. Танцпол — за соседней дверью. «Эй-хаус», как в барном, так и в дискотечном секторах, отдает мускусом, его стены и половицы пропитаны запахами пива и пота, а также мыла, которым смывают пиво и пот. Как это часто бывает со старыми барами, он напитан сексом и разочарованием — что-то влажное, попользованное; это точка в пространстве, где сходятся секс, оптимизм и разочарование. Все эти желания — по большей части неистовые, изнуряющие, несбывшиеся — ночь за ночью въедались в его стены, как запах пролитого пива. В «Эй-хаусе» можно отлично провести время, но во мне он всегда будил воспоминания об Орфее, спускающемся за Эвридикой в царство теней. Стоит удалиться от танцпола, в более темные глубины, как проявляется его потаенная сторона. Здесь не то чтобы неуютно — почему, в конце концов, средоточие стольких надежд и такой великой тоски должно вас радовать? — но он определенно населен призраками, как населены призраками поля сражений.
Летом, особенно по выходным, бар столь плотно забит красивыми мужчинами, что недолго предположить, будто красота — базовое состояние человека, и что ты сам, даже если считаешь себя красивым, поддерживал в себе эту иллюзию лишь потому, что ты — нормальный крепкий гусь, давно живший среди других гусей и лишь теперь оказавшийся в компании лебедей. Это место — не для слабонервных, и, к сожалению, красота, которой оно полнится, — не щедрая красота, которая вовлекает смотрящего, не та, которой обладают великие куртизанки, живописные полотна и старые здания. Скорее это красота, какую пестовали во Франции несколько столетий назад, когда накрытые столы водружали на плоты и несли их по улицам во время парада, а за этими столами сидели аристократы, поглощая щедрые обеды с фарфоровых тарелок, чтобы простой люд мог мельком увидеть роскошь, обычно недоступную взорам.
Как по мне, лучше всего в «Эй-хаусе» вне сезона, когда большинство других баров в городе закрыты и каждый, кто ищет подобие веселья, направляется прямиком сюда. Женщины и мужчины, геи и натуралы. Физическая красота, сулящая тайные мучения страстей, все же появляется, но редко — как и положено красоте, — и люди на танцполе, судя по всему, рады, что они свободны от всепоглощающего желания, что они могут просто потанцевать.
Хотя законы штата Массачусетс позволяют барам работать до двух часов ночи, в Провинстауне требуют, чтобы они закрывались в час — из уважения к горожанам, нуждающимся во сне. Многие из тех, кто бывает здесь летом, в особенности геи, имеют обыкновение тусоваться допоздна. У себя дома многие не отправляются в бары
«Спиритус» — переоборудованный коттедж, где продают пиццу и мороженое, примерно в пятистах ярдах к западу от «Эй-хауса». Он работает до двух ночи, и когда закрываются бары, все идут туда, вне зависимости от того, хотят ли они пиццы и мороженого. Летними ночами в июле и августе буквально тысячи людей собираются на Коммершиал-стрит перед «Спиритусом» между часом и двумя. В подавляющем большинстве это мужчины, женщин значительно меньше. Некоторые мужчины, все еще мокрые от пота после танцев, не надевают рубашек; на некоторых — кожаные чапсы[14], под которыми ничего нет. Некоторые из них в женских платьях, и, если вам повезет, там будут Сестры-Шляпки — два недвусмысленно усатых джентльмена неопределенного возраста в одинаковых платьях, которые шьют себе шляпы, по пестроте убранства превосходящие рождественские елки и лишь едва уступающие им в размерах. Дорожное движение на улице не перекрывается — затравленные копы изо всех сил стараются проредить толпу, когда проезжает машина, — и если вы в достаточной степени безумец или извращенец, чтобы ехать по Коммершиал-стрит в этот час, трансвестит-другой запросто может запрыгнуть на капот вашего авто и пропеть арию из мюзикла, пока вы тащитесь мимо. Пожалуйста, не прерывайте выступление. Вас благословляют.
Это вакханалия желаний, крупнейший в мире фестиваль лоботрясов. Здесь вполне возможно, если вы относитесь к определенному типу людей и прожили определенную жизнь, столкнуться с кем-то, кого вы последний раз видели в средней школе в Акроне. Здесь можно внезапно и беспросветно влюбиться, ну или вам просто может перепасть на одну ночь. А можно и пиццы просто поесть, поболтать с приятелем-другим и отправиться домой на боковую.
Этот час в «Спиритусе» — в прямом смысле то, к чему вела ночь. Некоторые, включая меня, часто пропускают поход по барам и в час ночи отправляются прямиком к «Спиритусу». Бывало, теплыми ночами я лежал на пороге дома напротив «Спиритуса» с разношерстной компаний друзей, болтая и смеясь, иногда положив голову кому-нибудь на колени, пока мы все не поднимали глаза и не осознавали, что уже почти три часа и вокруг практически никого нет.
Когда «Спиритус» закрывается, толпа начинает рассасываться, но летом улицы никогда не пустеют полностью. Мужчины бродяжничают ночь напролет — кто пешком, кто на велосипеде. Медлят у чьих-то дверей, сидят на ступеньках затемненных магазинов, идут на узкий пляж за отелем «Боут слип», где происходит то, что называется «швартовкой хера», впрочем, не только это, — или возвращаются оттуда. Поздней ночью Провинстаун, конечно, целиком про секс, но разнузданность, царящая в барах и в течение часа в «Спиритусе» более-менее сходит на нет. Провинстаун после двух часов ночи — это, с одной стороны, маленький городок, отправившийся на боковую, а с другой — лабиринт истомы. Секс стелется над притихшими улицами, подобно одеялу; просто гулять или крутить педали безо всяких намерений вступить в телесный контакт — уже сексуально; можно просто наблюдать, слушать и дышать солоноватым ночным воздухом, напоенным желанием. В этот поздний час, когда большинство огней погасли, видно еще больше звезд, а с волнореза продолжает звучать тягучая нота туманного горна. Мужчины, которые разговаривают друг с другом, делают это тихо — что можно ошибочно принять за почтительность. Время от времени где-нибудь кружит чайка, такая белая на фоне звездного неба, и до самого рассвета слышится мягкое шуршание велосипедных шин.
Поделиться книгой: