Пробуждение

– НЕПРАВДА! – громко кричит он и бьет ладонью по столу. Мое сердце подпрыгивает от страха. Но когда Фарран продолжает, он выглядит слишком усталым.

– Чтобы ты наконец-то поверила мне раз и навсегда, я позволю тебе погрузиться в мои чувства сейчас.

– Фион! – Ошеломление отражается во взгляде Каллахана.

Столько раз я хотела сделать это!

Но когда я сейчас смотрю на директора, меня душит страх. Я впиваюсь ногтями в юбку школьной формы. Лицо Фаррана такое же спокойное и мирное, как озеро в прекрасный летний день, но у меня безумное предчувствие, что лох-несское чудовище скрывается под этими водами. Дыши, Эмц! Используй этот шанс. Внезапно я ощущаю покалывание на коже головы.

– Эмма, я никому не позволял этого. Пожалуйста, давай! Я хочу, чтобы ты, наконец, поверила мне.

Я сосредотачиваюсь на его глазах и медленно погружаюсь в их металлическое сияние. Это сильно отличается от первого раза, помню стены и холод. Сейчас я стою на поляне. Теплые лучи солнца щекочут кожу. Чувствую симпатию. Спешу, пытаюсь найти ложь в темных зарослях леса, прежде чем он передумает.

– Твой отец никогда не говорил мне, что нашел твою мать. По уважительной причине. Я бы никогда не позволил ему реализовать планы, – мягко говорит Фарран.

Ничего. Никакой лжи. Как такое может быть? Солнечные лучики следуют за мной сквозь ветви, как будто они хотят заманить меня обратно на теплую поляну. Но я продолжаю искать. Там что-то есть, я чувствую это! В этом месте должно быть что-нибудь! Но куда бы я ни свернула, все дороги ведут обратно к свету.

– А что касается Овенса, я понятия не имел, давал ли ему указания твой отец. Я думал, что он и Дин были стойкими, лояльными воронами, которые расскажут мне все, что они узнали об отступниках.

Я снова блуждаю по поляне. Черт, где она спрятана? Он умен, но не сможет скрыть ложь от ныряльщицы! Ведь я сейчас слилась с его чувствами. Но все, что он говорит и думает, похоже на правду.

– Я не знал, что Дин хотел убить Джареда в Хеллоуин, чтобы скрыть свой поступок. Даже то, что он думал, что может переплюнуть тебя в моих глазах. Забавно!

Еще один шаг, и я снова на поляне. Правда. Все. О боже! Вместо ненависти за мое предательство я все еще чувствую его тепло и симпатию. Ни намека на гнев. Мой живот сводит от боли.

– Эмма, поверь, ты мне как дочь.

Солнечный свет ярко сияет и обжигает, как пылающее железо на моей коже. Я задыхаюсь и выныриваю.

Что-то мокрое течет по моим щекам. Смущенно утирая рукавом пиджака слезы с глаз, я ловлю взгляд Каллахана.

У него удивленное выражение лица.

Он смотрит на Фаррана со смесью радости и открытого восхищения. Прежде, чем я задумываюсь об этом, его черты сглаживаются.

– Ты наконец поняла, что предала единственного человека, который всегда оставался честен с тобой, поддерживал тебя и заботился о тебе? С самого начала я знал, что ты недостаточно сильна, чтобы быть вороном. Так что я был против общения с Эйданом. Ты недалекая и эгоистичная, как твоя мать. Мне хотелось помешать Эйдану принять ту же судьбу, что и у твоего отца.

Мне нужно время, чтобы подавить острое чувство вины по отношению к Фаррану и осознать слова Каллахана.

– Моя мать сбежала и растила меня в одиночку, чтобы отца не обвинили в предательстве. Что в этом эгоистичного?

Отец Эйдана поднимает брови и жестом обращается к Фаррану. Я икаю. Что здесь происходит?

– Все хорошо, Джеймс, – вздыхает Фарран, – я просто хотел бы найти другой путь. Ты знаешь, как сильно она любит свою мать. Посмотри на меня, Эмма.

Я не хочу смотреть на него до тех пор, пока стыд и вина ожесточенно сражаются в моей душе. Но Фион ненавидит бессилие. И вдруг мне определенно хочется доказать ему, что слова Каллахана неверны. Когда я поднимаю голову, несчастный взгляд Фаррана убивает меня.

– Катарина оставила твоему отцу прощальное письмо, прежде чем покинула его. Я попросил у него копию, потому что был так горд, что, по крайней мере, у нее хватило смелости рассказать правду о себе и Ричарде Монтгомери, пощадить его. Это была маленькая победа, что не все мои уроки были напрасными.

Он тянется к куртке, вытаскивает помятый лист бумаги и передает его мне через стол.

* * *

Якоб,

мои родители погубили себя из-за меня.

Я не могу и не буду описывать свои чувства. Но я сожалею об этом очень сильно. Мне не стоило верить речам Ричарда. Он хотел переманить тебя от Фаррана, и я должна помочь ему с этим планом. Поверь мне, я никогда не любила тебя так, как следует. Но ты мне нравишься, и мне не хочется, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Оставайся у Фаррана. Прошу у него прощения. Он знает, что я виновата во всем. Скажите ему, что я клянусь никогда никому не рассказывать о воронах. Я исчезну и начну новую жизнь вдали от воронов и соколов. Пожалуйста, не пытайся найти меня.

Я только оставила бы тебя.

Мне жаль,

Рина.

Якоб

Правда

– Ты… действительно в это верил? – прошипел Монтгомери, и его взгляд переместился с пожелтевшего мятого клочка бумаги.

Дыхание Якоба стало быстрее. Почему он наконец не признает этого? Ему известно, что если он хочет спасти свою дочь, то должен пожертвовать всем ради этой единственной цели.

Гордостью, самоуважением, жизнью.

Хотя бы раз нужно быть честным!

– Послушай, Монтгомери. Мы решили не ворошить прошлое, – слышно надвигающееся рычание в его голосе. Тихо, Якоб. Он нужен тебе.

Но прежде чем он сможет контролировать свое бешеное сердце, его поразит удар посередине груди. Секунду он таращится на руку сокола, которая крепко прижимает последнее письмо Рины к сердцу – пальцы сжимаются, как будто не хотят отдавать.

– Ты самый наивный тупица, которого я когда-либо встречал! Если бы я не позволил Рине увидеть тебя в тот вечер! Твой вздор…

Он не идет дальше.

Как будто его тянут невидимые нити, Монтгомери откидывается назад и приземляется с глухим ударом в кресло за ним, так быстро, что летящий на пол лист даже не успевает его коснуться.

С возмущенным криком Филлис и Патрик вскакивают. Последний угрожающе поднимает руку и показывает указательным пальцем, – еще одна выходка такого рода, Макэнгус, и ты можешь копать могилу в Килкулли[1].

Прежде чем он может что-либо ответить, глава соколов кряхтит в кресле.

– Твоя глупость превзошла все ожидания.

– Ах? – сердцебиение Якоба успокаивается. Он наклоняется и берет письмо Рины, которое знает наизусть.

– Я недооценил Фаррана, – говорит Монтгомери измученно. – Конечно. Снова и снова. Ты…

– Небеса! Поймайте большого ворона в капкан! – Он встает и потирает спину.

Надеюсь, у него остались синяки!

– Фарран убил ее родителей.

Что? Узкое лицо матери Рины вспыхивает в памяти Якоба, ее глаза сверкали от восторга, когда она говорила о Фарране. Ее тело лежит на кровати. Невероятно!

– Рина ушла, потому что считает, что виновна в смерти своих родителей. Ты заставлял ее притворяться, что она влюблена в меня? – его голос сочится сарказмом.

– Верно!

– Хорошо, я знаю, что вы, мантики, склонны не только предсказывать будущее, но и говорить головоломками. И все же, выражайся яснее.

Ему не нравится улыбка на лице Монтгомери. Это улыбка истового крестоносца, который заносит меч, чтобы вонзить его в сердце неверующего.

– С величайшим удовольствием, Якоб.

Перед ним записка со стихотворением Шекспира, которую он нашел на столе вместе с прощальным письмом Рины. Монтгомери размахивает им перед лицом Филлис.

– Когда я написал это, Фил?

Она выглядит напряженной, а ее скрещенные пальцы слегка дрожат. Взгляд ярких глаз мечется от него к Монтгомери. Это была возможность высказаться, прежде чем строить какие-либо совместные планы.

– За неделю до того, как я покинула школу, – сказала она Якобу, – мой жених Деннис тайно встретился с соколами в Дублине, и Ричард узнал, что Фарран слышал об этом и собирался предупредить меня, – она цитирует содержание предостережения наизусть:

– Горе ждет невесту,

которой причинил боль этот конфликт.

Это его честь, его слава и мое сообщение.

– Во время моего отсутствия Фарран обыскал комнату, и они нашли письмо Ричарда. Ты знаешь, что случилось после этого! – Ее тон меняется, Якоба поражает ненависть в голосе, окатывающая, как струя холодной воды. По крайней мере, она держала себя в руках дольше других. – Тогда я думала, что ты суешь нос не в свое дело, Якоб.

С шипением он выдыхает воздух и выглядит серьезно.

– Нет. Подумай, Филлис! Тогда бы я знал содержание письма! Клянусь тебе, в ночь, когда умерли родители Рины и она сбежала, мне впервые довелось прочитать эти строки. Фион… – Он закашливается и смотрит на Монтгомери. – Фарран никогда не показывал мне, что ты послал Филлис. Я знал только о письме с заговором. – Холодная дрожь пробирает Якоба, когда он вспоминает слова Фаррана. – Он объявил, что ты был в доме до нас, обнаружил тела родителей Рины и послание, после прочтения письма рассердился на Рину и меня, потому что мы ушли, оставив одну только бумажку. Угрожал, что хочешь отомстить мне, – главарь соколов горько смеется, – как будто мне было до тебя дело! Я четко и ясно сказал Рине, что не потерплю твоего присутствия. Мне несложно было бы предоставить ей убежище, но не вам вместе. Я не святой, Макэнгус. Ни сейчас, ни, конечно, тогда.

Его слова не имеют смысла, если только…

– Нет! – шепчет он. – НЕТ!

Но Монтгомери этого недостаточно, чтобы вонзить меч в его грудь. Его следующие слова все меняют.

– Ты наконец понял это сейчас? Она просто написала всякую чушь и убежала, чтобы защитить тебя от Фаррана! Вот почему Рина не пыталась связаться с тобой, когда поняла, что беременна. Должно быть, он угрожал убить тебя, если вы покинете Sensus Corvi вместе. В качестве доказательства он убил ее родителей. И Рина не могла рассчитывать на меня, потому что я, эгоистичный и обиженный, думал только о своих чувствах к ней и отказывался помочь!

Темные пятна пляшут перед глазами Якоба, и паркет внезапно начинает изгибаться. Только когда лицо Эммы вспыхивает в памяти, он вспоминает, что нужно дышать. Задыхающийся, он цепляется за стул и садится.

– Я не могу в это поверить! Ты действительно все время не догадывался, как сильно она тебя любит!

Голос Патрика снова зажигается яростью и возвращает ему жизнь.

– Никакой жалости! Все, кроме этого!

– Как насчет твоей проклятой мантики? Почему ты не предвидел и не уберег Рину вовремя? – говорит Якоб главарю.

– О, ты хочешь сделать меня козлом отпущения? Нет, Якоб. Это не так-то просто. Я долго нес свою часть вины и не возьму твою на себя! Моя мантика в порядке, но нужно сосредоточиться на человеке, о котором я хочу узнать. С того момента, как Рина отреклась от меня и сбежала, пришлось избегать и мыслей о ней. Я не мазохист!

В темных глазах сокола появляется мука.

– Как долго можно препятствовать твоему дару? В Библии Фаррана…

– Забудь это! Ни один знаток мантики, которого знает Фарран, никогда не достигал контроля над ясновидением. Можешь ли ты хотя бы представить, насколько бесчеловечно, когда в голове мелькают мысли, которые не хочешь видеть? Будущие происшествия, на которые редко есть возможность повлиять? Я стараюсь освоить это с тринадцати лет.

Мгновение они смотрят друг на друга, как два голодных волка, ожидающих подходящего момента.

– Хм, может, нам лучше оставить это в прошлом и взглянуть на чудесное будущее, – разочарованный голос Филлис прорезает тишину. Ее слова сопровождаются нелепым фырканьем Патрика. Монтгомери медленно кивает, не сводя глаз с Якоба.

– Лучше так. В противном случае я должен буду беспокоиться обо всех людях, за которых совестно этому типу, начиная с Рины.

– Мы оба! – шипит Якоб, и голубые глаза сверкают, как прозрачный лед. – Если бы ты помог нам сбежать или хотя бы попытался поговорить со мной о Рине, все не зашло бы так далеко! – Якоб поднимает письмо Рины. – Потому что, когда я прочитал это и увидел тела ее родителей в доказательство, у моей ярости остался только один путь: выследить всех, кого я считал виновными!

– Я думал, что ты всегда целился в нас, соколов! – Глаза Монтгомери расширились от удивления. – Зачем ты выпустил своих следопытов?

– Верно. Раньше вы интересовали меня лишь отчасти. Конечно, я был расстроен, когда наши люди перешли на сторону чужака, и, конечно, я боролся с вами, когда происходили нападения. Но моя специальность – запугивать людей бизнеса и политики, которые не хотят сотрудничать с Фарраном.

– Ну, это делает его немного симпатичнее, не правда ли, Рич? – цинично добавляет Патрик Намара.

Якоб расстегивает пуговицы воротника.

– Иди паси овец, Намара. Нет, тебе лучше присоединиться к баранам, прямо сейчас! ТЫ такой безобидный!

Большими шагами, сжав руки в кулаки, крепкий ирландец несется к Якобу.

– Ты смеешь меня…

Стул рядом с Якобом трещит в воздухе и оказывается между ними так быстро, что Патрик почти врезается в него.

– Ты стала быстрее, Филлис. Фаррану это совсем не понравится.

– Эй! Так вы, мужчины, любите разговаривать? С меня хватит! – С алыми щеками она стоит рядом с Патриком, и Якоб задается вопросом, краснеет она от гнева или по иной причине. – Теперь, когда мы выяснили, что все еще пылко ненавидим друг друга и каждый из нас виноват, может быть, нам следует позаботиться о том, чтобы вырвать Эмму из когтей Фаррана?

Стул падает на пол и опрокидывается. Монтгомери поднимает бровь.

– Но мы, мужчины, хотели этого с самого начала, дорогая Филлис!

Эмма

Первый день в школе

Тепло и солнечно.

Я лежу под одеялом с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить.

В моей пустой голове раздаются крики и слышится яркий звон разбитого стекла. Голос Фаррана звучит напряженно, когда он приказывает Каллахану немедленно вызвать школьного психолога. Столы и стулья хаотично двигаются, ударяются о белые стены, расшибаются. Интересно, нападут ли соколы снова, пока Фарран не применит свою силу. Они окружают меня бетонной стеной. А потом я понимаю, что он блокирует мой телекинез.

Тихо, Эмма! Перестань! Немедленно! Все будет хорошо.

Договорились?