Помоги проекту - поделись книгой:
Как только люди осознают, что обе стороны имели веские причины вести себя так, как они ведут — то на социальном плане конфликт фактически побежден. Его могут решить, преодолеть, или хотя бы локализовать, но самое главное — он уже высвечен и назван по имени. Чем более сложно осознать, зачем так себя ведет вторая сторона, и чем легче предположить, что «они просто нелюди какие-то, больные ваще», тем менее вероятно, что противоречие будет зафиксировано. Поэтому конфликт фактов чаще всего применяется писателями для разгона, для демонстрации характеров персонажей, для описания общей канвы происходящего, но не становится основой всего текста. Мелко. В принципе, конфликтами фактов можно увесить какой-нибудь более глубокий конфликт, чтобы герои увязали, можно идти от этих легкораспутываемых конфликтов к тому «да как получилось-то, что ты веришь газете „Убьем всех людей!“?» … и так далее. Но если вы намотали трехэтажные внутрисемейные дрязги с убийствами, а в конце окажется, что всему виной неправильно прочтенная записка, и
Методы
Противоречие состоит в разнице алгоритмов, применяемых к ситуации
С каждой следующей ступенью предмет конфликта становится все менее очевидным. Методы действий — то, что каждый участник считает само собой очевидным (а иные действия — подозрительными и, возможно, вражескими). То, что само собой очевидной может быть, даже на одних и тех же данных, совсем разная программа действий — еще надо додуматься. Надо иметь опыт такого расхождения. Надо видеть признаки того, что другой пользуется другими методами. Если опыта нет — действия второй стороны выглядят необыкновенно неверными, неконструктивными, а! А ведь точно! Наверняка предательскими!..
Вот, скажем, Денетор и Гэндальф — очевидные союзники в вопросе того, как относиться к ратям Мордора. Но вопрос, как распорядиться кольцом Саурона, мгновенно разводит их по разные стороны баррикад. Цель у них — одна, выжить и победить. Факты, которые они рассматривают, тоже в основном одинаковые (Саурон — монстр, Мордор — могуч, кольцо — суперталисман, людей от кольца корежит), но вот методы, им привычные и каждому из них интуитивно очевидные, сильно отличаются. Денетор — глава воюющей страны и мыслит дивизиями, фуражом, концентрацией войск и упреждающими ударами. Методы Гэндальфа гораздо ближе к методам современных тайных агентов и в основном опираются на тонкое знание местной истории и физической антропологии. Будь у двоих стратегов время, силы и взаимное доверие для того, чтобы медленно, пошагово обсудить различия своих методов, их плюсы и минусы, их соответствие и несоответствие ситуации… Но хороший, годный для сюжета конфликт тем и отличается, что возникает в ситуации, когда времени нет, силы на исходе, а доверия и сроду не ночевало. Жертвами конфликта методов становятся не только Денетор, но и сыновья Денетора, и спасти из них удается только одного.
Но методы, применяемые персонажем, легко выявляются в продолжительном наблюдении. Методы достаточно сильно следуют из постоянных практик участника конфликта («в какой логике он обычно себя ведет?»). Таким образом, и достаточно наблюдательный читатель, и обладающий каким-никаким интеллектом герой вполне способны понять, где уже сложилось противоречие методов, и где надо ходить осторожно, с величайшей дипломатичностью, а куда лучше вовсе не соваться, до момента, когда случится возможность обсудить эти расхождения не на острие атаки, а в холодке и с закуской (и запасным выходом на всякий случай). Ниже, когда мы будем обсуждать треугольник ABC как удобный шаблон формирования персонажа, мы еще раз обсудим, как закладывать в текст конфликты, связанные с стереотипами действий и мышления участников.
Цели
Противоречие заключается в том, что ведущие совместную деятельность участники желают получить от нее разные результаты
Волшебный по силе и далеко идущим последствиям бемц образуется, когда всплывает наружу вот что — некоторые участники взаимодействий оперировали одними и теми же фактами. Действовали одними и теми же методами. Но уже глубоко в процессе, при изменении граничных условий, оказалось, что они имеют разные цели!
«В отделе работают четверо сотрудников. Анна рассчитывает на повышение, зная, что вскорости одна из начальниц должна уйти на пенсию. Валентине удобен график работы и соцпакет, включающий детский сад в соседнем здании. Игорь безнадежно влюблен в Анну. Петр доволен тем, что служба позволяет иметь свободный доступ к материалам, нужным для его хобби. Внезапно шеф заявляет о необходимости рывка в течение месяца, обещая в итоге хорошую премию…» Ну или возьмите любой сюжет с групповым квестом. Ситуация идет вразнос именно потому, что мотивы нахождения всех остальных в деятельности каждый строит, разумеется, по себе. И изменение деятельности рассчитывает по типу своих мотивов. Но, что еще важнее, в таких ситуациях люди полагаются на уже состоявшиеся партнерства и строят дальнейшие планы с учетом этих партнерств. И вот тут-то!..
Понятно, что могут быть стартово заявлены разные цели, да еще и несовместимые (красные против белых, наши против фашистов и т. д.) Но вот беда, открытые взаимоисключающие цели — это ситуация не конфликта, а антагонизма (они нас или мы их), а мы же договорились изучать конфликты. И сюжетообразующего эффекта ситуация «Сенегал хочет забить португальцам, а португальцы хотят забить Сенегалу» не даст. Цели должны КАЗАТЬСЯ общими на основе единства общего контекста, общих задач, общих эмоций — но общими неожиданно не быть. В принципе, читателю как раз можно это несовпадение продемонстрировать заранее — пожалуйста, пусть читатель видит, как недопонимание наворачивается, создает ловушки и ведет к бедам — кто нам мешает нагонять саспенс. Но вот героям это несовпадение должно быть на старте совершенно неочевидно.
Сложность этого уровня предмета конфликта для мирного разрешения заключается в том, что мы редко проговариваем, даже сами с собой, конечные истинные цели каждой деятельности. Под «получить диплом» может лежать «чтобы мама отвязалась», под «выйти замуж» — чтобы «Маринка сгорела от зависти», и так далее. Истинные цели могут быть куда низменнее, чем признаваемые, или могут не соответствовать социальным нормам («не хочу быть путаной, хочу библиотекарем!» или «не хочу быть победителем Трои, хочу жить на Итаке и любить Пенелопу»), что тоже не стимулирует их осознание. Но даже честно признавшись самому себе, чем именно занят, нормальный герой не будет объявлять свои цели всякому встречному-поперечному. Цель может быть конкурируемой (много нас таких, а Елена Прекрасная одна), может быть незаконной, аморальной… А может, герой просто понимает, что вываливать свои чаяния всем подряд — опасно… И опять же, чем выше фоновый антагонизм системы, тем меньше вероятности как-то прояснить противоречие, и тем больше вероятности, что герои в нем запутаются и наломают дров — а читатель будет за них _волноваться_. Что нам, собственно, и требуется.
Ценности
Противоречие состоит в том, что участники общей деятельности имеют разные приоритеты
Чем сложнее осознать, в чем отличие картин происходящего, тем сложнее понять, почему другой человек ведет себя не так, как мы себе представляли. А ценности — это вообще очень трудно осознаваемые факторы. В сущности, одни и те же вещи и события в зависимости от ценностей человека будут в его представлении по-разному освещены. Что такое «наследство»? Это «ооо, деньги!» или «о боже, член семьи умер!»? Что такое «секс»? Это «хо-хо, отрыв», «на 15 раз больше, чем Васька» или «блин, опять эти галеры»? Осознать этот фильтр сложно, объяснить очень сложно даже в мирной, располагающей к откровенности обстановке. Влияние на поведение ценности, особенно терминальные, оказывают сильнейшее.
Но тут нужно сделать маленький экскурс в вопрос того, какие вообще ценности бывают. Вы, скорее всего, сейчас вспоминаете что-то из школьного обществознания про финансовые, материальные, эмоциональные и духовные ценности — так вот, забудьте эту ерунду. Один и тот же букет цветов может быть финансовой ценностью для того, кто привез его продавать, эмоциональной для той, которая его получила и духовной для тех, кто нашел его засушенным в бабушкином сундуке, и поди улови все переходы.
Для нас важно два способа группировать ценности.
— Ценности положительные и отрицательные. То есть, некие данности, за которые мы согласны и желаем платить — за первые, чтобы они были (например, богатство); за вторые — чтобы их не было (например, мучительная болезнь). То есть, когда мы говорим о ценностях, и их влиянии на поведение людей, надо учитывать еще страхи и опасения. Для конфликта они — золотое дно! Объектов боязни, быть может, и вовсе нет! И герой прилагает массу сил, чтобы их и дальше не было! Но логика его действий понятна, только если знать об этих страхах. А если не знать — большинство персонажей Стивена Кинга выглядят крайне нелогичными а порой и асоциальными типами. Станешь тут асоциальным, когда у тебя бука под кроватью, хотя тебе уже сорок.
— Второй способ разделять ценности — на инструментальные («это мне надо для того, чтобы…») и терминальные (=«окончательные», то есть самые-самые глубинные). Терминальные ценности нужны низачем. По отношению к ним вопрос «для чего?» вызывает недоумение. Терминальных ценностей очень мало, в зависимости от излагающего автора — от пяти до семи. Примерно, это «быть живым», «любить», «быть любимым», «безопасность и благополучие любимых» и «чтобы было интересно». Все инструментальные ценности, в конечном итоге, сводятся к какой-нибудь из терминальных (если долго задавать вопрос «зачем?» А за тем, чтобы Б, Б затем, чтобы В, В обычно уже для чего-нибудь терминального, редки цепочки длиннее 5–6 звеньев).
Подлостей в этой системе сразу несколько. Во-первых, для множества социальных ролей иметь страхи и опасения неприлично (а кто будет бубнить «Зима близко», тому отрубят голову). И обсуждение отрицательных ценностей блокируется. Да и часть положительных может быть блокирована! «Ты епископ, какое тебе „любить?“ Бога люби, ересиарх начинающий». Во-вторых, многие инструментальные ценности так занимают своих носителей, что те забывают о собственно том, для чего им инструмент («развелся, потому что пропадал на работе и игнорировал жизнь семьи, много работал, чтобы семья была в благополучии»). На восстановлении и прочищении осознания системы ценностей клиента — не на изменении! Только на уяснении! — сделали себе хороший продолжительный гешефт многие поколения психологов, и многие еще сделают. Проветрить себе в этом смысле голову самостоятельно — достаточно тяжелая задача, и если нет психолога, персонажу обычно нужны много времени на размышление и аббат Фариа. Ну и само собой, если люди не очень хорошо понимают, как этот вопрос работает в их собственных головах, удачно спрогнозировать, как это устроено в голове соседа — очень трудная задача. Человек, способный по поведению просчитать систему ценностей собеседника, нами воспринимается как мудрый, хитрый и опасный.
Ну и наконец, коротенький список терминальных ценностей у каждого человека проранжирован по-своему. Кто-то с чувством «вот так оно и надо» отдает душу за други своя — если пункт «благополучие близких» у него стоит выше, чем «быть живым», кто-то за то, чтобы быть любимым, отдаст и жизнь и свободу, а кому-то внезапно нужно, чтобы было интересно.
Вспомним короткий разговор почтенного хоббита Бильбо с бродячим волшебником. Точнее, одно развернутое высказывание господина Бэггинса, осознавшего, с кем разговаривает.
В этом высказывании для опытного этнографа и антрополога Гэндальфа проявляется ключевой для дальнейшего сюжета момент. Господину Бэггинсу ОЧЕНЬ важно, чтобы было интересно. Но ему никак нельзя в этом признаваться, уж не то, чтобы к этому открыто стремиться — ведь он же _почтенный_ хоббит! То есть социальное положение господина Бэггинса не удовлетворяет его ведущей терминальной ценности — тому, о чем господин Бэггинс не позволяет себе даже мечтать.
Гэндальф ухмыляется в бороду, еще немножко дразнит хоббита и рисует на его двери знак. Он нашел то, что искал. Мы не знаем, со сколькими хоббитами он безуспешно побеседовал на тот момент, но знаем только то, что его поиск окончен. И, собственно, в дальнейшем сюжете становится очевидно, что мудрец не ошибся.
Однако, если вы или тем более ваш персонаж — не Гэндальф, и уровень прозорливости у него пониже, скажем, среднехоббитский, то внезапность и непредсказуемость того, как некто убегает из дома с гномами даже без носового платка, дают примерно понять, насколько тяжелыми для урегулирования являются ценностные конфликты. Поведение того, кто выпал из средней местной нормы, НАСТОЛЬКО не укладывается ни в какие рамки, что вернувшегося из странствий господина Бэггинса _нормальные_хоббиты_ не сразу признают им самим, и всю оставшуюся жизнь считают чокнутым.
Строить сюжет на конфликте ценностей увлекательно, но непросто — надо суметь и показать читателю, как выстроены приоритеты героя, и не сделать это слишком очевидным образом, и понять, почему эти приоритеты не являются тем, чего от героя ждут. Просто так, потому что нам хочется, чтобы герой был особенный и его не понимали — не выйдет. Латентный авантюризм господина Бэггинса был тщательно обоснован автором. Но об этом мы подробнее поговорим дальше, в разделе про треугольник АБС.
Вовсе не обязательно для сюжета брать один предмет конфликта. Как вы можете видеть, даже в одной-единственной межличностной системе может быть напихано бешеное количество противоречий — от мелких до достаточно серьезных. Жизнь изобилует такими ситуациями, и в тексте читатель ожидает отсутствия одномерности проблем. Более того, большинство хороших сюжетов развивается в сторону усложнения предмета — казалось, что просто не совпадают показания двух свидетелей, а потом как полезло, как полезло! Напротив, если на старте заявлен конфликт целей или ценностей, а разрешение его предлагается сличением фактов — читатель будет чувствовать себя обманутым «замах-то на рубль, удар на копейку…» Вообще, в целом, конфликт к концовке текста должен быть решен. Можно оптимистично, можно трагично — но нельзя с понижением сложности. Лучше загадать простую загадку и элегантно разрешить ее, чем намотать три тома пророчеств и сновидений, а потом убить Эмгыра, Мильву и всех остальных спутников Цири в одной перестрелке. Важно помнить также, что последовательность конфликтных событий не приводится в состояние «нещщитова» разрешением того (может быть пустякового) конфликта, с которого все началось, разматывать и преодолевать придется всё по отдельности — и почему в кузнице не было гвоздя, и кто отвечал за своевременную замену подков, и почему не было сменной лошади, и как так вышло, что командир не назначил себе заместителя на крайний случай, и как поступить с командирами пехоты, сбежавшими при виде разбитой конницы, и как выгнать оккупантов из города — тоже придется решать отдельно.
Так что персонажи, которые докопались откуда все началось — все равно стоят перед необходимостью разгрести и убрать все, что навалилось на первопричину сверху. Скучно им не будет.
Сторона конфликта
Все те, кто разделяют общий способ видеть и объяснять конкретную ситуацию, оптом называются стороной конфликта. Сторон, обычно, две. Редко — три, и почти всегда большое количество сторон означает, что мы попросту имеем дело с несколькими конфликтами на одной территории.
Однако, сторона конфликта — это не единое, плечом к плечу, объединение. Если конфликт не межличностный (Вася против Пети), то даже не все, кто относится к стороне конфликта, могут сразу осознать свое участие.
В минимальной комплектации вся сторона конфликта состоит из СУБЪЕКТА — то есть из индивида, информированного о факте конфликта и активно в нем участвующего. Минимум один субъект в каждом открытом конфликте есть. В латентном и это необязательно (автомобиль из Франции и автомобиль из Англии уже въехали на ла-маншский мост и разогнались, но ни один водитель понятия не имеет о действиях другого). Участник, который или еще не знает о конфликте, или знает, но не имеет никаких ресурсов повлиять на события — ПАССИВНЫЙ участник.
Сама концепция пассивного участника очень важна в конфликтологии. Конфликт не нужно лично организовывать, не нужно быть виновным хоть в чем-то, он на отлично может сам к вам заявиться. В жизни понимание этого момента дает хорошую защиту от стереотипа «короткая юбка» (если с тобой случилась фигня, наверное, ты ее как-то призвал), а для автора это свобода от необходимости обосновывать, что ж такое герой совершил, что с ним начали приключаться приключения. Ничего не надо заранее совершать. Достаточно ненароком оказаться в «нужном времени в нужном месте», например в Хиросиме в 1945 году.
Конечно, роли субъекта и пассивного участника — динамические! Утром 22 июня 1941 года боец Тарасько — пассивный участник (не знает о уже существующем конфликте, не прилагает для его существования никаких усилий, не имеет возможности вмешаться); к вечеру 23 июня, приложив усилия и обретя винтовку — субъект; раненый в голову в бессознательном состоянии попав в плен — опять пассивный; участвуя в побеге военнопленных и нападая с лопатой на охранника — снова субъект.
Кому-то проще выйти в субъекты, кому-то сложнее (например, на вашу деревню напали, а вам полтора года от роду). Однако, мы знаем довольно много способов выцарапаться в субъекты, если есть действительно большое желание: выжить и стать свидетелем; просто выжить и сохранить имеющийся способ понимания ситуации; не выжить, но оставить свидетельства; не выжить, но стать примером действий. Анна Франк, Януш Корчак, Садако Сасаки не сделали ни одного выстрела, но их влияние на итог конфликта только увеличивается. Выживший в Холокосте еврей, который танцует со внуками на руинах Аушвица — тоже субъект конфликта, хотя очень долгое время его роль вынужденно была пассивной.
Соответственно, когда автор демонстрирует нам, как у персонажа появляются возможности более или менее безопасно отсидеться в пассивной роли, а персонаж все ползет в сторону субъектности; или, напротив, всеми силами уклоняется от реального участия в конфликте — это дает читателю много информации о персонаже. «Друг познается в беде, а важная деталь — на вибростенде».
Что важно. Для внешних наблюдателей и противоположной стороны конфликта видима только субъектная часть конфликта. Чтобы кроме вражеской армии осознать присутствие каких-то там нонкомбатантов — это надо сделать усилие, провести разведку, обдумать и т. д. И в детективе, и в остросюжетной драме можно многое сделать с сюжетом, просто ставя героя перед фактом того, на кого ЕЩЕ, кроме непосредственно видимого противника, влияют его действия.
Есть ли еще невидимые части стороны конфликта? Да, есть. Это группы поддержки. С ними проблема следующая — на старте конфликт их вообще не касается. И никто не ожидает их участия. Но, благодаря общности каких-то взглядов с одной из сторон конфликта, или благодаря возникшей по какой-то причине солидарности — совершенно внешние люди вдруг могут вложиться своими ресурсами. Если этих ресурсов окажется много — ход конфликта может измениться очень круто. См. последние интернетные истории о том, как общественность внезапно нанимает адвоката, дает убежище, помогает с оформлением документов каким-нибудь на вид нересурсным и беспомощным людям, конфликт с которыми, казалось бы, одно удовольствие. А вот внезапно не всегда.
Однако, с момента вложения сил группа поддержки начинает восприниматься второй стороной как часть стороны конфликта («ах, так вы с ними!!!»). Это один из механизмов самораспространения конфликта — каждый, кто хоть немного в него вложился, уже внутри, и от него зависит только, выбрать пассивную или субъектную позицию. Море сюжетов начинается с того, что ни о чем не подозревающий герой вмешивается во вроде бы очевидную ситуацию, на уровне «подобрать мячик и отдать детям», а уже действующие участники большого конфликта немедленно начинают рассматривать его как нового игрока на поле, со всеми проистекающими последствиями.
Еще полезно знать, что каждая отдельная группа поддержки руководствуется своими собственными соображениями и может иметь массу несостыковок с другой группой поддержки в том же конфликте. Во время суда по делу Иванниковой-Багдасарьяна (женщины, заколовшей водителя-насильника) с плакатами поддержки Иванниковой возле суда стояли феминистки и русские националисты и смотрели друг на друга с баааааальшим недоумением.
И еще группа поддержки может желать не вашего благополучия, а неблагополучия второй стороны. Энты помогли хоббитам не столько потому, что хоббиты няши, и тем более не из сочувствия к Гондору и Рохану, а потому, что Саруман наломал дров. На основе совместного причинения гадостей общему врагу может сложиться дальнейшая дружба (хоббиты+энты), а может и не сложиться (Англия и США+Советский Союз), в меру имеющихся уже у этой системы противоречий.
Все ресурсы стороны конфликта, которые владельцы ресурсов готовы ввалить в конфликт, чтобы отстоять свое видение ситуации, называются силой стороны. Технически, открытый конфликт есть сличение сил сторон, у кого оказалось больше — тот и победил. Но важной, не всеми замечаемой оговорочкой является «которые владельцы готовы ввалить». Ресурсы, которые участник конфликта имеет, но не хочет тратить на именно этот конфликт, тут не помогут. Понятно, что с эскалацией конфликта и нарастанием антагонизма участники часто меняют свое мнение о том, чем можно пожертвовать ради победы, но чаще все же «все ресурсы, что есть у стороны» — это гораздо больше, чем «все ресурсы, которые пойдут на конфликт». А как узнать, кто даст в этом аукционе больше? Увы, только реальной проверкой — открытым противостоянием. Но вот незадача — ресурсы в конфликте сгорают. И поэтому масса сюжетов связаны с выяснением, кто что имеет в прикупе, что думают их и наши союзники, какие танки настоящие — а какие — надувные, насколько силен боевой дух противника и нет ли возможности его подиспортить. Конфликт вроде бы есть, и есть антагонизм, но все держат ровные, умеренно дружелюбные лица, и только сплетники бегают туда-сюда, дорого продавая информацию. Пока не наступит уверенность, что вторая сторона кинет в топку заведомо меньше ресурса — к открытой стадии переходить опасно. И если лежащее в основе конфликта противоречие дает хоть как-то дышать — то участники стараются подождать с бомбежкой. Но, конечно, не всегда это возможно, бывает и так, что от открытой конфронтации уже не отвертишься, и ресурсы, союзников и данные о союзниках врага приходится собирать уже сражаясь: см. историю Рихарда Зорге.
В итоге, обдумывая ваш конфликт, вы можете подцепить к нему, кроме активных участников, с каждой стороны еще и заложников ситуации, и добровольных помощников, и молчаливых саботажников, и просто носителей конкретной картины мира «Васька-то прав!», что даст вам возможность сильно разнообразить фабулу по одной и той же проблеме. Еще полезна возможность вложить описание картины происходящего не в уста самого героя, а выдать читателю через каких-нибудь сочувствующих или запустить спор о трактовках происходящего в диалог колеблющихся. Но, опять же, никто не мешает автору посадить героя в камеру-одиночку и двигать весь сюжет на внутриличностном конфликте, и пусть у него там субличности бьются. Выбор инструментов зависит от цели.
Участник конфликта он же персонаж, и что мы о нем знаем
Участник конфликта может быть всей стороной — а может крошечной точкой в супернациональном конфликте. Но даже если автор описывает самое гигантское зарубалово, межгалактическую войну или Бородинское сражение — все равно внимание читателя нужно удерживать фигурами главных героев — то есть отдельных персонажей. И то, как персонаж вовлекается в конфликт, то, как он в нем себя чувствует и понимает, зачем в конфликте остается и почему выбирает те или иные шаблоны действий — надо обосновать. Ну, хотя бы знать для себя.
И для этого нам пригодится метод, который в западной конфликтологии называется «треугольник ABC» (в немецкой традиции он немножко отличается от американской версии, и между Европой и Соединенными Штатами нет согласия о том, кто изобрел этот треугольник первым, Митчелл или Галтунг)
В практической конфликтологии этот треугольник используется как фрейм анализа участника конфликта. Вот некий реальный человек, как-то угодивший в конфликт. Что мы должны о нем знать, чтобы понять его действия?
У автора нет под рукой реального человека, которого нужно расспрашивать и изучать. Но персонаж — тоже человек, и его можно изучить тем же самым образом. В некотором смысле персонаж даже удобнее, потому что живой человек может соврать или умолчать, а уж персонажу от прямого вопроса автора не увернуться.
Обратите внимание — у живого человека мы можем видеть только пункт В, и судить можем только по нему (за очень небольшими исключениями, но о них ниже). Персонажи друг у друга тоже видят только пункт В, и тоже вынуждены строить на нем предположения «где ж он вырос, и
А — аттитюды (психологический термин, гуглится), они же шаблоны, стереотипы, предустановки. Все (уже готовые) способы понимать ситуацию и действовать в ней, которые ваш персонаж получил 1. в детстве при воспитании, 2. в юности от тех, кого он в те годы уважал, и 3. сам сформировал в ходе опыта. Хотите невероятно милосердного королевского палача или невероятно бойцовую маленькую девочку — продумайте, какие события, обстоятельства, влияние каких людей позволили вашим персонажам стать такими. Не исключено, что ни слова из обдуманного не войдет в текст, или войдет что-нибудь типа «вот мой учитель декапитации тоже не любил пить чай с сахаром». Но самому автору чрезвычайно полезно знать, как герой сформировался. Чем более вы продумаете основы его мыслей и действий, тем правдоподобнее любые его дальнейшие действия будут выглядеть. Заложите туда пару-тройку бомб, которые по ходу сюжета рванут у героя в голове («Уважай старших, но решай сам»; «почтение к дамам, но мужчина не должен слышать слова нет»; «тому, кто тебе помог, отплати добром, но эльфам смерть» и тд и тп). Да, аттитюды вовсе необязательно должны быть логичны и систематизированы! Герой даже не обязан хорошо их осознавать (если это не условный гэндальф). Очень много сюжетов и историй основаны на том, что герою для решения внешнего конфликта приходится начать с того, что разломать собственные ненужные и мешающие аттитюды — найти и обезвредить врага в самом себе, и, внезапно, внешние враги часто и в подметки не годятся внутреннему. В целом операции по оптимизации аттитюдов, выявленных в процессе конфликта, полностью совпадают с тем, что в литературной традиции принято называть «приключения духа», ну а «приключения тела» — отсутствие внутренних изменений героя, борьба только вовне. В принципе, увлекательный сюжет обычно совмещает и то, и это, но действительно опытный автор может долго стоять и на одной ноге. Выбирать, в любом случае, вам.
В — поведение (behavior), то есть собственно, действия и реплики персонажа. Убеждения и действия не обязаны идеально совпадать! Если люди врут, почему нельзя врать персонажам? Да и несогласованные убеждения могут прорываться в поведение в любом удобном автору порядке. Но вот в чем ключевое отличие живых людей от героев истории. Чем герой занят, что в его поведении важно — то автор в текст и вставит, а что неважно, то и нет. Герои «Гаргантюа и Пантагрюэля» посещают сортир чаще, чем все персонажи всего жанра фэнтези вместе взятого. И это, в частности, значит, что автору полезно уметь не описывать не значимые события в жизни героя. Не значимые для чего? Для проявления образа. Если героиня, расчесываясь, думает важную мысль или просто расчесывание — важная часть ее образа (она такая щеголиха, и мнит о себе и своей внешности) — тогда пусть она делает это пафосно и в кадре, как Луиза Пойндекстер. Если это неважно — пусть она просто всегда будет аккуратно причесана, по умолчанию, или взъерошена, или лыса — что вам там от нее нужно, но расчесываться в тексте не нужно. Это хорошо видно по прозе Симонова — многие герои за всю эпопею «Живые и мертвые» ни разу в кадре не пульнули в сторону немцев, и ощущение работы войны создается через совершенно другие действия. Кто-то тащит раненых, кто-то переобувается, у кого-то болит зуб. Позвоните тому-то. Его только что убили. Кххххх… Кто заместитель? Звоните ему. Есть, что поесть?
С — третий пункт, контекст (context) или противоречие (contradiction). Лично мне симпатичнее немецкая версия про контекст, кто хочет версию Митчелла, она есть в интернете. Какие внешние события сопровождали и влияли на поведение персонажа в конфликте? Какие были дополнительные, привходящие относительно конфликта, обстоятельства? О чем он параллельно волновался? Болело ли что-то? Короче, что было у персонажа во время конфликта, кроме конфликта? Понятно, что маститые авторы такие вещи продумывают и придумывают интуитивно. Но пока еще станешь маститым автором! А героев и героинь, у которых явно ни мамы ни папы, ни собаки ни кошки, во всем родном городе ни одноклассника ни коллеги — все мы встречали, и вы помните, как это скучно. Чем больше на персонаже его жизненного контекста, тем он объемнее, глубже, правдоподобнее. И само собой, никто не заставляет автора пихать все, что он знает о персонаже, в текст. Не надо жадничать, пусть оно лежит. В случае успеха ваши дети опубликуют ваши заметки и генеалогические древа персонажей — и обогатятся. А сейчас достаточно того, что логика действий персонажа, и логика его предубеждений с хорошо проработанным контекстом будет более связной. Треугольник — не зря именно треугольник, а не список из трех пунктов; каждая вершина его связана с двумя другими и влияет на них.
С этого момента видно, что у персонажей, имеющих хоть чуточку разный опыт, с легкостью могут разойтись и методы (они же аттитюды действий в социальной среде), и цели, и ценности. Разойтись, и при этом каждый из персонажей будет считать именно свой набор очевидным, нормальным, естественным, само собой разумеющимся. И только персонаж, которого вы хотите показать умным, должен уметь задумываться о том, что его картина мира не обязательно разделяется всеми подряд, и даже, возможно, вызвана его личными обстоятельствами. «Знаешь, я вообще блондинкам не доверяю. Но, может, это мне так в жизни не везло»
Думаю, к этому моменту все уже вспомнили такой литературный прием, как флэшбэки. Да, именно они, а еще сплетни третьих лиц о прошлом персонажей, особенные вещи, хранимые персонажами, всякие претензии к персонажам от их близких — это все прекрасные методы прояснить читателю уже готовые, сформированные аттитюды персонажа. С контекстом проще — он происходит сейчас, ему только и надо дать время в кадре. Милейший пример тому есть в фильме «RED», где агент-убийца, зачищая территорию ликвидированного, параллельно по мобильнику разговаривает с женой о том, что надо купить домой и как надо подсуетиться в связи с грядущим детским утренником. Зачем автору самому рассказывать о психологически невыносимом детстве героя? Пусть мама преследует героя в турбоскайпе криками о том, как он сломал ей жизнь. Читатели сделают выводы сами.
Динамика конфликта (тысячу лет враждовали эльфы и гномы, но тут…)
Вот сейчас важная оговорка. Динамика конфликта вовсе не является динамикой сюжета. Соотносятся они примерно как движение морских волн и движение корабля по ним — то есть связь, конечно, есть, но вовсе не прямая.
Но что же нам нужно знать об этих волнах?
Во-первых, на старте конфликт всегда невидим. Обратите внимание на цифры — это, условно, «баллы землетрясения». Когда они меньше нуля — это значит, что в систему можно добавлять неустойчивости, но она все равно еще сколько-то времени сохранит стабильность.
Противоречие УЖЕ есть. Может быть, даже с момента объединения системы («молодожены и не подозревали, что имеют принципиально разные взгляды на рецептуру сырников»), или с каким-то текущим изменением системы. Но любой проблеме нужно время хотя бы для того, чтобы ее зафиксировали как таковую. А в случае конфликта — чтобы убедились, что проблема не случайна, что она имеет постоянный характер, а главное — что часть вовлеченных в проблему людей почему-то совершенно не разделяет естественный (то есть наш) взгляд на ситуацию.
А главное, даже если кто-то уже и наткнулся на несостыковку и даже понимает, что это не разовая ситуация — в дело вступают могучие силы — лень, инерция мышления, надежда на то, что проблему решит кто-то другой и страх того, что первый озвучивший проблему будет считаться ее виновником. Да и вообще, может быть, рассосется?
Так что первые главы конфликт может быть вообще не виден, или виден только читателю — и пусть читатель трясется, наблюдая, как ходят птички весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий. Кидать конфликт гущей и с первого же абзаца можно — но надо понимать, для чего, и тогда неудачность первых попыток его решения надо будет обосновывать (если вы не добиваетесь того, чтобы читатель чувствовал себя намного умнее персонажей).
И даже когда вроде бы все уже поняли, что надо что-то предпринимать, те участники ситуации, по которым противоречие бьет меньше (а то и дает несправедливый выигрыш), предпочитают делать вид, что все в порядке — а если есть механизмы принудить к тому же всех остальных, то и вообще отлично. И чем больше в контексте механизмов принуждения, чем больше фонового антагонизма — тем меньше шанс на то, что противоречие можно будет порешать на уровне «Марья Семеновна, нас с вами в одну аудиторию во вторник в 11–30 поставили, давайте сходим в бюро расписания вместе, разберемся? А то они меня слушать не хотят!»
В социологии медленное накопление нерешенных и нерешаемых конфликтов называется социальной напряженностью. И чем больше по населению конфликтов, отжатых в молчание, тем более душное и мрачное впечатление производит социум. Чем больше бенефициары этой системы стремятся сохранить статус-кво, тем больше они предпринимают мер по сбросу негатива, накапливающегося у остальных участников, куда-нибудь вниз. «Давайте ведьму сожжем?» Еще хорошие методы — изгонять козла отпущения (это не шутка, была такая традиция на самом деле), декриминализовывать семейное насилие и системно отказываться принимать к рассмотрению дела об изнасилованиях, издевательству над животными и школьному буллингу. Пока гнев благополучно сливается вниз, верхи могут спать спокойно.
На семейном и любом другом микросоциальном уровне это работает точно так же, плюс еще смещенные конфликты («когда у человека плохо дома, он дерганый и на всех орет на работе» и т. д.). На уровне внутриличностного конфликта как самому безответному достается имммунитету (привет, психосоматика), на уровне группы внезапно оказывается, что обязательно нужен аутсайдер, которого всяк может напинать, когда с души рвет. Думаю, большинство читающих эти строки не нуждаются постоянно в ком-нибудь живом, на котором можно было бы сорвать злость и отчаяние — но скорее всего, очень многие через так устроенные сообщества проходили.
Напряженность может висеть, клубиться и копиться долго, особенно если механизмы принуждения к молчанию хороши, а метод выделять аутсайдеров, на которых можно срывать зло — общепринят и привычен.
Но в какой-то момент (заранее никто, никогда не может предсказать — в какой) планка падает. Обычно это случается по принципу «соломинка сломала шею верблюда» — по какому-нибудь внешне пустячному поводу, который вдруг, внезапно, взламывает все устоявшиеся шаблоны, и те, кто терпел-терпел, терпел-терпел, вдруг массово чувствуют, что все равно терпеть дальше бессмысленно, так дальше нельзя, что мы, собственно, теряем, кроме своих цепей?… Или даже еще проще, у доведенного до ручки человека отщелкиваются рамки воспитания, он выскакивает из машины с топором и бежит обрубать зеркала тому, кто достал его бибиканьем в общей пробке. Ситуативная личная вина и мера реакции на нее оказываются несопоставимы — о чем могли бы свидетельствовать дворянские дети, попавшие под пугачевщину или французскую революцию. Могли бы, если бы остались живы.
Вот эта точка, после которой наличие конфликта отрицать нельзя — называется инцидент. Обычно представители бенефициаров (то есть те, кому статус-кво был на пользу) начинают винить того, кто неадекватно резко отреагировал. «Хорошо же все было, ну чего ты начинаешь?», и пытаться сводить весь конфликт к инциденту:
— Ваш ребенок отлупил Борю.
— А почему?
— Ну, мы посадили их за одну парту, а Боря, вы же знаете, любит всех трогать за лицо.
— Зачем же вы посадили за одну парту ребенка, который всех трогает за лицо, и другого ребенка?
— Ну, ваш мог бы и потерпеть! А вам нужно извиниться перед бориными родителями!
— Почему?
— Ну, я же вам сказала — ваш сын его отлупил!
Поделиться книгой: