Со звездой на ниточке

— Сначала познакомьтесь с нами получше, — предложил человек, — возможно, вы все-таки обнаружите какие-нибудь недостатки.

Румяная компания тем временем решила провести остаток дня в манере, уже знакомой обоим землянам.

— Хотелось бы познакомиться с какими-нибудь занятиями другого рода, — сказал Этто, — где это можно сделать?

— Я вас отведу, — вызвался румяный.

Трио немедленно отправилось в дорогу; помахивающий тросточкой Этто с румяным человеком ушагали вперед, в то время как Аз с тяжелым рюкзаком на спине вскоре отстал и, потея, плелся сзади. И только он собрался открыть левый глаз (просто чтобы не потерять из виду этих двоих), как, не успев еще закрыть правый, увидал им группу деревьев и несколько прыгающих под ними фигур.

— А недурно прыгают, — проворчал Аз. — Хотел бы я попрыгать не хуже их, да и свой рюкзак раз и навсегда задвинуть в угол.

Однако на сей раз он, подойдя достаточно близко к группе, отставил рюкзак всего лишь в тень стоящего немного в стороне дерева. Этто с румяным уже удобно там расположились. Аз устроился с ними и стал наблюдать за прыгающими под деревьями людьми.

— Со стороны выглядит, — сказал он, — словно они легкие, как перышки.

— Поистине поражает, — подтвердил Это, — но примечательнее всего то, как они вписывают в свое движение окружающую природу. Складывается впечатление, что деревья играют вместе с ними, и создается иллюзия, будто и они тоже движутся.

— То, что вы здесь видите, — сказал румяный, — это танец для тренировки нашего чувства композиции, а именно расположения людей в пространстве.

— Это одно из важнейших эстетических чувств, — вставил Этто, — и в то же время одно из наименее ценимых. Как часто мы обнаруживаем, что люди, вместо того чтобы выстраиваться в приятные глазу фигуры, образуют бессистемное скопище тел? Ведь мебель в квартирах те же люди расставляют в хорошо продуманном порядке, но сами расстанавливаются как попало.

— Чувство пространственной композиции, — продолжал румяный, — важно не для одних покоящихся тел, но еще сильнее — для тел в движении, и мы работаем над ним не только в связках между людьми, но и в связке люди—природа. На этой звезде вы не найдете человека, который, в покое он или движется, не вписывался бы гармонично в свое окружение.

— Подтверждение налицо, — признал Этто, — но как на этой звезде насчет искусства? Раз вы подняли чувство композиции до таких высот, надо полагать, что и мастерство актеров у вас вовсю расцвело.

— Совсем напротив, — сказал румяный. — Раз мы эстетически обустроили саму жизнь, искусство стало лишним. Мы не играем в искусственную жизнь на сцене, а делаем саму жизнь игрой на уровне искусства. Какой толк в том, чтобы в театре разрешать конфликты по художественным правилам, а в жизни — каким-нибудь неэстетичным способом? Мы убрали противоестественное разделение искусства и действительности, а самой действительности придали форму искусства, устроив ее по тем самым правилам. Если, скажем, поссорятся два человека, то они вместо того, чтобы кидаться друг на друга безо всякого вкуса и такта, устраивают разборку, следуя проработанному драматургическому сценарию, который снимает бессмысленный пыл и разводит противников на расстояние, с которого они могут изображать из себя что хотят. К примеру, быть выдержанным человеком труднее, чем играть в него; но играть его — легчайший способ им стать.

— Я знаю немало актеров на Земле, — возразил Этто, — которые сотни раз играли на сцене определенного персонажа, но в реальности этим персонажем так и не становились.

— Вот поэтому, — объяснил румяный, — мы упразднили чистое искусство. Ведь актер на сцене переживает чужой конфликт, и нисколько не может на нем научиться разбираться с проблемами в собственной жизни, равно как и публика. Актер никогда не играет самого себя, как бы он сам ни считал, поэтому он не может перенести игру со сцены в жизнь, во всяком случае, не так, как следовало бы. Ему остается лишь разыгрывать чужие страсти. Мы, напротив, играем самих себя, играем напрямую свою жизнь, благодаря чему наша жизнь напрямую приобретает форму искусства.

— Жизнь как сплошной бал-маскарад, — воскликнул Аз, — вот это здорово!

— Нет, наоборот, — не согласился румяный. — Раз мы постоянно разыгрываем тех людей, какими хотели бы быть, мы действительно ими становимся, и нет нужды прятаться под маской, чтобы выйти за рамки недозволенного в обычной жизни.

— Все это выглядит просто идеально, — сказал Этто, — и все же у меня возникает нелепое чувство, что тут что-то не так.

— У меня тоже нелепое чувство, — признался Аз, — но я-то точно знаю, что не так: мой живот говорит ясным и понятным языком.

Румяный засмеялся:

— Язык природы и правда самый ясный, и глупо к нему не прислушиваться.

С этими словами он встал и отвел обоих землян к другой группе, которая обосновалась поблизости на опушке леса и собралась жарить дичь на огне. Картины живописнее, чем эта компания, Этто и Аз не видели в жизни. Мягкое вечернее солнце освещало покрытую нежным мхом площадку, посреди которой вился вытекающий из леса ручей. Сами румяные сидели или лежали в изящнейших позах по обе стороны ручья и, надо думать, разыгрывали жизнь, исполненную райского блаженства. Мужчины и женщины, дети и пожилые люди всячески выражали полное благоденствие — словами и жестами, ласковыми касаниями друг друга и воркующим смехом, говорящими о высоконравственных манерах этих людей. Тем временем со всех сторон из леса послышалось чудесное пение, приближающееся к лагерю; и вот вскоре между деревьями показались певцы, молодые юноши и девушки. У большинства из них в руках были разнообразные фрукты, собранные в дополнение к жаркому, в то время как другие несли пучки растений с большими листьями, которые, как позже узнали Этто и Аз, служили тарелками для еды или использовались как салфетки.

Жаркое уже было готово, и земляне приняли участие в трапезе, следуя местным обычаям — без особых приглашений и не спрашивая разрешения. К этому времени они достаточно ознакомились с нравами румяных людей, чтобы понимать, что все здесь могут делать или же не делать все, что им угодно, поэтому просить у кого-нибудь чего-то или о чем-то не имеет смысла. Однако за непринужденностью, с которой каждый действовал по своему усмотрению, стояла величайшая внимательность по отношению к прочим, проявлявшаяся даже в малейших деталях. Иначе у Аза, несмотря на его голод, пропал бы весь аппетит, потому что румяные люди не только держали мясо голыми руками во время еды, но голыми руками его себе и набирали. Однако, если они съедали один кусок жаркого, то не брали следующего, не вымыв перед тем добросовестнейшим образом руки в ручье. После еды они тщательно закопали кости и все другие объедки так, что и намека не осталось, что на этом месте ужинали добрые три десятка человек.

Тем временем наступили сумерки. Румяные еще недолго поразвлекались, устроив своеобразный хоровод, после чего разбрелись парами или небольшими группками в лес, чтобы улечься там спать. Однако спать они, похоже, не торопились, потому что теперь снова зазвучало удивительное удаляющееся пение, которое еще долго слышалось с разных сторон.

— У меня глаза закрываются, — признался Аз, — я готов заснуть на месте.

Поскольку ни от Этто, ни от румяного возражений не последовало, Аз и в самом деле улегся тут же. И, приласканный колыбельной, которая все еще доносилась из леса, он погрузился в сладкий сон.

Историческая дилемма

Последовав хорошему примеру, Этто и румяный тоже улеглись спать, но им, видимо, требовался не такой основательный отдых, как Азу, потому что, когда он проснулся утром, эти двое уже завтракали.

Аз поднялся и крикнул:

— Вот это жизнь по мне! Уже одно то, как здесь ночуют, доказывает — жизнь на этой звезде идеальна! Ты ложишься, где бы ты ни оказался, но неизменно на свежем воздухе, просто ложишься и скользишь в царство снов, подхваченный чудесной песней, словно нежной рукой человечества. А когда ты просыпаешься, тебе в лицо смеется солнце, и птицы весело щебечут свои «с добрым утром». Встаешь, дышишь пряным ароматом леса и лугов, садишься у тихо журчащего ручья и принимаешься за первую утреннюю трапезу. Напротив, как бесчеловечно выглядит сон в неживых стенах дома, в мрачном одиночестве спальни, в прямоугольной кровати, напоминающей гроб. И ты встаешь, оставив после себя жалкий ворох мятых простыней и скомканных одеял с подушками; ты вдыхаешь несвежий воздух и, едва покинешь постель, тебя принимаются сковывать прямые углы жилища, ты небрежно забрасываешь в себя завтрак, приготовленный высокотехнологичной кухней, и выметаешься из дома, чтобы корпеть над повседневной работой в прямоугольных недрах другого дома. А для чего эта повседневная работа? Для того, чтобы обеспечить средства поддержания еще более цивилизованной и, следовательно, еще более неестественной жизни.

После этой исторической речи и умывания в ручье Аз уселся рядом со спутниками и впился зубами в один из вкусных сочных фруктов, который протянул ему румяный человек. Тем временем Этто, который уже наелся, подпер рукой подбородок и задумался над словами своего помощника; и наконец он отнял подбородок от ладони и воскликнул:

— Я ее нашел!

— Что, ваша ученость, вы нашли? — переспросил Аз.

— Ошибку, — объяснил Этто. — С самого начала у меня было чувство, что здесь что-то не так. В основе стиля жизни на этой звезде лежит одна ошибка, и я наконец ее обнаружил.

— И вовсе это было не нужно, — высказался Аз, — потому что зря. Лучше жизнь, которая человеку приятна, даже если она построена на ошибке, чем жизнь правильная, но огорчительная.

— Это рассуждение легкомысленное, — выговорил ему Этто, — и притом бестолковое. Уже сама мысль о том, что где-то есть ошибка, не дает мне покоя и портит настроение.

— Вот она, трагедия теоретика, — отозвался Аз. — Меня мысль об ошибке не беспокоит, пока не побеспокоит сама ошибка; а она до сих пор меня не беспокоила.

Тем временем румяный, на которого ни один из землян не обращал внимания, волновался все сильнее.

— Если жизнь в нашем мире и правда покоится на ошибке, — сказал он наконец, — то, прошу вас, расскажите нам о ней, иначе мы лишимся и покоя и мира.

— Ну разумеется, — сказал Этто, — вам следует знать, какая ошибка легла в основу вашего образа жизни. Когда мой спутник покинул смятую постель, чтобы помчаться производить средства для неестественной жизни в квадратном доме, меня зацепило слово «средства». И, в сущности, ошибка таится в этом слове.

— Хорошая шутка, — воскликнул Аз, — вернее, скверная! Как может ошибка, на которой покоится жизнь целой звезды, заключаться в единственном слове, да к тому же всего из двух слогов!

— Так других-то нет, — объяснил Этто. — Как производство может создавать ресурсы, действительно полезные для человеческой жизни, если оно одновременно не создает цели жизни?

— Но в чем же состоит эта цель? — спросил румяный.

— В умственном развитии человека, — отвечал Этто. — Человеческий разум не может развиваться, если не направлен на постоянно развивающийся объект, а такой объект — только производство. Без него человеческий ум ничто не будет подстегивать снаружи к совершенствованию, и в конце концов он замрет на месте.

— Но наш разум не замер, — возразил румяный.

— Его время на исходе, — сказал Этто, — и однажды он обязательно замрет. Но тогда будет поздно начинать сначала.

Румяный волновался все сильнее.

— Если так, то мы движемся к ужасному концу!

— Правда, все медленнее, но зато и все увереннее, — подтвердил Этто.

— Итак, чтобы избежать ужасного конца, — заключил удрученный румяный человек, — нам ничего не остается, кроме как поменять его на бесконечный ужас, снова подчинившись принуждению производства.

— Проявите на этот раз смекалку, чтобы не отдавать слепо власть обратно производству, вместо этого заставьте его работать на пользу целям жизни человека, совершенствованию разума. Исходя из этого и определите, что производить и как.

— А умственное развитие, какое у него должно быть содержание, чтобы соответствовать этим целям? — захотел знать румяный.

— О чем здесь спрашивать, — сказал Этто. — Совершенствование разума — это и есть его содержание. Но форма полностью зависит от вас.

— А можно ли нам принять за форму ту жизнь, которую мы вели последнее время? — уточнил румяный.

— Я бы даже ее и посоветовал, — сказал Этто. — В ней нет нехватки ни в чем, кроме постоянного вызова человеческому разуму. Возможно, было даже необходимо, чтобы этот вызов на время пропал, и тогда в какой-то момент вам оказалось нечем заняться, кроме самих себя.

Румяный с облегчением вздохнул:

— Тогда мы сможем отделаться испугом. Но — только если вы вселите его, этот испуг, во всех остальных. Нужно, чтобы каждый житель этой звезды ужаснулся, как я, от мысли, что, если мы не изменим нашей жизни, однажды наш разум замрет. Лишь это заставит нас бросить теперешнее существование и начать другое.

— А как же мы должны разносить пугающие мысли? — спросил Аз. — Разве что шастая как пугала вдоль и поперек всей звезды?

— Возвращайтесь на то место, где мы с вами в первый раз встретились, — сказал румяный, — а я пока скажу подойти туда ближайшим группам. И как только вы нагоните на них страха, они разбегутся и разнесут его по всей звезде.

Земляне с предложением согласились, и длинноногий Этто сразу же пустился в путь. Аз торопливо вскинул рюкзак и присоединился к гроссмейстеру.

— Совсем недавно вашу ученость не оставляло нелепое чувство, — сказал Аз, пытаясь не отставать, — а теперь нелепое чувство появилось и у меня. Все-таки это нешуточное и довольно щекотливое дело — вытащить целый народ из уюта жизни, где им чрезвычайно комфортно. Это ответственность. Если новая жизнь, которую мы планируем создать, не принесет обществу румяных счастья, они будут проклинать нас до конца дней своих.

— Это просто душеспасительные сантименты, они не должны нас сбивать с толку, — возразил Этто. — Я верен одной только эстетике, а застывший на месте разум — изо всех самый неэстетичный.

— Очень может быть, — признал Аз, — однако суетливый ум тоже не слишком красив; и если он к тому же противоречит сам себе и окружающем миру, так от него и вовсе беда.

— Если бы существовали только эти два разума, который бы ты выбрал, — спросил Этто, — застывший или суетливый?

— Если бы я всерьез подошел к этому выбору, — отмахнулся Аз, — у меня у самого, наверное, всякое соображение тут же застыло бы, так что и спрашивать не стоит.

За этими разговорами земляне дошли до одинокого дерева, где румяные занимались тем, что срывали с ветвей орехи размером с апельсин, и пили скопившуюся внутри жидкость. Аз поставил свой рюкзак и тоже потянулся за одним из гигантских орехов, Этто же тем временем высматривал, не готовы ли подойти другие группы. Ожидание надолго не затянулось, и вот в виду показалась первая из них, за которой вскоре последовали вторая и третья. И как только все прибыли и, следуя своему чувству групповой композиции, живописно расположились, Этто вышел перед ними и последовательно обрисовал картины того, к чему неизбежно должна была привести их нынешняя жизнь. А поскольку он расписывал перспективы в мрачнейших красках, то похоже, всякое соображение, как выразился Аз, у румяных застыло тут же, не дожидаясь отдаленного будущего. Когда Этто закончил, они стояли как окаменевшие и не издавали ни звука. Но этого оказалось для Этто Шика недостаточно. Он скомандовал Азу ввести в автомат все известные детали, касающиеся жизни румяных людей, включая обнаруженную Этто главную ошибку, легшую в основание этой жизни, и сформировать исчерпывающий и подробный список отрицательных последствий этой ошибки. Как только Аз скормил машине данные, машина немедля загудела, как безумная, и разродилась беспрерывной чередой листиков бумаги; на каждом листике размером с открытку значилось по недугу, который непременно поразит румяных, если они продолжат жить, как жили. Но автомат высчитал не только последствия в виде умственного истощения из-за нехватки интеллектуальной пищи, но и последствия этих последствий — а именно: несоразмерное развитие ума и чувств, неустойчивое настроение, ухудшение памяти, отсутствие концентрации внимания, потеря общительности, заикание, сердечная недостаточность, наследственный идиотизм и тому подобное, — и потому выброшенные им листики стали складываться в неуклонно растущую горку. И когда машина, наконец, выбросила последний листик и с глубоким вздохом завершила работу, гора выросла до высоты человеческого роста. Гора бумаги настолько потрясла румяных людей, что оцепенение стало их отпускать и наконец оставило полностью. Они жадно ринулись на гору листков, всю ее перерыли, вырывали бумаги друг у друга, выкрикивали друг другу названия близящихся недугов, но на этот раз безо всякой музыкальной гармонии, так что ни один не мог понять другого, и вдруг остановились и окружили Этто, чтобы поблагодарить за спасение их от духовной погибели.

Этто легким жестом руки отмахнулся, будто каждый день между делом спасал целые человечества, повернулся на каблуках и, прежде чем румяные успели выразить благодарность, шагнул к ракете.

Поскольку Аз держался мнения, что всех тех, кто чувствует себя в долгу, не следует оставлять с бередящим чувством невыполненных обязательств, а нужно дать им возможность полностью рассчитаться, он пожалел сконфуженно стоящую компанию. Потому вместо того, чтобы последовать за шефом, Аз Нап задумался, как бы дать румяным такую оказию — отблагодарить ну хотя бы его одного. Однако, если Аз не хотел присваивать благодарность, заслуженную шефом, он должен был заработать признательность сам, что привело его к мысли еще раз запустить машину. Раз теперь румяные, кажется, набрались решимости отказаться от теперешней жизни, Аз не хотел бы отпускать их навстречу будущему, не подсказав таящихся там опасностей. Если они узнают, что именно им грозит, размышлял Аз, то легко избегнут ошибок. Машина снова безумно загудела, и разродилась грудой бумаг с перечислением всевозможных опасностей, такими, как несоразмерное развитие ума и чувств, неустойчивое настроение, ухудшение памяти, отсутствие концентрации внимания, потеря общительности, заикание, сердечная недостаточность, наследственный идиотизм и тому подобное, и, наконец, гора опасностей, которые угрожали румяным, если они расстанутся со своим прежним образом жизни, поравнялась высотой с горой опасностей, которые угрожали им, если они продолжат свой прежний образ жизни. Аз гордо посмотрел на свою работу и счел, что достоин всяческих похвал за то, что вовремя выявил все предстоящие румяным напасти. Но, отвернувшись от горки, он не увидел ни единого румяного человека, ибо все они совершенно побелели. Они переводили взгляд с одной горки на другую, и, поскольку обе были одинаковой величины, к их боязни настоящего добавился столь же сильный ужас перед будущим, поэтому они встали меж горок как парализованные, и даже не помышляли благодарить Аза.

— Нет, так нет, — сердито пробурчал Аз, засунул свой счетный автомат в рюкзак и, горбясь, потащил его прочь.

Но едва он сделал пару шагов, как получил сильный удар сзади по голове. Аз удивленно обернулся, что избавило его от следующего удара в затылок, потому что теперь ему прилетело в лоб. Остолбенение румяных внезапно превратилось в неистовую ярость из-за дилеммы, перед которой их поставили земляне, а поскольку Этто был вне досягаемости, пришлось Азу сносить неблагодарность за обоих, причем полной чашей. Неблагодарность эта настигла его в виде гигантских орехов, которые были сорваны румяными в неистовом гневе с веток, и теперь градом обрушились на Аза. Он бежал, спасая свою жизнь, и наверняка ее лишился бы, кабы румяные не обессилели от этого непривычного ввиду своей неэстетичности занятия. Азу же передышки как раз хватило, чтобы добраться до ракеты. Он быстро закрыл за собой дверь и бросился на койку, где мгновенно заснул. Орехи, которыми восстановившие силы румяные бросались в ракету, были ему не помехой. Напротив, треск отскакивающих от корпуса ракеты орехов говорил Азу, что румяным больше до него не дотянуться, одарял его сладким чувством безопасности и навевал еще более приятные сны, чем прекрасное пение накануне вечером.

Когда Аз проснулся, то нашел, что выспался неплохо, но вся голова у него в шишках размером с куриное яйцо, что заставило Этто подпереть рукой подбородок и задуматься.

— Кажется, — наконец сказал Этто, — мы расстаемся с этой звездой не по-доброму.

Аз пощупал свою бугристую голову.

— Как будто мы когда-нибудь с любой другой звездой расставались иначе.

— Прощаться всегда больно, — утешил Этто своего товарища, — а дружеское прощание — самое болезненное, потому что разлучает друг с другом близких людей. Потому его следует делать кратким. С другой стороны, враждебное прощание разделяет людей, которые и без того чужды друг другу, поэтому оно донельзя естественно и даже в худшем случае оставляет после себя только поверхностную боль.

— Да мы сущие счастливчики, — заключил Аз, — и я уверен, что расставание с предстоящими звездами не оставит нам ничего, кроме поверхностной боли. Я просто хочу знать, как так получается, что она всегда перепадает мне одному.

— Это вопрос закона распределения вероятностей, — объяснил Этто.

— Чем еще ему быть, — сказал Аз, — но из этого не следует, чтобы все колотушки, ни с кем не делясь, вечно собирал я один.

— Каждому, — невозмутимо продолжал Этто, — в жизни выпадает играть некую роль, и эстетика требует, чтобы он сыграл ее полностью либо вовсе не играл.

— В случае колотушек, — возразил Аз, — это «полностью» совершенно несправедливо, откуда ясно, почему некоторые предпочитают вообще не играть никакой роли.

— Во всяком случае, теперь ты знаешь, — сказал Этто, — что распределение колотушек можно рассматривать только как вопрос эстетики. Правда, я до сих пор не знаю, за что они тебе достались.

— Сам хотел бы понять, — задумался Аз. — Я для общества румяных посчитал, вдобавок к рискам их теперешней жизни, заодно риски будущей жизни, чтобы не дать им напороться на неприятности, как слепым цыплятам. И тех, и других набрались одинаково высокие кучи.

— Так тебя правильно поколотили, — сказал Этто. — Кто выставляет будущее в виде кучи неприятностей, тот заслуживает колотушек.

— Но это ведь все опасности, которых, в отличие от их нынешней жизни, можно избежать! — воскликнул Аз. — По крайней мере, если их распознать вовремя. Так что румяные, какой бы высоты ни была куча, должны быть мне благодарны.

— Но не сразу же, — сказал Этто.

— Тогда когда?

— В будущем, — сказал Этто. — Надвигающаяся опасность, можно ее избежать или нет, всегда так или иначе огорчает. И тем, кто о ней говорят, люди не рады, как и вестникам с неприятными новостями. Только когда опасности удалось избежать, мы с благодарностью вспоминаем тех, кто о ней предупредил.

— Ну, возле кучи предупреждений, которых я представил румяным, мне придется ожидать долговато.

— И что там были за опасности? — спросил Этто.

— Это во всей истории самое странное. Они были точь-в-точь теми же, что угрожают румяным при продолжении теперешней жизни.

— Странно было бы, случись наоборот, — сказал Этто. — Крайности в чем-то да сходятся, даже в опасностях, которыми угрожают. Разница, однако, в том, что нынешняя жизнь румяных уже сама по себе крайность, а будущая жизнь только таит в себе возможность выродиться в крайность. Но об этом ты предупредил их заранее.

— Видимо, так, — сказал Аз, снова притрагиваясь к побитой голове. — Но народы следующих звезд я бы предпочел не предупреждать.

— Прежде всего мы должны позаботиться о своей собственной звезде, — заметил Этто, — мы не можем таскать ее с собой вечно.