Помоги проекту - поделись книгой:
Аджубей, Громыко, секретарь ЦК Демичев, Секретарь Горьковского обкома Ефремов, маршал Захаров – начальник Генштаба, посол в Чехословакии Зимянин, предсовмина Белоруссии Киселев, зав. с/х отделом ЦК Кулаков, министр внешней торговли Патоличев, маршал Соколовский, зампред Госплана Тихонов, и вишенкой на торте Фурцева. Понятно лишь, что усилено представительство военных и МИДа – всем сестрам по серьгам. И отстранена от власти украинская группировка. Вопрос только – надолго ли?
– Леш, ты чего такой недовольный? – радостно интересуется Евтушенко – все ведь отлично! Гагарин… Это же ого-ого!
Женя закатывает глаза, впадая в поэтический экстаз:
– Я землянин Гагарин…
– Эй, стой! – я больно хлопаю Евтушенко по плечу, выводя его из “игры на публику” – Дело то еще не решенное!
– Ты про что? – удивляется поэт.
– Микоян – коротко поясняю я причину своего расстройства.
– Старик, это фигня на фоне того, что убрали Суслова! Я слышал, что Микоян к этому тоже руку приложил.
– Да, ладно…?
– Правда, правда! А раз убрали Суслова, теперь и остальных его клевретов задвинут. Ильичев – первый на выход. Может, бог даст – еще и Идеологическую комиссию при ЦК скоро расформируют.
Ну, кто о чем, а вшивый о бане. Экономика Женю мало волнует, ему идеологическую свободу подавай. Ох, чувствую, наша интеллигенция прямо сегодня отмечать и начнет – первая рюмка за упокой Хрущева, вторая – за снятие Суслова. Третья за скорую отмену цензуры. Нет, с цензурой мы так быстро не расстанемся. Иначе сразу и за упокой страны пить придется – система без тормозов мигом пойдет вразнос.
– Жень, а я слышал, твоего куратора тоже отстранили.
– Какого куратора? – настораживается Евтушенко.
– Генерала Бобокова из 2-го управления КГБ.
– А почему сразу мой куратор?! – негодует поэт – Он много с кем из нашей интеллигенции общался.
Я примирительно поднимаю руки. Видимо злые слухи о том, что Женя плотно контактирует с КГБ, его не на шутку бесят.
– Давай, лучше рассказывай, как тебе удалось удрать с Лубянки? – меняет щекотливую тему Евтушенко – Уже вся Москва гудит о твоем героическом побеге!
– И что же говорит людская молва? – усмехаюсь я.
– Якобы ты разоружил конвоира и, приставив пистолет к его затылку, заставил вывести тебя на свободу.
Я только шутливо закатываю глаза – представляю, что еще наш народ напридумывает в отсутствии достоверной информации.
– Жень, не верь ты этим сказкам. Все было совсем не так.
Рассказываю официальную версию своего побега из госпиталя, которую я уже отработал на друзьях. Просто череда счастливых случайностей и ничего более. Судя по недовольному лицу Евтушенко, такая приземленная версия ему совершенно не нравится. В его восторженном представлении мое пусть и короткое, но пребывание в лубянских застенках тянет как минимум на терновый венец и причисление к сонму невинно пострадавших страстотерпцев. А здесь как-то все просто, скучно и совсем не интересно.
– Сдается мне, старик, ты что-то подвираешь и скрываешь… – проницательно прищурившись, цедит поэт.
– Ничего не скрываю – развожу я руками, изображая предельную искренность – все было именно так!
– Знаешь, слухи на пустом месте не рождаются…
Ну, да… Где же, спрашивается, лихие погони, где перестрелка, где пытки несчастных жертв кровавой гэбни? Представляю, какие еще фантастические версии появятся после моего фееричного появления на Пленуме в окровавленной рубашке. Хотя Судоплатов с пулеметом тут вне конкуренции.
От Жени мне удается очень удачно отделаться – вскоре меня приглашают в кабинет физиотерапии на вечерний сеанс облучения ультрафиолетом, и мы быстро с ним прощаемся. А когда я через полчаса возвращаюсь, Вика смеясь рассказывает, что Сергей Леонидович ласково выставил нашего поэта из отделения, за то, что он собрал вокруг себя толпу почитателей и начал читать им свои стихи. Бедный, бедный доктор… Зато довольные пациенты всего за три дня имели счастье повидать кучу знаменитостей. Ох, чувствую, зав. отделением меня отсюда выставит при первой же возможности. Во избежание, так сказать, дальнейших массовых беспорядков…
Очередной вечерний визит друзей на этом фоне проходит практически незамеченным. Их лица, слава богу, никому пока не известны, поэтому и внимания на них никто не обращает. Пациентам в отделении сейчас и так есть о чем поговорить. Во-первых, все бурно обсуждают стремительный взлет всенародного любимца Гагарина на вершину власти, дружно одобряя его. Во-вторых, общественность никак не оправится от визита Евтушенко – наш поэт действительно умеет произвести впечатление на публику и очаровать ее.
– Леха, у нас такая новость, закачаешься! – выпуливает Лева, едва переступив порог и поздоровавшись со мной и Викой – Краськова написала донос на тебя. Ну, и на нас заодно.
– Это куда же? В партком? Или в деканат?
– Не. Бери выше – в КГБ!
– Смешно. – вот так и вижу полковника Измайлова, изучающего кляузу Крысы – И в чем же она нас обвиняет?
– В антисоветчине, конечно! – смеется Димон – Ираида Сергеевна сначала пыталась заставить Заславского отчислить всех участников митинга за прогулы, а когда он ее вежливо отшил, села строчить доносы во все инстанции: в министерство образования, в ЦК ВЛКСМ, в горком партии и в КГБ заодно. Заславскому в ее кляузах тоже досталось, и Солодовникову за потерю партийной бдительности.
– … и даже бедным библиотекаршам за потакание несознательной молодежи – добавляет Лена.
– Слушайте, прямо 37 год какой-то…
– И не говори! – подключается к разговору Юлька – Совсем рехнулась Крыса на старости лет.
– Ага, вспомнила боевую молодость – хмыкает Лева – привычки-то остались.
Я лишь качаю головой. Грешно было бы не воспользоваться декану удобным моментом и не выпереть на пенсию скандальную тетку. С другой стороны – она ж по судам потом затаскает. Ну, что за мерзкая баба!
– Ладно, пусть пишет, найдется потом и на нее управа. Лучше расскажите, как последний день прошел?
– Да, отлично! – сияет Коган – Народу собралось – тьма. Такие классные ребята подтянулись из разных институтов. Мы договорились продолжить наше знакомство, после праздников будем встречаться.
– Народ в гости на заседание нашего клуба просится – добавляет Лена – Позовем?
– Конечно, позовем. Но сейчас, когда митинг закончился, у нас в приоритете выпуск первого номера журнала. Все силы бросим на это и сразу начнем готовить второй номер, благо часть статей для него у нас уже есть. Подумаем еще, посоветуемся с Марком Наумовичем и Алексеем Ивановичем, но видимо стоит устроить официальную презентацию нашего журнала.
Ребята недоуменно смотрят на меня
– … Что устроить?
Я чертыхаюсь про себя… опять унесло меня в дальние дали! Какое же слово-то подходящее подобрать?
– Ну… официальное представление что ли… понимаете? Находим большой зал, приглашаем людей: коллег из разных изданий, студенческую общественность, героев наших статей.
– А! Так это как премьеры фильмов сейчас устраивают – быстро соображает Юлька – Тогда можно эту … презентацию провести в ДК МГУ на Герцена, Заславский нам точно не откажет.
– Или, например, в одном из залов кинотеатра Россия – скромно добавляю я.
Кузнец от неожиданности поперхивается долькой апельсина. Добрый Лева стучит ему по спине, помогая откашляться.
– Дим, нечего чужие апельсины точить, для тебя, что ли их принесли? – попрекает его подруга.
– Юль, да пусть ест. Куда мне их столько, солить?
Димон наконец приходит в себя.
– Рус, у тебя после Японии замашки просто наполеоновскими стали. Тебя там случайно не подменили?
Ребята весело смеются над шуткой друга. Я лишь печально улыбаюсь. Подменили, дружище. Еще как подменили. Только ты об этом уже никогда не узнаешь…
А поздним вечером, уже после ухода Вики, на пороге появляется Андрей Литвинов. Кивнув мне, как-то по-деловому осмотрелся и, широко распахнув дверь, пропустил в палату Степана Денисовича.
– Ну, как ты здесь? – Мезенцев присел на стул, откинулся на его спинку, устало потер глаза – Прости, что мы с Андреем так поздно и без гостинцев, заехали буквально на минуту.
– Все нормально. Иду на поправку – по-военному четко докладываю я – к праздникам врачи уже обещали отпустить домой.
– К праздникам? Это хорошо… – задумывается генерал – тогда у меня будет для тебя задание. 7 ноября после парада на Красной площади, в Кремле состоится торжественный прием по случаю годовщины Октябрьской революции. Сходи-ка ты туда, покажись людям. Хотя бы на час, другой. Пусть все убедятся, что ты жив и здоров, заодно пообщаешься со своими старыми и новыми знакомыми.
Мезенцев протягивает мне по-государственному, с серпом и молотом, оформленный пригласительный билет.
– А кто там будет? – проникаюсь я моментом.
– Легче сказать, кого не будет. Олимпийцы, творческая интеллигенция, космонавты, военные…
– Если нужно, схожу. А вы-то как? Выглядите, если честно, не очень.
– Устал как собака. Этот Пленум меня просто убил. Радио слушал сегодня? – кивает Мезенцев на приемник – тогда все главные новости уже сам слышал.
– Слышал. И новости в целом хорошие. Но Микоян…
– Плевать на Анастаса…! – машет рукой Степан Денисович – Сейчас не до него. Твой начальник провел с ним воспитательную работу, показал ему кое-какие документы. Человек проникся. Главное – нам удалось поладить с военными и получить их поддержку. Кандидатура маршала Крылова всех устроила, у него безоговорочный авторитет в Вооруженных Силах.
– А что с партийцами из Секретариата ЦК?
– Вот с ними-то и основная проблема – последовал тяжелый вздох – Хрущев их распустил, дал слишком много власти в последние годы. А когда недавно попробовал снова прижать, они начали огрызаться и плести против него интриги. Гнездо всех заговоров находилось именно в ЦК. А уж после ареста Шелепина и Брежнева дело и вовсе до тихого саботажа секретарей ЦК дошло, при полном попустительстве их покровителя Суслова. Так что пока аппаратчики деморализованы потерей своих идейных вождей, нужно срочно менять соотношение сил между партийной и государственной ветвями власти. Иначе профукаем мы дело Ленина.
Я внимательно смотрю на Мезенцева. Да, правильно генерал понимает момент. Ну, что сказать? Радует, что Мезенцев реально смотрит на вещи и понимает корень нынешних бед. Но хватит ли у него сил окоротить партийный аппарат и вернуть центр власти из ЦК КПСС в Совет Министров?
– Разве ж это дело – поддакиваю я – Чтобы секретари ЦК сконцентрировали в своих руках решение всех политических и экономических вопросов?
– Только, Алексей – строжает голос генерала – ты в политику пока не лезь! Просто поверь: в верхах сейчас такой передел власти начнется, такая борьба за влияние, что лучше тебе это время пересидеть в сторонке. Журналом вон своим занимайся, заодно и авторитет в журналистской среде приобретешь. А лет в тридцать, когда заматереешь немного, начнем и тебя продвигать наверх.
Ага… А эти шесть лет я буду со стороны смотреть, как реформаторы под руководством Косыгина себе шишки набивают, отбиваясь от ретроградов и спуская в унитаз самый благоприятный момент в истории страны – рекордные цены на нефть и предстоящую войну США во Вьетнаме…
Нет уж! Где смогу, постараюсь вмешаться по-тихому. Или по-громкому – это уж как получится.
– Степан Денисович, а Аджубея с Фурцевой нельзя было сразу в состав Политбюро ввести? Они же наши союзники, сильно помогли на Пленуме!
Мезенцев снисходительно смотрит на меня, как на несмышленыша.
– Ты знаешь какой на них зуб у всех в ЦК? Вот например, Аджубей – будучи всего лишь редактором популярной газеты, лез во все дела, начиная с МИДа. Встречался с Кеннеди, Папой Римским, выполнял тайные поручения Хрущева в Египте… Счастье, что он сейчас вообще смог усидеть на «занятых высотах», после смерти тестя многие требовали его крови. Так же и с Фурцевой – она могла бы легко лишиться всех постов. Оба они это прекрасно понимают, поэтому так отчаянно и сражались против Суслова и заговорщиков, поэтому и готовы подождать.
– Но у вас ведь есть планы на Аджубея? Хотите его на идеологию поставить?
– Соображаешь… – усмехается генерал.
Ага… Если Аджубей у нас стал кандидатом в члены Политбюро, то имеет теперь право принимать участие в заседаниях и вполне может участвовать хотя бы в обсуждениях. Суслов ведь тоже не имел официального поста главного идеолога партии, а всего лишь отвечал в Президиуме за идеологию и внешнюю политику, формально оставаясь одним из секретарей ЦК. Т. е. по сути, он был настоящим серым кардиналом. Так и с Аджубеем потом можно устроить такой же финт. Умеренный либерал Аджубей – не самый плохой выбор для человека, отвечающего за идеологию СССР. А еще его можно назначить на пост, который сейчас занимает Ильичев – секретаря ЦК и председателя Идеологической комиссии. Пусть он это осиное гнездо разворошит.
Мы еще немного обсуждаем судьбу вновь арестованных Семичастного и Захарова, перспективы Суслова с Малиновским. Никакой конкретики Мезенцев мне не сообщает – я так понимаю, что они сам еще не знает, как все повернется в новом Политбюро. Вскоре мы прощаемся, Степан Денисович с Литвиновым тихонько уходят.
Ночью меня будят женские крики и запах едкого дыма. Путаясь в штанинах и на ходу натягивая олимпийку от спортивного костюма, я выскакиваю в коридор, и сразу же начинаю кашлять. Пахнет чем-то химическим, ядовитым. В коридоре тускло мигают лампочки, санитарки с безумными глазами тащат куда-то каталки с лежачими больными.
– Звоните же ноль один! – кричит молодая дежурная докторша пожилому врачу. Тот трясущимися руками крутит диск телефона на медицинском посту.
– Что случилось? – я хватаю знакомую санитарку за рукав халата.
– В щитовой полыхнуло. Общая эвакуация – женщина подтолкнула меня в сторону выхода – быстрее, товарищ Русин…
– На каком этаже?
– На третьем – санитарка металась, не зная кого эвакуировать сначала. В коридоре уже собралось с десяток больных, половина из них лежала, на каталках. А лифт обесточен.
Что же делать? Чем помочь? Я схватил рулон марли со стола медицинского поста, заскочил в свой туалет. Сунул марлю под кран умывальника, намочил, быстро обмотал вокруг носа и рта.
Теперь бегом на третий этаж по задымленной лестнице, по которой навстречу еще спускались сотрудники больницы и пациенты. Здесь я сегодня был – в этом отделении находятся рентген и разные процедурные кабинеты, включая кабинет физиотерапии. Дыма тут было больше, он уж полз в сторону открытого окна по потолку. Молодцы! Пустили кислород в помещение.
Кашляя, я добрался до очага возгорания. Щитовая располагалась в конце коридора в какой-то комнатушке, заставленной разным хламом: старыми столами, тумбами и стеллажами. Здесь искрило, стены покрылись тонкой черной копотью. На полу лежал человек, лицом вниз, рядом с ним опрокинутое пустое ведро с подтеками воды на полу вокруг. Я выругался про себя – тушить замыкание водой и так захламить щитовую… Слов нет!
Перевернув мужчину в спецовке на спину, вытащил его из щитовой в коридор, усадил, прислонив спиной к стене. Заскочил обратно. Тут уже изрядно полыхало, языки пламени плясали на мебели и шторах, обдавая болезненным жаром. Где же рубильник?!
– Горим! Горим! – издалека раздавались громкие женские крики и, слава богу, вой пожарных сирен. Прибыли бравые советские огнеборцы. Но пока они добегут, развернут рукава…
Я, наконец, нашел рубильник и обжигаясь, дернул его вниз. Искрить перестало, зато пламя выплеснулось через открытое окно на улицу. Выскочив обратно в коридор, откашлялся, сдернул со стены огнетушитель. Перевернул его, ударил о пол. Огнетушитель чихнул и тут же выдал мощную струю пены, которую я направил в проем двери щитовой. Тушить очаг возгорания или тащить прочь потерявшего сознание техника? К счастью, решать эту дилемму мне не пришлось – в коридоре забухали ботинки пожарных, и я отступил к стене, давая людям возможность сделать свою работу…
Глава 7
Я ни в чем на свете не нуждаюсь,
не хочу ни почестей, ни славы;
я своим покоем наслаждаюсь,
нежным, как в раю после облавы.
7 ноября 1964 г, суббота
14.00 Москва, Кремль
6 ноября меня, наконец, выписали из больницы и с почетом выпроводили домой. Думаю, Сергей Леонидович мысленно перекрестился, когда я отправился долечиваться по месту жительства – такого проблемного пациента и врагу не пожелаешь. Кто у меня только не перебывал в больнице за оставшуюся неделю, и каждый раз начинался нездоровый ажиотаж в отделении. Одно неожиданное появление Орловой с Александровым чего стоило, а про визит Аджубея вообще молчу. Ну, и мадам Фурцева тоже наделала переполох. Короче, все разом обо мне вспомнили, стоило новости о моем пребывании в 1-й Градской разнестись по Москве, как пожару. Кстати о пожаре…
Особого ущерба он не нанес, кроме щитовой толком ничего загореться не успело и сильно не пострадало. Было только сильное задымление на этажах. Поэтому вскоре все пациенты вернулись в свои отделения, проветрили палаты, и утром кроме слабого запаха дыма уже ничего не напоминало о ночном происшествии. Правда к обеду в больницу нагрянула высокая комиссия из Горздрава и устроила разнос сотрудникам – нарушения-то всегда найдутся, особенно если знать, что искать и искать это, как следует. Пожарные тоже провели свое расследование. И меня потом благодарили за проявленный героизм и спасение человеческой жизни. Хотя какой там героизм…? Просто не растерялся и проявил здравый смысл, а электрика, потерявшего сознание, пожарные через несколько минут и сами бы нашли, без моей помощи. Еле уговорил их не говорить журналистам о моем «подвиге», хватит уже шумихи вокруг моего имени. Еще и Вика чуть не расплакалась, когда узнала, что я полез в эпицентр пожара, пришлось клятвенно пообещать ей, что «никогда и ни за что».
Седьмое ноября для нашей семьи началось с радиотрансляции митинга и парада. Пока завтракали, слушали Левитана, который вел трансляцию с Красной площади. От голоса всемирно известного ведущего прямо мурашки по коже бежали.
Поделиться книгой: