Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Мещеряков
Terra Nipponica: Среда обитания и среда воображения
© ФГБОУ ВПО Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, 2014
Предисловие
Природная проблематика в культуре обладает первостепенной значимостью. Будучи в определенной степени независимыми от практической деятельности, теоретические представления о природной среде обитания оказывают огромное влияние на поведение человека. Это влияние закреплено в ритуалах, жизненной тактике и стратегии. Видно оно и на уровне государственной политики – как внешней, так и внутренней. Внутренняя природная политика в традиционном государстве ставит целью повышение плодородия земли и обуздание стихийных бедствий. Что до внешней политики, то она в значительной степени строилась и строится в зависимости от оценки (благоприятной или неблагоприятной) качества среды обитания – как собственной страны, так и зарубежья. Контрастными результатами могут быть как полная автаркия, так и силовое расширение территории собственной страны. Оба этих варианта были реализованы в японской истории, поскольку оценка качества среды обитания значительно менялась в разные исторические периоды. В качестве примера может послужить концепт «островной страны» – неотъемлемой и объективной географической характеристики Японии. При всей «объективности» этого термина его содержание радикально трансформировалось на протяжении японской истории. Несмотря на то что размеры территории Японии не претерпевали вплоть до XX в. драматических изменений, японцы временами считали свою страну большой, а временами – крошечной. Их культура позволяла давать такие противоположные оценки.
Однако что означает термин «японская культура»? Автор убежден, что никакой японской культуры «вообще» не существует. Это динамическое образование, которое наполняется различным содержанием в зависимости от конкретной эпохи. Природная среда обитания японцев мало менялась на протяжении полутора тысяч лет, рассматриваемых в книге. Однако отношение к природе и среде обитания менялось радикально в зависимости от идейного фона эпохи, господствующего языка описания, превалирующих – оптимистических или пессимистических – настроений, которые господствовали в государстве и обществе. Поэтому и земля Японии казалась им то богатой, то бедной.
Сегодня многие идеи прошлого, связанные с природной тематикой, могут показаться предрассудками, но весь исследовательский и житейский опыт автора свидетельствует о том, что культура (и культура нынешняя не исключение) в значительной степени является набором таких предрассудков. Культура не приносит непосредственных, сиюминутных и осязаемых выгод, ее функция заключается в другом: она представляет целостную картину мира. Не имеет никакого резона оценивать ее с точки зрения соответствия «действительности» (т. е. современным «научным» представлениям), потому что сама эта картина обладает безусловной достоверностью для ее обладателя. Вера в подлинность этой картины и осознанное выстраивание собственного поведения в соответствии с ней производят благоприятное и успокоительно-терапевтическое впечатление на ее носителя, формируют «личность» и предотвращают ее от распада, понижения самооценки, попадания в поле разрозненных смыслов, что приравнивается к деградации, «бескультурью», «варварству».
Автор пытался реконструировать картину мира традиционной Японии и определить то место, которое занимала в нем природная среда обитания. Для этого он постарался по возможности полно пользоваться тем словарем, которым пользовались сами творцы этой картины. Ибо только знание этого словаря дает надежду на понимание, дает возможность ощутить всю относительность нашего собственного бытия, умерить наш проповеднический пыл, смешаться с пылью истории. Операцию же по деконструкции мы оставляем тем историкам, которые предпочитают пользоваться выгодами своего хронологического положения и невозможностью людей прошлого дать ответ на построения, созидаемые из новейших композитных материалов, неизвестных творцам и участникам самих событий.
Проблематика отношений между человеком и природной средой обитания чрезвычайно многообразна. Собственно говоря, любое человеческое действие разворачивается в природном пространстве – создание полностью антропогенного пространства, независимого от природы, является невозможным. Тем более это касается традиционного общества, зависимость которого от природы, ее «благосклонности» и «капризов» в краткосрочной перспективе значительно выше, чем сегодня. Неблагоприятные погодные условия и стихийные бедствия, служившие ранее причиной разрушений, вызывавшие голод, множество смертей и социальных конфликтов, для значительной части нынешнего «передового» человечества лишь неприятный эпизод и не угрожают существованию статистически значимого количества людей. Гораздо большую угрозу для жизни представляет нынешняя антропогенная деятельность – число жертв техногенных катастроф и аварий намного превосходит число жертв природных катастроф.
Жизнь традиционного общества буквально окружена природой, которая является для него источником восторгов и страхов. Природа кормит и одевает человека, она же лишает его средств пропитания, разрушает его жилище, она же – позволим себе незамысловатый каламбур – сносит ему «крышу». Осознавая свою зависимость от природной среды, это общество обладает лишь немногими (или же недостаточными) практическими средствами для того, чтобы повлиять на природу, приспособить ее под свои нужды, смягчить последствия природных «аномалий». В этой драматической ситуации человек ставит своей задачей воздействие не только непосредственно на природу, но и на те высшие силы, которые, по его убеждению, управляют ею.
В самом общем виде отношения человека и природной среды обитания можно подразделить на два основных аспекта. Первый – это практическое освоение природного пространства, приспособление к нему и его преобразование. Работ, в которых исследуется этот аспект, существует великое множество – в том числе работ, рассматривающих японский материал[1]. Проводимая человеком «колонизация пространства» находит отражение в работах по истории земледельческой и иной хозяйственной деятельности человека, в исследованиях по истории жилища, поселений, городов. Доместикация пространства встречается с «сопротивлением» природного материала, его «жесткостью», люди вынуждены учитывать особенности рельефа, почв, водных, растительных и минеральных ресурсов, климата. Все эти факторы определяют способы адаптации к вмещающему ландшафту, многие характеристики бытовой культуры, включая устройство дома, пищу, одежду, транспорт и т. д. В связи с достаточно подробной изученностью указанных проблем практическая сторона отношений между человеком (японцем) и природой является фоновой для нашей книги.
Второй аспект является менее изученным. Он связан с теоретическим осмыслением японцами природной среды обитания и ее моделированием. Иными словами, речь идет не о среде обитания, а о «среде воображения». Из устоявшихся научных дисциплин такой подход ближе всего к культурной географии. Подобные исследования на японском материале проводятся, но все-таки их намного меньше, чем работ по практическим аспектам взаимодействия человека и природной среды. В настоящее время существует немало работ, рассматривающих тот или иной аспект осмысления природных реалий: природа, отображенная в религиозных текстах и японской литературе (прежде всего в поэзии), природа в изобразительном искусстве, японский сад. Во многих из этих работ убеждение авторов в особой «чувствительности» японцев по отношению к природе выступает в качестве аксиомы и главного вывода. Таким образом, постулируется некая врожденность изящного вкуса японского народа. При этом мало принимается во внимание, что эстетическая составляющая отношения к природе является по большому счету конструктом конца XIX – начала XX в., когда европейское понятие «эстетика» было пересажено на японскую почву. Не отрицая эстетического вкуса нынешнего японца, в своей книге мы старались показать, что в основе этой «чувствительности» лежат более основательные и верифицируемые факторы.
Нам неизвестно ни одной работы, в которой осмысление природных реалий Японии имело бы комплексный и непрерывный (на протяжении всей японской истории) характер. Автору уже приходилось рассматривать такой важный для японской культуры природный объект, как гора Фудзи, в его динамическом (историческом) восприятии. В этой работе мы попытались, в частности, показать, что скорость изменения физических параметров этого природного объекта намного ниже, чем скорость изменения представлений о нем[2]. Здесь мы расширяем угол обзора и пытаемся представить всю природную среду обитания в ее целостности – такой, какой ее видели японцы на протяжении своей истории.
В западной традиции человек выделяет себя из остального природного мира очень рано. Уже Библия трактует человека как высшее божественное создание, которое в силу этого имеет неоспоримое право на подчинение природного мира и использование того, что не создано самим человеком. «Коварство» западной парадигмы состоит в том, что человек и вправду уверовал в свою уникальность и вседозволенность – фактически восстал против своего Творца или Природы. Это восстание имеет результатом стремительное присвоение человеком божественных (природных) функций, которое начиная с Нового времени стало особенно заметным. В этой парадигме сам человек ощущает себя Творцом – изобретает то, чего никогда не существовало в природе или же в божественных замыслах, и, рассчитывая на бессмертие, уже приступил к клонированию самого себя. В этой парадигме человек ощущает себя хозяином и распорядителем природного мира, который из божественного создания, требующего пиетета и трепетного отношения, превратился в вульгарный ресурс, поле для присваивающего хозяйствования и арену опустошительной потребительской деятельности.
Такой подход ведет к решительной и сокрушительной трансформации природы и среды обитания, значительная часть которой на глазах превращается в среду вымирания. Крайним примером такого подхода является разработка климатического оружия. «Мыслящая» часть человечества бьет по этому поводу тревогу, пытаясь доказать, что настало время отказаться от подхода, когда природа рассматривается как неисчерпаемый ресурс для человека, но эти призывы имеют пока лишь ничтожный практический эффект. В сознании современного человека природа предстает как уже покоренная сила, с которой победитель волен поступать удобным для него в данный момент образом. Одновременно с этим в повестку дня встает полноформатное освоение уже космического пространства, ибо подсознание подсказывает: земной ресурс близится к истощению. В основе неуемного желания выйти за пределы Земли лежит глубоко спрятанный комплекс собственного бессилия и неверия в деле самостоятельного создания среды обитания, рассчитанной на длительное проживание в ней.
На Дальнем Востоке вообще и в Японии в частности в связке «природа-человек» человеку длительное время (до начала «модернизации» на западный манер) принадлежало более скромное место. Человек, безусловно, наделялся самостоятельным от природы бытием, но его поведенческая стратегия по отношению к среде обитания вплоть до Новейшего времени заключалась скорее в приспособлении, нежели в волевом и осознанном преобразовании. Всякий акт вмешательства в природу сопровождался комплексом ритуальных мер, направленных на умиротворение высших сил, которые по умолчанию настроены отрицательно по отношению к произвольной антропогенной деятельности. Природа находилась в ведении не человека, а высших сил, которые посылают японцу природные знаки – довольны ли они поведением человека или нет. Мониторинг человеческой морали также входил в сферу их компетенции. По состоянию природы судили и о состоянии морали. Вольно или невольно, но японский подход к природной среде обитания долгое время являлся более сбалансированным, системным и экологичным, чем европейский.
К высшим силам в Японии относятся синтоистские божества, будды, конфуцианское Небо, безличные и невидимые флюиды, порождаемые Землей. Знаки, посылаемые высшими силами, даются через природу, которая лишена человеческой речи, она общается с людьми посредством знамений. Язык знамений понятен лишь избранным экспертам, которые и занимаются его толкованием и переводом на человеческий язык. К таким специалистам относятся в первую очередь синтоистские жрецы, буддийские монахи, астрологи, геоманты и поэты. Жрецы и монахи – наиболее многочисленная категория природных экспертов. Они знают правила отправления ритуалов и номенклатуру приношений, призванных задобрить богов и будд, которые в свою очередь приводят природную среду обитания в состояние, благоприятствующее человеку. Астрологи и геоманты интерпретируют язык земли и небесных тел, дают рекомендации, как устроить пространство, в котором пребывает человек, таким образом, чтобы смягчить гнев Неба и последствия непрекращающейся активности вредоносных духов земли. Что до поэтов, то им ведом тот заклинательный язык, с помощью которого описывается идеальное (умиротворенное) состояние природы, данной в последовательном чередовании четырех времен года. Поскольку сочинение стихов является делом, угодным божествам (прежде всего синтоистским), они, как говорится в текстах, «радуются» стихам, стихи являются средством воздействия на божеств и эквивалентом молитвы.
Деятельность всех этих экспертов «по природе» направлена на обеспечение безопасного и благополучного существования человека и представляет собой коммуникацию с высшими силами, которые являются посредниками между человеком и природой. Сама природа не наделялась при этом самостоятельным бытием. Молитвы и ритуалы были адресованы сверхъестественным инстанциям – синтоистским божествам, буддам, конфуцианскому Небу, которые и управляли природой. Аномальное же поведение природных сил являлось свидетельством недовольства высших инстанций поведением человека, который был вынужден реагировать на те природные знаки, которые ему посылались. Таким образом, то, что в рамках естественно-научных представлений мы именуем сегодня «природой», являлось для древних японцев составной частью мира, управляемого высшими силами. Подчиненное положение человека по отношению к этому миру не вызывает сомнений, и он не дерзает изменить это соотношение.
Внимание к природным реалиям было обусловлено осознанием своей зависимости от них и желанием установить контроль над природой, которая зачастую воспринималась как грозная и даже враждебная сила, требующая постоянного контроля и наблюдения. Слабосилие «человека практического», невольная переоценка своих магических возможностей и желание достигнуть большего приводили к выработке ритуальных мер для установления контроля над природой – мер, призванных привести природу в благоприятное для японца состояние.
Желание упорядочить природные силы приводило и к выработке концепций идеальной (чаемой) среды обитания, которая благоволила бы человеку и не могла бы нанести ему вреда. Именно такая природа была представлена в императорских поэтических антологиях. В японских садах забота о создании идеальной среды обитания находила материальное (трехмерное) воплощение. Это было пространство, защищенное от вторжения неблагоприятных природных влияний (флюидов). Таким образом, главная функция древнего и средневекового японского сада – быть оберегом. И только много позднее таким садам стали приписывать эстетические смыслы. На протяжении большей части истории сад являлся огороженной глинобитным забором проекцией идеальной природной среды. Соотнесению идей об идеальной природе (окружающей среде) и их воплощению в садах посвящена значительная часть этой книги.
Сад существовал на всех этапах японской истории, но его устройство претерпевало серьезные изменения, изменялись и смыслы, которые вкладывались в него. Сама мысль о создании модели идеальной природы или даже мироздания на ограниченной территории свидетельствует об определенном недовольстве реальной средой обитания. В разные времена это недовольство имело разное наполнение. В связи с этим и создание сада могло иметь достаточно разнообразные цели, достигаемые за счет такой мощной концентрации положительных смыслов на единицу площади, которая не наблюдается в естественной среде обитания. Оберег от вредоносных флюидов, податель долгой жизни, площадка для вознесения в рай, место для медитации, резервуар чистого воздуха, модель империи – такие функции выполнял японский сад в разные исторические периоды в зависимости от идейных потребностей государства и общества. Это, разумеется, не означает отсутствия определенной преемственности в садовых культуроформах и смыслах, что, собственно, и позволяет признать эти культуроформы «японскими». Проследить такую преемственность также входило в задачу автора.
Теоретическое осмысление природной тематики происходило в основном в рамках элитарной культуры. Ее представители располагали достаточным материальным обеспечением, временем, образованием и воображением для того, чтобы заниматься осмыслением природы и построением ее моделей. Затем эти модели могли транслироваться и в «низовую» культуру. В связи с этим в книге преимущественное внимание уделяется осмыслению природной тематики во властной и околовластной среде. К источникам такого рода относятся официальные хроники, исторические сочинения, дневники, религиозные, политологические, географические, поэтологические, садоводческие и иные трактаты, художественная литература, в особенности придворная поэзия. Со второй половины XIX в. все большее значение приобретает публицистика разночинцев.
Данная работа охватывает период с VIII по середину XX в. VIII век – время формирования централизованного государства и время, когда появляются источники, по которым мы можем судить, в какие отношения вступали между собой человеческо-государственные и природные силы. 1945 год – это год окончания Второй мировой войны, год поражения Японии, который знаменует наступление нового этапа в осмыслении отношений между японцем и природной средой обитания. Этот этап представляет собой несомненный интерес, но его разработка требует новых усилий, которых автор ожидает уже от других исследователей.
Книга разбита на четыре главы, каждая из них отражает природные представления японцев в тот или иной исторический период. Первая глава посвящена времени формирования древнего централизованного государства и его расцвета, когда в элите превалируют бодрые и оптимистические настроения. Это оказывает прямое влияние на отношение к среде обитания – японцы считали тогда свою страну большой, а среду обитания благодатной. Это время продолжается около трех веков – с VIII по Х в., т. е. согласно традиционной периодизации охватывает период Нара (710–794) и первую половину эпохи Хэйан (794-1185).
Во второй главе рассматривается средневековая ситуация, когда на смену оптимистическому восприятию жизни и среды обитания приходят пессимистические настроения. Это было связано с деградацией централизованного государства и кровавыми междоусобицами, и теперь территория Японии воспринимается как крошечные и плохо приспособленные для жизни островки, удаленные от центров цивилизации. Такое отношение к среде обитания превалирует с XI по XVI века.
Третья глава посвящена периоду Токугава (1603–1867). Установившийся мир и высокая степень управляемости страны вызывают радостное восприятие мира, что непосредственным образом оказывает влияние и на восприятие среды обитания – Япония снова позиционируется как достаточно большая страна с самыми благоприятными природными характеристиками.
В четвертой главе речь идет о Новейшем времени. Оно начинается вместе с воцарением императора Мэйдзи (1867), когда Япония приступает к модернизации (вестернизации). В начале этого периода господствуют упаднические настроения, связанные с осознанием собственного бессилия перед мощью Запада. В это время Япония воспринимается как крошечная островная страна. Однако по мере экономических, образовательных и в особенности военных успехов самооценка повышается, что в результате приводит к позиционированию Японии как многонациональной материковой державы, земля и климат которой объявляются самыми благодатными в мире.
Разумеется, автор не смог рассмотреть все проблемы, касающиеся восприятия человеком (японцем) природной среды обитания. Это связано и с недостаточной разработкой этой проблематики в научном сообществе, и с ограниченностью познавательных возможностей самого автора. Кроме того, избранный жанр «сквозной истории» с неизбежностью предполагает некоторую фрагментарность изложения. Так, изобразительные (живописные) тексты, отображающие природную тематику, не рассматривались сколько-нибудь детально. Эволюция жилища также недостаточно объективирована в нашем изложении. Эта книга скорее приглашение к началу разговора, чем к его окончанию. Не подлежит сомнению, что в дальнейшем многие положения, высказанные в книге, будут подвергнуты уточнению или пересмотру. Так что заранее приносим извинения тем читателям, которые проживут дольше, чем автор, и кого он невольно введет в заблуждение. Единственным извинением может послужить лишь то, что сам автор разделяет эти заблуждения, т. е. читателю придется утешаться тем, что он не одинок. Каждый ученый отдает (или должен отдавать) себе отчет в относительности результатов своих штудий и получает удовлетворение не только от конечности достигнутых результатов, но и от участия в процессе приближения к ускользающей истине.
Выражаем искреннюю признательность Японскому фонду, предоставившему грант для поездки в Японию осенью 2012 г. с целью изучения природной тематики. Благодарим также Нумано Мицуёси, С. А. Родина, Сибуя Юриэ, Е. К. Симонову-Гудзенко, Судзуки Юя, Н. Н. Трубникову за советы и помощь в сборе материала для написания этой книги.
Глава 1
Большая страна из восьми островов
Обильная земля на крайнем востоке
Первые сколько-то пространные письменные тексты японская культура начинает порождать в начале VIII в. Большинство из них были созданы при непосредственном участии государства – сотрудников его аппарата. Это своды законов, хроники, поэтические антологии. Появлялись и тексты, созданные по частной инициативе (поэтические, исторические, буддийские). По этим текстам мы и можем судить о том, что происходило в стране и в сознании ее обитателей.
Разумеется, следует отдавать себе отчет в том, что носителями письменной культуры являлся весьма ограниченный круг людей, связанных с государством чиновничьей службой. Это были сами чиновники (их количество составляло приблизительно 10 тыс. человек) и буддийские монахи, которые в то время расценивались как сотрудники государственного аппарата (высших иерархов назначал император, монахи имели специальные ранги, совершали ритуалы, направленные на обеспечение порядка в государстве и природе). Это был тот круг людей, который оказывал повышенное влияние и на весь строй японской жизни, и на его интерпретацию.
VIII–X века – это время создания и расцвета централизованного государства, когда китайские управленческие и мировоззренческие идеи прорастают на японской почве. Государственная жизнь строилась в соответствии с детально разработанным и скроенным на китайский лад законодательством, целью которого было создание формализованной и полностью предсказуемой социальной среды обитания. Поэтому это государство нынешние историки часто именуют государством законов (рицурё кокка).
Под китайскими идеями следует понимать малорасчлененный на отдельные учения комплекс идей, которые пришли непосредственно из Китая. Это была амальгама из конфуцианских, даосских и буддийских представлений, обрядов, церемоний, практик. С помощью языка, выработанного этими системами, описывалась среда обитания древних японцев. Следует иметь в виду, что влияние буддизма было поначалу в этом отношении наименьшим. Получивший распространение в Японии с середины VI в., буддизм в VIII в. вошел значимой частью в состав официальной идеологии, но его комплексные представления о пространстве долгое время оставались не слишком востребованными в государственной жизни.
В то время, о котором идет речь, указанные идеологические системы редко воспринимались как противоречащие друг другу. Буддийский монах Кукай (774–835) в 797 г. описал спор трех воображаемых оппонентов, представляющих буддизм, конфуцианство и даосизм в своем трактате «Три учения указывают и направляют» («Санго сиики»)[3]. Разумеется, победителем в споре выходит буддист, однако в действительности мы наблюдаем более сложную и неоднозначную картину, когда для достижения своих целей государство и человек прибегали к средствам, которые имеют различное происхождение. Древние японцы стремились не столько к чистоте учения, сколько к его эффективности.
Строительство хорошо отлаженного административного аппарата, увеличивающийся контроль над населением, его обыкновениями и привычками сопровождались разрастанием территории, реально подведомственной центру – столице Нара с располагавшимся там императорским дворцом. Земля находилась в собственности государства, которое наделяло ею подданных (требуя взамен службы и выплаты налогов), контроль над провинциями был достаточно прочным, хаято (племена на Кюсю) были замирены в начале VIII в., эмиси (протоайнов) удавалось теснить к северу. Управленческие и мобилизационные возможности государства демонстрировали положительную динамику, в стране осуществлялись крупномасштабные проекты, требовавшие высокой степени подчинения, мобилизации и кооперации (строительство столиц, возведение крупнейшего буддийского храма Тодайдзи, прокладка сети крупных дорог, связывавших центр и периферию, и т. д.). Обмен посольствами с материковыми государствами (Китай, Силла и Бохай) имел регулярный характер.
Источники содержат множество свидетельств, указывающих на активное вмешательство государства во все области жизни всех слоев населения. Государство присваивает время подданных (заставляет чиновников являться на службу); собирает налоги; внедряет отработочные повинности; оказывает помощь пострадавшим от стихийных бедствий и эпидемий; регулирует социальные, семейные и земельные отношения; обучает крестьян передовой агротехнике; внедряет грамотность; приказывает, каким божествам молиться; предписывает правила поведения и соблюдение тех или иных ритуалов и церемоний и т. д. Это «вмешательство» расценивалось как проявление руководящей воспитательно-образовательной роли государства (государя) по отношению к подданным, которые часто именуются глупыми или неразумными «детьми», нуждающимися в воспитании, наставлении и присмотре. Государь при этом исполняет роль отца и матери одновременно.
Подведомственные государю чиновники берут с него пример. В сообщении хроники «Сёку нихонги» («Продолжение анналов Японии», 797 г.)[4] содержится некролог (жизнеописание)[5] образцового чиновника, радеющего о благе «глупого» народа. Управитель провинции Тикуго по имени Мити-но Кими Обитона «для поощрения хозяйственных занятий народа составил руководство, учил землепашеству. В его руководстве содержатся подробные рекомендации, как в межах [рисовых полей. –
Возрастание государственной мощи и уверенности (самоуверенности) в своих силах прямо сказывалось на оптимистическом (или же достаточно сбалансированном) восприятии жизни, по крайней мере таком, каким мы можем наблюдать его по письменным текстам, порожденным государством. Несмотря на начавшееся распространение буддизма, жизнь не воспринималась как страдание и юдоль печали. Здесь было место радостям и горестям, встрече и прощанию. Люди молились о продлении жизни, смерть воспринималась не как избавление от горестей мира, а как утеря радостей жизни. Неурожайный год сменялся урожайным. После засухи благодаря усердным молитвам непременно проливался дождь. Все процессы в обществе и природе мыслились как познаваемые и принципиально подверженные контролю. Когда гадание показывает, что должна случиться засуха, император Дзюнна (786–840, на троне 823–833), опираясь на прецеденты в китайской истории, уверенно заявляет: «Добродетельность непременно побеждает проклятие, добро уничтожает бедствие». Поэтому, для того чтобы избежать засухи, он объявляет о ряде благотворительных мер, которые призваны задобрить Небо и повлиять на природные силы[7]. Когда на морском побережье вдруг появляются камни необычной формы и никто не знает, как истолковать это явление, император Ниммё (810–850, на троне 833–850) простодушно распоряжается на всякий случай провести буддийские и синтоистские обряды, которые – он уверен! – заведомо «превратят [потенциальные] бедствия в счастье»[8].
Китайское влияние затрагивает прежде всего элиту. В связи с этим в придворной жизни господствует китайская картина мира. В самом общем виде она выглядит следующим образом. Основными компонентами мироздания являются Небо, Земля и Человек. Безличное Небо представляется высшей инстанцией, управляющей всеми делами и процессами, происходящими на Земле. Небо предъявляет человеку определенные морально-этические требования, которые он должен выполнять. Если эти требования соблюдаются, тогда Небо устраивает так, что Земля (обиталище людей) приходит в гармоничное состояние, удобное и благоприятное для проживания человека. В противном случае Небо выражает свое недовольство и Земля приходит в «возмущение». Его проявлениями являются засухи, проливные дожди, бури, землетрясения, неурожаи, пожары, болезни, мятежи и т. п. Задача состоит в том, чтобы правильно истолковать эти знаки, определить их причину и принять меры (как практические, так и ритуальные) по исправлению недостатков в своем поведении. Таким образом, триада Небо-Земля-Человек образует комплекс, в котором человеку отводится активная роль – ведь именно его поступки способны вызывать ту или иную реакцию природы. После длительной серии землетрясений император Дзюнна говорит о том, что подобные бедствия не происходят сами собой, их причина коренится в людях[9].
В этих условиях не возникает вопроса о возможности или даже необходимости «покорения природы». Однако можно влиять на нее через действия, которые «ублажают» высшие силы. Небо предстает как главная из этих сил. Если отвлечься от хозяйственного аспекта использования природы, то она – чуткий индикатор, по которому судят о том, насколько удовлетворены высшие силы поведением людей и насколько «правильно» устроена жизнь данного сообщества. Природа не имеет самостоятельной воли и независимого бытия, она сотворена божественными силами и управляется ими. Поэтому «поведение» природы – это в конечном счете поведение божественных сил.
В государстве и обществе выделяются группы населения, на которые возложена обязанность (или же которые присвоили эту обязанность) по осуществлению наблюдения за Землей и коммуникации человека с Небом, другими божественными силами, – это астрологи, гадатели, геоманты, синтоистские жрецы, буддийское духовенство. Но верховной инстанцией в этом отношении является император со своим двором. Именно он обладает наибольшими потенциями для того, чтобы умилостивить Небо и иные божественные инстанции. Эксперты делают свои предложения, но окончательное решение остается за императором.
В японской картине мира верховная власть (император) связана с природной средой обитания намного прочнее, чем на Западе. Генезис верховной власти имел в Японии религиозную основу, император – это не военный предводитель, а верховный жрец, его основная функция – обеспечение плодородия, что достигается установлением с помощью ритуальных методов контроля над поведением природы и природным временем (чередование времен года, дождей и вёдра, холода и тепла, предотвращение стихийных бедствий и т. д.). Подобный менталитет свойствен многим традиционным обществам и, вероятно, имел в Японии местное происхождение. Однако конкретное формулирование обязанностей (ответственности) правителя по обеспечению плодородия и минимизации последствий стихийных бедствий сформировалось в значительной степени под прямым интеллектуальным влиянием Китая, который в течение длительного времени выступал для Японии в качестве культурного донора[10].
Что думали древние японцы о той земле, на которой они живут? Для человека, перешедшего к оседлому образу жизни и занявшегося землепашеством, земля – это главный ресурс для пропитания. Поэтому главные параметры, по которым он оценивает землю, – это плодородие, размер, обширность. Предназначение земли – быть полем, объектом сельскохозяйственной деятельности. Считали ли древние японцы свою землю достаточно большой, обильной и плодородной, чтобы удовлетворялись их потребности?
Мифы синто, зафиксированные в сводах «Кодзики» (712 г.) и «Нихон сёки» (720 г.), повествуют о происхождении Японских островов. При этом космологическая часть повествования восходит к китайскому памятнику «Хуайнаньцзы» (середина II в. до н. э.). В самом начале «Нихон сёки» сообщается: «В древности, когда Небо-Земля были не разрезаны и Инь-Ян не были разделены, мешанина эта была подобна куриному яйцу, темна и содержала почку. И вот чистое-светлое истончилось-растянулось и стало Небом, а тяжелое-мутное удержалось-застряло и стало Землей… И тогда между Небом и Землей возникло нечто. По форме оно напоминало почку тростника. И оно превратилось в божество»[11].
Затем следует рассказ о рождении божеств и создании территории собственно Японии – речи о создании других земель и стран не идет (следует также иметь в виду, что остров Хоккайдо и архипелаг Рюкю не входили тогда в состав японского государства). Эти мифы имеют уже местное происхождение. Согласно этим мифам, боги Идзанаги и Идзанами создают в море страну Оясимакуни. Этот термин обычно переводится как «восемь больших островных стран» или «большая страна из восьми островов»[12]. В различных вариантах мифа перечень этих островов-стран несколько различается и под словом «остров» (сима) может пониматься не только собственно остров, но и определенная часть суши. В стихотворении знаменитого поэта Какиномото Хитомаро провинция Ямато (т. е. «сердце» японской государственности, там была расположена столица Нара) прямо именуется островом («Манъёсю», № 255; вариант этой песни см. в антологии «Синкокинсю», № 899)[13]. Мифы не выделяют Хонсю в качестве отдельного острова, на его территории располагаются несколько «островов», т. е. крупных территориальных единиц. Это свидетельствует о том, что наполнение термина «сима» в древности и в нынешнее время было разным. Показательно, что если в текстах, отсылающих к мифу (акту творения), Япония обозначается как «восемь островов», то в текстах, описывающих историческое время, «восемь островов» могут превращаться в «восемь (т. е. множество) провинций». Именно так именуют подданные подвластную императору Камму (737–806, на троне 781–806) территорию, на которую распространяется его светоносность[14]. В таком именовании отражена материковая, а не морская (островная) составляющая образа Японии.
Боги создают острова (части суши), из которых состоит Япония. Однако люди в лице чиновников проводят административные границы вовсе не обязательно по границам островов. Два из трех самых крупных островов (Хонсю и Сикоку) не представляли собой самостоятельных административных единиц. Нынешний остров Кюсю обычно называли Цукуси, он входил в состав административной единицы (округа), известной как Сайкайдо. Кюсю могли также именовать как «Девять провинций и два острова»[15], где под островами понимались Цусима и Ики. Таким образом, сам Кюсю (точно так же, как Хонсю и Сикоку) не воспринимался как остров. Эти острова предстают таковыми, лишь будучи нанесенными на географическую карту страны или мира, древние же японцы исходили из непосредственного визуального впечатления, а для него Хонсю, Сикоку и Кюсю были слишком велики, чтобы они воспринимались как кусок суши, окруженный морем.
Границы каждой провинции (их число временами менялось, но неизменно составляло несколько больше 60) находились внутри островов. Что до более крупной территориальной единицы – округов (до), то их границы могли не совпадать с географическими границами островов (Хонсю) и даже «переползали» через них (так, в округ Нанкайдо входили не только четыре провинции Сикоку, но и остров Авадзи, и провинция Кии, находившаяся на Хонсю). Принятое в Средневековье обозначение Японии как страны 66 провинций и (всего!) двух островов (Ики и Цусима) также показывает относительность понятия «островная страна» применительно к территории древней Японии.
Можно по-разному трактовать содержание понятия «оясима», но в любом случае остается фактом, что оно несет в себе энергию созидательного мифа и имеет исключительно положительные смыслы, связанные с большим размером и плодородием. Именование Японии «великой страной восьми островов» было закреплено в ритуалах поставления на престол, когда в интронизационных указах она называется именно таким образом, а ее свойством объявляется обильность. Так, государь Момму (683–707, на троне 697–707) ставит своей задачей «сию страну, обильную Поднебесную, обустраивать и умиротворять, народ Поднебесной ласкать и миловать» (перевод Л. М. Ермаковой). Обильной страной называет Японию и государыня Гэммэй (661–721, на троне 707–715)[16].
В древности Япония часто именовалась также как Тоёакицусима – Остров (острова) богатых урожаев, Тоёасихара мидзухо-но куни (Страна обильных тростниковых равнин и удивительных колосьев риса). Сельскохозяйственное плодородие японской земли вряд ли нуждается в дополнительных комментариях. Что до тростника (аси), то его значимость определяется, видимо, тем, что японский тростник отличается необычайно быстрой вегетацией и может поэтому служить метафорой обильности и порождающих сил земли. Роль тростника видна уже в упомянутом креационном мифе. В его поздней неканонической версии тростнику также отводится первостепенная роль. В 849 г., когда буддийские монахи поздравляли императора Ниммё (810–850, на троне 833–850) с сорокалетием, в их «адресе» упоминается о том, что божество Сукунахико при обустраивании японской земли первым делом сажает там тростник и осоку (сугэ) и с тех пор в Японию каждый год приходит весна[17].
Характеристики территории Японии неизменно имели в древности превосходные степени. Так, бог-демиург Идзанаги характеризует Японию (Ямато) как «страну спокойных заливов» (т. е. как страну замиренную), «страну тысяч узких копий» (т. е. страну мужественных воинов). Именно потому, что эта страна прекрасна, божество Ниниги примечает ее и спускается на нее с Неба[18].
Еще одно древнее именование Японии – Стрекозиные острова (Акицусима). Поскольку стрекоза уничтожает вредных для урожая и человека насекомых, она имела в японской культуре исключительно положительные коннотации. Так, согласно своду «Нихон сёки», первоимператор Дзимму, взобравшись на гору и обозревая страну, восклицает: «Ах, какую прекрасную страну я получил!» Он сравнивает ее очертания со стрекозой и нарекает Стрекозиными островами. В более позднее время такое именование получает дополнительное подкрепление: стрекоза проглатывает слепня, который вознамерился ужалить самого императора Юряку (традиция датирует его правление 456–479 гг.)[19]. Уподобление территории Японии стрекозе встречается и в поэзии «Манъёсю». Во втором стихотворении этой антологии государь Дзёмэй (593–641, на троне 629–641) оглядывает страну со священной горы Кагуяма и тоже находит ее прекрасной:
В этом стихотворении император восхищается зажиточностью своих подданных (всюду вьются дымки от очагов, на которых готовят сытную пищу) и обширностью подведомственной ему территории (он видит не только сушу, но и море). Остается добавить, что Кагуяма расположена в нынешней префектуре Нара, которая не имеет выхода на побережье, а высота горы составляет всего 152 м. Разумеется, никакого океана с ее вершины в действительности не видно, но от этого воображаемая страна не становится ни меньше, ни хуже.
Во всех вышеперечисленных случаях смотрящий на страну (божество, император) оглядывает ее сверху (с горы, с Неба). Впоследствии подобную операцию будут проделывать уже самые обычные люди с помощью географической карты.
Итак, синтоистский миф и связанная с ним поэзия характеризуют территорию Японии как большую, а ее землю как плодородную. Такое понимание находит подтверждение и в историческом времени. Исторические хроники, составители которых были хорошо начитаны в китайских исторических и натурфилософских сочинениях, свидетельствуют о частом обнаружении в VIII – начале X в. благоприятных знамений, которые служат указанием на добродетельность государя, его гуманность и правильное понимание тех задач, которые ставит перед ним Небо. Считалось, что счастливые знамения посылает само Небо, они могут появляться только при праведном государе. Если государь праведен, тогда и его земля хороша. Таким образом, характеристики земли не являются неизменными, они напрямую зависят от качеств государя. Поэтому его подданные кровно заинтересованы в том, чтобы их государь обладал свойствами, которые любезны Небу.
К благоприятным знамениям относили альбиносов – животных и птиц (черепахи, олени, кони, лисицы, мыши, ласточки, вороны, голуби, гуси, фазаны, воробьи), черную лисицу, красную ворону, лошадь с раздвоенными копытами, «чудесного коня» (вороной или голубой с белой гривой и хвостом), многоцветные «чудесные» облака, «чудесный (дарующий здоровье) источник», «сладкую росу», стебель риса с двумя колосьями, стебель проса с рисовым колосом, «удивительные» тыквы и лотосы, дарующий долголетие гриб «маннэнтакэ», «чудесный ветер» (ураган), посланный божествами на корабли мятежников. В начале нового года государю непременно демонстрировали такие природные объекты, которые считались счастливыми знамениями. Обнаружившему их полагались подарки, повышение в ранге. Поскольку «чудесные облака» имели свойство рассеиваться и непосредственно продемонстрировать их было невозможно, для большей наглядности и убедительности императору могли подносить их рисунок[20].
Считалось, что благоприятные знамения могут появляться только при благодетельном государе. В этом «счастливом» случае прежний девиз правления мог меняться на новый. Такое переименование отражает убеждение, что государь контролирует линейное, историческое, человеческое время, является его «хозяином». Провозглашение девизов считалось привилегией императора и его должностной обязанностью. Календари с указанием девиза составляли при дворе, потом их распространяли по учреждениям и провинциям.
Обличая мятежника Тайра-но Масакадо (?-940), который провозгласил себя новым императором, источник тем не менее оговаривает, что он все-таки не осмелился ввести при своем дворе должности летописца и составителя календарей. При отъезде же (скорее, бегстве) настоящего малолетнего государя Антоку (1178–1185, на троне 1180–1185) его опекуны решают взять с собой не только императорские регалии (меч, зеркало, печать), но и клепсидру, причем в суматохе они позабыли вовсе не часы, а меч[21]. Знание календаря – привилегия настоящего правителя, знающий календарь повелевает и миром. Поэтому во время интронизации среди символов императорской власти, которые придворные держат в руках, имеются не только печать, меч, ключи, почтовые колокольцы, но и детали от клепсидры[22].
Девиз правления представляет собой род заклинания, призванного обеспечить или же отразить благополучное событийное наполнение времени. Так, в указе императрицы Гэнсё (680–748, на троне 715–724) говорилось: «7-го дня 9-й луны этого года человек из левой части столицы по имени Ки-но Иэ преподнес белую черепаху». Далее эксперты сверились с китайскими книгами, согласно которым в случае, если «сын Неба обладает чувством сыновнего долга, с Неба спускается дракон, на земле появляется черепаха», а «если государь ко всем относится ровно и не присоединяется к кликам, если он уважает пожилых и не теряет старых друзей, если добродетель его разлита повсюду, тогда появляется чудесная черепаха». На этой основе государыня делает вывод: «А потому знаем, что [белая черепаха] – это чудесный дар Неба и Земли, для страны он – благоприятное знамение высшей степени. Искренне полагаем, что добродетели Нашей мало, чтобы заслужить такой чудесный знак. Принцам крови, принцам, министрам, сановникам, всем чиновникам надлежит также радоваться этому чудесному знамению»[23].
Девизы правления вводятся в начале VIII в. (три девиза VII в. были введены задним числом). В «благополучных» VIII–IX вв., когда возможности центра по контролю над страной были весьма значительными, не наблюдается ни одной смены девиза под влиянием неблагоприятных знамений. Впервые смена девиза правления под влиянием неблагоприятных знамений (наводнения и болезни) фиксируется в 923 г., затем мы наблюдаем весьма частую смену девизов по аналогичным причинам. «Зависимость» верховной власти от природных явлений и катаклизмов (понимаемых как знаки свыше) сохраняется на всем протяжении японской истории вплоть до начала вестернизации (модернизации). Эта зависимость выражается в том, что девизы правления достаточно часто изменяются под влиянием благоприятных или неблагоприятных природных знамений. С 697 до 1867 г. трон занимали 85 правителей. Количество же девизов составляет 240.
Смена девиза была обязательной в случае интронизации, но на протяжении одного правления девиз мог меняться несколько раз под влиянием природных (реже социально-антропогенных) факторов. Уговаривая императора Ниммё сменить девиз правления ввиду обнаружения чудесной черепахи, левый министр Минамото Токива напоминает ему о том, что долг императора – наблюдать за знамениями и реагировать на них с помощью изменения календаря (девиза правления)[24].
Общеоптимистический настрой элиты в период древности соотносится с представлением о богатстве японской земли полезными (подземными) ископаемыми. В VIII в. фиксируется три изменения девизов правления, связанных с обнаружением полезных ископаемых – золота (два случая) и меди. В указах, посвященных обнаружению полезных ископаемых, неизменно подчеркивалась изобильность японской земли. Так, по случаю обнаружения меди в указе государыни Гэммэй говорилось: «И вот донесли Нам, что в стране обильной, где Мы правим, в земле Мусаси, в стороне восточной, мягкий красный металл сам собой наружу явился. И мыслим Мы божественной сутью своей, что это сокровище, явленное изволением богов дарующих, на Небе пребывающих, на Земле пребывающих»[25].
В Китае обнаружение полезных ископаемых не считалось благоприятным знаком и не приводило к смене девиза. Однако в Японии дело обстояло по-другому. Общий настрой эпохи приводил к тому, что японцы того времени были склонны обнаруживать в природе преимущественно благоприятные знамения.
Таким образом, земля Японии считалась в то время (в отличие от сегодняшнего дня) весьма богатой и благодатной. На этой земле часто обнаруживаются благоприятные знамения, число которых значительно превышает количество знамений неблагоприятных. Это воспринималось как свидетельство того, что правящая династия пользуется покровительством высших существ, которые благоволят ей. Японцы не позиционировали свою островную страну как отличающуюся дурным климатом, подверженную стихийным бедствиям, как маленькую или ущербную. Все названия Японии и ее характеристики подчеркивали положительные свойства ее территории.
Уверенность в достоинствах своей земли коррелирует с представлениями о том, что в Японии процветает конфуцианство – основа «правильной» государственности. В записи официальной хроники «Сёку нихонги» за 704 г. сообщается, что китайские чиновники в разговоре с японским посланником Авата-но Асоми якобы так отзывались о Японии: «Нам часто доводилось слышать, что за Восточным морем лежит великая страна Ямато. Еще ее называют страной Конфуция, люди там богаты и веселы, там хорошо соблюдается церемониальность. Видим, что и ты хорош обликом и одеждой»[26]. Гордились японцы и тем, что синтоистские божества и будды оберегают территорию страны. Государственные ритуалы их почитания и благодарения были нормой времени.
Итак, древние японцы положительно оценивали качества территории, на которой они проживают. Однако на море, окружающее сушу, они смотрели совсем по-другому. Если оценивать ситуацию в целом, то японская элита решительно «отгораживается» от моря, в ее воображении море предстает как среда грозная, страшная и малодоступная для освоения. Море – это источник опасностей: штормов, бурь, цунами, тайфунов. Поэтому налоговые поступления для их лучшей сохранности власть предписывала доставлять не морем, а сушей[27]. При упоминании моря представители элиты рисовали в своем воображении не гладь, а бурные волны. Назначение в состав посольства в Китай зачастую воспринималось чиновником как настоящее бедствие. И это можно понять – ведь слишком часто дело кончалось кораблекрушением. Окруженные морем, японцы не сумели (или не захотели) создать надежные корабли, предназначенные для дальнего плавания в открытом море. В официальной, письменной культуре территория Японии – это «маленький материк», «остров» спокойствия посреди бушующей стихии. Несмотря на то что территория Японии состояла – как нам представляется из нынешнего дня – из островов, в общем и целом страна (ее правящая элита) позиционировала себя не как «морское» и рыболовецкое, а как «материковое» и земледельческое государство.
Стихия моря текуча, люди, с ним связанные, находятся в постоянном движении и хуже поддаются контролю (подсчету и налогообложению). Рыбная ловля – это разновидность охоты с ее ограниченно прогнозируемыми результатами, что противоречит основным установкам земледельческого государства на предсказуемость жизни. Кроме того, рыбаки имеют дело с убийством живых тварей, а это не вписывалось в буддийскую мораль. Когда в стране объявляли «дни очищения» (скажем, в случае болезни императора) и запрещалось убиение живых существ, такие распоряжения имели в виду в первую очередь рыбаков (правда, параллельно отдавался благоразумный приказ о снабжении их в эти дни продовольствием)[28].
Все, кто связан с морем, и всё, что с ним связано, обладали в государственной системе ценностей более низким статусом, чем имеющее отношение к земле и земледелию. «Просвещенное» государство активно регулирует земельные отношения и жизнь земледельцев, но море избегает этой участи. Рыбаки более свободны от хватки государства, и его чиновные представители считают жизнь рыбаков ущербной, обыкновения рыбаков грубыми и «некультурными», язык непонятным, морскую рыбу менее престижным продуктом потребления, чем рыба пресноводная. В «Повести о дупле» («Уцубо (Уцухо) моногатари», вторая половина X в.) описывается великолепный подарок, представлявший собой декоративный столик с морским пейзажем: по морю из серебра плывет золотая лодка, в которой находится вовсе не морская живность, а предназначенные для перекуса карпы и караси, т. е. рыбы пресноводные[29].
В изображении малой престижности всего «морского» играли свою роль и чисто религиозные представления. В устройстве буддийского рая есть суша и пресные водоемы (реки и пруды), но море там отсутствует. В буддийском дискурсе людские страдания привычно уподоблялись морю-океану. Все ритуалы очищения (как синтоистские, так и буддийские), практиковавшиеся элитой, имеют дело только с пресной водой. Пресная вода по определению чиста и потому смывает любое загрязнение. И она смывает это загрязнение в море, которое, таким образом, является резервуаром для «сточных вод». В одном из синтоистских молитвословий (норито) относительно ритуальной грязи и прегрешений говорится, что «унесет их с собой в Великого Моря равнину // богиня Сэорицухимэ, что пребывает // в стремнинах рек стремительных, // что падают, низвергаясь, // с гребней высоких гор, низких гор»[30].
В ответ на докладную записку, в которой ее податель жалуется на то, что в верховьях реки Камо люди охотятся на оленей и кабанов, а потом омывают туши, после чего вода протекает мимо святилища Камо и «оскверняет» его, император немедленно издает запрещающий охоту указ[31]. Что до воды морской, то распоряжения, регулирующие ее чистоту, нам неизвестны.
Разница между водой пресной и водой соленой актуальна и в нынешнее время. Показательно, что современные японцы, решившие утопиться, предпочитают море, а не пресноводный водоем – чтобы не загрязнять чистую воду.
Китайская модель пространства предполагала, что вверху находится круглое Небо, а внизу – квадратная Земля (Поднебесная). В центре Поднебесной располагается «срединная страна» – сам Китай, окруженный с четырех сторон варварскими племенами и странами. Японии в этой модели уделялась роль «восточных варваров», которые обязаны приносить дань ко двору «сына Неба» (китайского императора). В китайских династических хрониках Япония появляется именно в разделе, посвященном «восточным варварам».
По понятным причинам японская элита не захотела принять эту концепцию полностью и позиционировала Японию как независимую страну, а не как вассала Китая. В источниках (в основном в тексте мифов) можно обнаружить именования Ямато «срединной страной», но такое позиционирование относится скорее к центру Хонсю (району Кинай), т. е. к центру японской государственности, где располагались резиденции японских правителей. Что до исторического времени, то в записях древних хроник нам удалось обнаружить только одно прямое именование Японии «срединной страной». Когда ко двору прибывают посланцы с островов, которые ныне относятся к островам Нансэй, хроника отмечает: «Они привезли дары своей земли. Им были пожалованы соответствующие ранги, преподнесены подарки. Люди с острова Токаму приехали в Срединную страну в первый раз»[32]. Тем не менее японский император часто именует себя «сыном Неба». Поскольку «сын Неба» по определению может быть в Поднебесной только один, то он непременно должен соотноситься со «срединной страной». Таким образом, древние японцы все-таки считали себя «срединной страной» (или же ее аналогом), хотя и избегали употребления этого термина.
Концепт «срединной страны» предполагал «недвижимость» порядков и может быть охарактеризован как «географический детерминизм»: центр, где пребывает священный и добродетельный правитель, отличается несравненными природными характеристиками – благоприятным географическим положением, наилучшим климатом. Эти природные условия самым непосредственным образом влияют на обитающих там людей – Центр изначально и вечно «культурен», периферия же не имеет никаких шансов на то, чтобы превратиться в центр, в первую очередь потому, что периферия по определению обладает дурными природными условиями (климат, рельеф, географическое положение). Осознание этого доставляло глубокое удовлетворение обитателям Центра, которые не ставили своей целью широкомасштабное окультуривание варварских окраин. Именно этим объясняется наблюдаемая в японской истории пассивность по отношению к расширению своей территории. Считалось, что периферия мало пригодна для проживания там «культурного» человека. На севере слишком холодно и не растет рис – основа пищевого рациона «настоящего» японца. На юге слишком жарко, там ходят раздетыми. Правильная же одежда (та одежда, которая исполняет роль социального маркера) – это основа государственного и общественного порядка, поскольку является показателем строгой иерархии[33].
На всем протяжении японской истории, несмотря на любые изменения в культуре, связь между территорией с определенными природными условиями и «качеством» обитающих там людей была выявлена с большой определенностью. Авторы воинского эпоса «Хэйкэ моногатари» (первая половина XIII в.) описывают остров, предназначенный для ссылки, и приводят достаточно полный список климатических особенностей, которые оказывают непосредственное влияние на «качество» проживающих там людей: «Людей на острове мало. Цвет кожи у них черный, точно у буйволов, тело обросло шерстью, и речи их непонятны. Мужчины не носят шапки, женщины не убирают волосы в прическу. Неведома им одежда, оттого и на людей они не похожи. Главный их промысел – убийство всяческих живых тварей, ибо на острове нет растений, годных для пропитания. Они не возделывают поля, оттого и нет у них риса, в садах не сажают деревьев тута, оттого и нет у них шелка и других тканей. Посреди острова высятся горы, вечно пылает там неугасимое пламя… Среди горных вершин непрерывно грохочут раскаты грома, в низины потоками низвергаются ливни. Кажется, ни единого дня, ни краткого мига невозможно здесь прожить человеку!»[34]
Концепция «срединной страны» предполагала, что Япония должна быть окружена варварами. На их роль были «назначены» племена хаято (обитатели юга Кюсю и прилегающих островов – «южные варвары»), к «восточным варварам» относили племена эмиси (или эдзо, т. е. предшественников айнов), населявшие север острова Хонсю со стороны побережья Тихого океана. Племена эмиси на севере Хонсю (со стороны Японского моря) считались «северными варварами», обитатели Силла и Бохай относились к категории «дальних соседей», и их можно с некоторыми оговорками квалифицировать как «западных варваров»[35].
В идеальной для Японии картине мира иноземцы (в данном случае заброшенные в Японию моряки из Силла) именуют Японию «священной страной»[36]. Во время приемов иностранных посольств японский император ведет себя по отношению к ним как сюзерен по отношению к вассалам. В случае же когда те претендуют на равные отношения, они удостаиваются жестокой выволочки. Отказ Силла от принесения дани едва не приводит к войне[37].
Таким образом, представления о местоположении (реальном или домысленном) страны в мире играли огромную роль в ее идентификации. Такая картина мира исключала возможность переживания «малости» Японии, скорее, наоборот – японская элита считала свою страну культурной и достаточно большой – настолько большой, что на ее периферии находилось место и для варваров. Варварское государство по определению «маленькое». Однако эта характеристика не имеет непосредственного отношения к реальным размерам территории. Так, государство Бохай было по площади намного больше Японии, но японцы все равно считали его «маленьким». Когда бохайцы прислали очередное посольство в обход договоренностей не через двенадцать, а через восемь лет, им было сказано, что «маленькое» не имеет права навязывать свои условия «большому». Правда, самооправдания бохайцев японцам, похоже, понравились: наши дружеские чувства настолько сильны, что мы не вытерпели разлуки и не смогли дождаться положенного срока. О некоторой притворности негодования японской стороны по поводу несвоевременного прибытия посольства свидетельствует тот факт, что послу государства Бохай пожаловали более высокий ранг, чем было принято ранее (не 3-й старший ранг, а 2-й младший), а подарки вручал непосредственно император Ниммё, чего раньше никогда не случалось[38].
Японцы считали свою страну «срединной» для окружающих Японию варваров. Китаю же не находилось места в этой геополитической модели, осознание Китая как культурного лидера не оставляло японскую элиту, никому не приходило в голову считать Китай варварским государством. Мысль о том, что Япония находится на востоке (т. е. к востоку от
Таким образом, уже в VII в. восточное расположение страны имело явно положительные смыслы. Это, безусловно, входило в противоречие с исконно китайской моделью, где характеристика любой страны с привлечением стороны света по умолчанию предполагает ее бескультурье, вечное отставание от центра. Однако сами японцы не увидели в восточном расположении страны чего-то унизительного. В начале VIII в. Япония отказывается от прежнего названия страны (Ямато) и начинает именовать себя Нихон («Присолнечная страна»). В хронике «Новой династии Тан» отмечалось: «Нихон – другое название Ямато. Эта страна находится на окраине, там, где восходит солнце, и потому ей дали название Нихон». Такое именование выглядело для японцев тем более естественным, что японский правящий род вел свое происхождение от богини солнца Аматэрасу. Когда во время визита в Китай на новогодней церемонии поздравления китайского императора японского посла усадили на западной стороне, он выказал свое неудовольствие отклонением от обычая и добился перевода в восточный ряд[40]. При установлении административных границ внутри Японии ось восток-запад (а не юг -север) считалась приоритетной, а восточное направление являлось более приоритетным по отношению к западному[41]. Таким образом, для пространственных представлений древних японцев была характерна солярная ориентация.
Нам известен только один случай позиционирования Японии не как восточной, а как южной – по отношению к государству Бохай – страны (встречается в послании императора Сага – 786–842, на троне 809–823 – бохайскому вану)[42], но такая географическая конфигурация не закрепилась. В другом, более позднем послании, привезенном послами государства Бохай от имени своего вана, сама страна Бохай позиционируется как западная – она там, где солнце заходит, а положение Японии определяется как восточное – там, где солнце восходит. Причем положение Японии явно имеет более благоприятные коннотации. В послании говорится, что, хотя две страны разделяет бурное море, найти Японию необыкновенно легко – следует только плыть в направлении утреннего солнца[43].
Соотнесение Японии с солнцем (главным образом утренним солнцем) делается общепринятым и является характеристикой ее уникального географического положения – согласно тогдашним представлениям к востоку от Японии отсутствовала суша. Покидая Японию, человек отправлялся в западном направлении. Напутствуя своего сына-монаха, отправляющегося в Китай, мать слагает стихотворение («Синкокинсю», № 871), в котором призывает его не забывать про родину – страну-основу солнца («тэрухи-но мото»).
Восточное положение Японии закрепляется и в достаточно частом ее именовании страной Фусо. Страна Фусо (кит. Фусан) впервые упоминается в китайском памятнике «Шань хай цзин», в разделе «Каталог Заморья Востока». Эти земли населены диковинными созданиями (великанами, чудищами, черными и волосатыми людьми и т. п.). Таким образом, эти земли описываются как дикие и варварские. Страна Фусо получила такое наименование, потому что на этом острове произрастает огромное чудесное дерево фусо (может пониматься и как шелковица), на ветвях которого расположено солнце. «В долине Кипящих ключей растет шелковица Фу. Там купаются десять солнц. [Это место] находится к северу от [царства] Чернозубых. [Солнца] живут в воде, [где] растет огромное дерево. Девять солнц живут на его нижних ветвях, одно – на верхней ветке»[44].
Получается, что в китайской традиции страна Фусо соотносится с окраинностью и варварством, поэтому китайские источники записывали название древней Японии – Ямато – иероглифом, который обозначает горбатого карлика. Однако японцы «не заметили», что «восток» имеет в предлагаемой им геополитической модели отрицательное значение, и сочли возможным и нужным приписать востоку положительные смыслы.
Синтоистские молитвословия «Норито» (зафиксированы в X в.) упоминают Фусо как отдаленную восточную границу Поднебесной (ойкумены), в центре которой расположена Япония: «В руках держа изображения для подношений, просим от бедствий избавить. В руках держа мечи железные для подношений, просим благоденствие государя продлить. В заклинании говорим: на восток – до самого дерева Фусо, на запад – до места, где [солнце] в пучину погружается, на юг – до Пламенного света, на север – до места, где Слабые воды, на тысячу крепостей, на сто земель, пусть правит он бодро десять тысяч лет, десять тысяч лет»[45]. В этом тексте сама Япония (императорский двор) занимает позицию центра, что еще раз свидетельствует о том, что Япония могла мыслиться и не как восточная, а как центральная страна, однако в подавляющем большинстве случаев восточное положение Японии не вызывает сомнений.
Одно из первых (первое?) употреблений термина «страна Фусо» в японских источниках содержится в хронике «Нихон сандай дзицуроку» (Гангё, 8-3-26, 884 г.), где во время путешествия японского монаха по Китаю его идентифицируют как человека, приехавшего из Фусо. С течением времени понятия «Фусо» и «Япония» оказываются прочно связанными. В конце X в. составляется антология стихов на китайском языке «Фусосю» («Собрание [страны] Фусо»). Крупнейший свод сведений о древнем японском буддизме носит название «Фусо рякки» («Сокращенные записи о стране Фусо», 1094 г.). В японской традиции восток стойко соотносится с рождением, жизнью, светом и процветанием, а запад – с тьмой и смертью (загробным миром).
Столичный град: лучшие люди в наилучшем месте
Наличие центра и периферии характерно не только для модели устройства мира, но и для внутреннего устройства страны. Территория Японии членилась на округа, провинции и уезды. Провинции являлись основным управленческим органом на местах. Они ранжировались по размеру и продуктивности (что имело значение для налогообложения) и по степени удаленности от столицы (исходя из этого определялся срок доставки налогов в столицу).
Поскольку государь считался хозяином контролируемого им пространства, он обладал правом давать имена его составным частям. Именно император осуществляет территориально-административное деление страны, дает имена провинциям и уездам, ранжирует их. В отдельных случаях император даже присуждает ранг природным объектам, которые сослужили ему хорошую службу. Так происходит с государем Ниммё, который присвоил ранг холму, на который он взобрался во время охоты, чтобы лучше видеть окрестности[46]. Император имеет право переименовывать пространственные объекты, отдавать распоряжения относительно того, какими иероглифами обозначить тот или иной топоним. В указе о составлении описаний провинций страны «Фудоки» говорится о необходимости дать благоприятные названия (присвоить «хорошие иероглифы»[47]) деревням и уездам, предоставить сведения об имеющихся в уездах полезных ископаемых, флоре и фауне, о качестве почв и происхождении топонимов, сообщить о древних преданиях и необычайных происшествиях давних времен. Таким образом, ставилась задача по инвентаризации пространства, находящегося под властью государей Японии[48].
Высшие силы вверили императору землю, которую он обязан содержать в порядке. Ему вменялось в обязанность поддерживать сложный баланс между этими высшими силами и своими подданными. В частности, человеческая деятельность не должна была ущемлять синтоистских божеств. Большинство синтоистских святилищ располагалось в горах. Считалось, что божествам надлежит пребывать в природной среде, максимально избавленной от вмешательства человека. Поэтому государственные строительные проекты сопровождаются обрядами, призванными задобрить местных синтоистских божеств, чтобы они не гневались за вторжение человека в пределы их обитания. Так случается, например, при строительстве столицы. Такие же требования предъявлялись и к захоронениям, особенно императорским. Покоящиеся там предки без колебаний насылают свои проклятия, если люди тревожат их покой или же «загрязняют» территорию, на которой они обитают.
Особое внимание уделяется деревьям, которые произрастают в сакральных точках пространства. К ним относятся прежде всего синтоистские святилища и императорские захоронения. Несанкционированная вырубка деревьев там воспринимается как нарушение среды обитания божеств и предков, что чревато катастрофическими последствиями. Так, посчитали, что срубленное дерево возле захоронения регентши Дзингу Кого (трэд. 201–269) привело к засухе. В другой раз обнаружили, что там срубили 77 деревьев, и от захоронения стали доноситься грозные звуки, напоминавшие раскаты грома. Дело закончилось наказанием могилоблюстителя и совершением приношений (правда, через несколько дней выяснилось, что приношения были ошибочно принесены соседнему захоронению императора Сэйму, так что процедуру пришлось повторить)[49]. Болезнь императора Дзюнна объясняется проклятием божества святилища Инари – там были срублены деревья, пошедшие на строительство буддийского храма. В качестве компенсации божеству приносят извинения и присваивают ранг. При этом о посадке новых деревьев речи не идет – видимо, новые посадки не могли заменить старых деревьев, к которым «привыкло» божество[50]. Считалось, что на могиле человека, отмеченного особыми достоинствами, или же в том месте, где возводят посвященное ему святилище, деревья вырастают сами собой. Так происходит, например, на месте святилища, посвященного крупному государственному деятелю Сугавара Митидзанэ (845–903), где сами собой вырастают сосны. Это свидетельствует о том, что место выбрано правильно[51].
Срубленное дерево возле усыпальницы императора Камму грозит смертью действующему императору Ниммё[52]. В другом сообщении хроники говорится: гадание по панцирю черепахи показало, что следует ожидать беды, поскольку в окрестностях императорского захоронения были срублены деревья. Поэтому, когда возникает необходимость срубить дерево в районе императорского захоронения, действующий император предварительно отправляет туда посланца, который уведомляет об этом душу покойного[53]. В районе захоронения одного из представителей могущественного рода Фудзивара (предполагается, что речь идет о Фудзивара Фусасаки, 681–737) запрещается вырубка на территории, простирающейся на 4 тё (1 тё = 109,09 м) в направлении с востока на запад и на 2 тё с юга на север[54]. Рубка деревьев возле государственных учреждений (в данном случае речь идет о здании управления уезда) также могла вызывать проклятие божества. Так произошло, когда перед зданием управления уезда срубили дзелькву («железное дерево»), из которой сделали барабан[55]. В местах нахождения знатных персон вырубка деревьев также возбранялась. Когда обладательница 3-го младшего ранга Фудзивара-но Убуко удалилась для житья в буддийский храм Хаяси, воспоследовал указ, запрещающий рубку деревьев и выпас скота в окрестностях храма[56].
В то же самое время рубка деревьев в обычных местах не квалифицировалась как нарушение порядка в пространстве. Когда ведомство, занимавшееся литьем монеты, вырубило все деревья в окрестностях своего расположения и обратилось с просьбой о переводе его в другое лесистое место, такое разрешение было ему выдано без колебаний и промедления[57].
Начиная с правления Тэмму (?-686, на троне 672–686), для обозначения государя используется астрологический даосский термин «тяньхуан» (яп. тэнно), обозначавший небесного императора или же Полярную звезду. Полярная звезда и император занимают неподвижное положение, звезды Большой Медведицы «защищают» Полярную звезду, точно так же охрана дворца защищает императора[58]. Остальные звезды и подданные вращаются вокруг неподвижного центра и тоже несут преданную службу. Этот образ имел вполне видимые последствия в земной жизни: двигательная активность японского императора выявлена намного слабее, чем у западных государей. Его выезды за пределы дворца и столицы имеют тенденцию к сокращению, если отлучки все-таки происходят, то они занимают непродолжительное время (как правило, ограничиваются одним днем), император путешествует в паланкине на небольшие расстояния, ограничивающиеся столицей и ее ближайшими окрестностями. Даже правоверные государи-буддисты зачастую не посещают храмы сами, а предпочитают вызывать монахов во дворец (эта закономерность особенно хорошо видна с начала IX в.).
Тяньхуан (тэнно), являющийся верховным божеством даосского пантеона, пребывает в небесном «фиолетовом дворце» (Сисиндэн). Именно так именовался дворец государя, в котором он проводил большинство церемониальных мероприятий. Тронный зал правителя назывался «дворцом великого предела» (Дайгокудэн). В этом дворце происходил заключительный этап интронизации, проводилась важнейшая церемония поздравления государя с Новым годом, осуществлялся прием иностранных послов и т. д. Понятие «великий предел» (кит. Тай цзи) выражало идею предельного состояния бытия, из которого путем последовательного удвоения рождаются Инь и Ян, а затем и все сущее. Другие постройки дворцового комплекса и их названия также вызывали ассоциации с даосизмом. Известно также, что на стене Сэйрёдэн (одно из зданий дворцового комплекса в столице Хэйан, использовалось для ритуалов и церемоний) был изображен пребывающий в горах даос, которому государь Сага посвятил свое стихотворение на китайском языке.
Из своего дворца небесный государь управляет даосскими мудрецами (чжэньжэнь, яп. махито). Понятие «мудрец» входит в употребление во второй половине VII в. Так, в посмертное японское имя государя Тэмму входит сочетание Оки-но Махито – «мудрец из Оки», где Оки (кит. Инчжоу) – одна из священных даосских гор-островов, где обитали бессмертные. В 684 г. Тэмму провел реформу кабанэ (титулов знатности). В новой системе кабанэ (их насчитывалось восемь) первым по значимости считался титул махито (жаловался почти исключительно представителям правящей династии), а пятый именовался мити-но си («даосский учитель»). Таким образом, японский двор представал как зеркальное отражение идеального даосского миропорядка. Это накладывало отпечаток на самосознание элиты, на весь стиль ее жизни и отношение к природе, на восприятие географического положения страны, окружающей среды в целом. Император и его окружение должны были пребывать в наиболее благоприятной среде обитания.
Территория страны мыслилась как центр с окружавшей его периферией. В центре (столице) находился император со своим двором. Центр размещался в наиболее благоприятном с «географической» (геомантической) точки зрения месте, что сразу же ставило его в совершенно особое положение по сравнению со всей остальной территорией. В указе 708 г. о строительстве столицы Нара («Сёку нихонги», Вадо, 1-2-15) говорилось: «С почтением приняли Мы волю Неба и стали править страной. Хотя добродетельности Нашей мало, почтительно пребываем в Фиолетовом дворце. Постоянно размышляем так: "Построить [новую столицу] трудно, жить в ней хорошо". Перенос столицы – дело трудное. Однако принцы, сановники и министры твердят в один голос: "Со времен давних до дней нынешних обиталище государево строилось так: наблюдали за солнцем, смотрели за звездами и так решали, где заложить дворец; смотрели за делами, следили за землей и так решали, где расположить государеву столицу. Основания столицы должны быть крепкими и прочными, ибо бессмертные дела [государевы] будут здесь вершиться". Трудно не прислушаться к этому гласу, эти слова и чувства западают глубоко. Столица – место для ста управ, сюда собираются люди из-за четырех морей. Хорошо ли Нам одним там развлекаться-радоваться? Но если уж [от переноса столицы] польза будет, как Нам от того отстраняться? В давние времена Иньские ваны переносили столицу пять раз и их называли обновленцами. Чжоуские правители переносили столицу трижды, и их называют великими успокоителями. Так что давайте и мы со спокойной душой перенесем наши мирные жилища. Место Хэйдзё [Нара] любезно охранителям четырех направлений, силам Инь-Ян, три горы защищают его. Гадание по панцирю черепахи и гадательные палочки указывают на него. Следует возвести столицу именно там».
Действительно, столица Нара отвечала представлениям об идеальном месте поселения – с северной, восточной и западной сторон она была окружена горами, к югу простиралась равнина. С восточной стороны в город втекала река Сахо, которая предотвращала застой ки-энергии (невидимая глазу энергия ки (кит. ци), пульсация которой управляет всеми природными процессами), река уносила на юго-запад не только антропогенную, но и ритуальную грязь. Такое устройство пространства воспринималось как безопасное и защищенное не только от вторжения людей (в отличие от китайских столиц столица японская не была окружена крепостными стенами), но и от проникновения вредоносных флюидов, которые постоянно генерирует земля. Показательно, что эта японская столица, известная ныне как Нара, в VIII в. обычно именовалась Хэйдзё, т. е. спокойный замок (или спокойная крепость). Гарантами этого выступали упомянутые в указе защитники сторон света: сине-зеленый дракон (сэйрё) соотносится с востоком, белый тигр (бякко) – с западом, феникс (красный сокол, судзаку) – с югом, гибрид черной черепахи со змеей (гэмпу) – с севером. Государь возносил им (а также другим важнейшим божествам духам предков) молитвы в первый день нового года во время обряда умиротворения повелителей четырех сторон света.
Поделиться книгой: