Помоги проекту - поделись книгой:
Д. Пучков: Важный момент. Этот зажиточный, у него, по всей видимости, изначально толпа своих работников, например пять-семь сыновей, которые могут работать, создавая продукт…
Е. Прудникова: Вы забыли еще один фактор. Вы забыли везение. Вот, пожалуйста: холера — и где его семь сыновей? Хорошо, если один останется. Конский падеж — и где его пять лошадей?
Д. Пучков: Безусловно. Но, так или иначе, создав что-то, он может нанять достаточное количество батраков. Либо кому-то, как я понимаю, дать деньги в долг, зерно в долг, лошадь в долг.
Е. Прудникова: Это уже не крестьянин, это кулак. Тут другое отношение к средствам производства.
Д. Пучков: Дело не в этом. Далее он набирает вес и власть внутри этой самой общины, которая, как вы только что объяснили, что-то достаточно справедливо распределяла… И вот образуется тогдашний сельский Цапок, у него появляется своя ОПГ…
Е. Прудникова: Да, конечно, так и было. У нас даже в ходе коллективизации все время зажиточных путали с кулаками, и, в общем-то, правильно путали. А ведь были просто зажиточные, которые сами, своими силами сумели выбиться, были так называемые «культурники» — которые вели хозяйство по науке. И когда шла коллективизация, сверху слали письмо за письмом: «культурников» не трогать, вообще на них не дышать. А ты попробуй иметь крепкое хозяйство, излишки хлеба, деньги — и не давать в долг под проценты. Тем более, когда все дают, когда это
На самом деле у нас крестьянство до сих пор недоизучено. Смотрите, как происходит: горожан подразделяют на классы и группы: мещане, дворяне, прислуга, рабочие… там внутри еще своя градация. Рабочие, например, были заводские и фабричные, квалифицированные и неквалифицированные, была «рабочая аристократия» и сезонники. А крестьяне — это просто крестьяне, единый такой монолитный массив. А этих крестьян было 85 % населения, между прочим, а в городах жило всего 15 % в нашей промышленно развитой державе.
Д. Пучков: И те были из крестьян отхожих промыслов, по всей видимости…
Е. Прудникова: И те были из крестьян большей частью. Рабочие и прислуга так уж точно, максимум во втором поколении. И конечно, в крестьянстве тоже было множество разных градаций. Если он зажиточный, который пока еще не стал кулаком — то это, в первую очередь, крестьянин, которому повезло. Например, сам он сильный, и сын у него такой же, кобыла у него сильная, хороших жеребят рожает. А другой слабый родился, не тянет крестьянскую работу в полную меру, да еще лошадь пала — и что же ему теперь?
Д. Пучков: Умереть…
Е. Прудникова: Умереть — это еще рано немножко, но он уже не живет, он выживает, дети голодают, растут тоже слабосильными… И вот, возвращаясь к нашей реформе: естественно, любая реформа всегда завязана на аутсайдеров. С ними-то что делать? Если не решить проблему аутсайдеров, они ж державу разнесут… Собственно говоря, в 1917 году это и произошло.
Ладно, вернемся обратно на путь следования нашей мысли. Итак, посчитали мы экономику крестьянского двора…
Д. Пучков: Да, печальная картина.
Е. Прудникова: Тут еще одно немаловажное качество, о котором мало говорят, — удобрения. Минеральных удобрений не было вообще. Единственное удобрение — это навоз. Почему у нас в крестьянских дворах уборных не строили? А чего добру пропадать, в хлев положил свою кучку к лошадиной, коровьей — все на поля, на поля! Уборные — это получается добру перевод…
Д. Пучков: Ну и говорят, что большинство призывников времен царской России до армии мяса не ели…
Е. Прудникова: Это следствие реформы. До того было все же прилично, а с начала XX века уже процентов сорок призывников браковали по здоровью. Это крестьян-то! Смертность в деревне была больше, чем в городе. Когда такое в Европе бывало?
Д. Пучков: Итак, скотина нужна для того, чтобы производить навоз на удобрение?
Е. Прудникова: Ну да. Оказывается, в двадцатые годы высокоудойной считалась корова, которая давала 8 литров молока, а в среднем давала три-четыре литра — это, простите, коза, а не корова. Почему не заводили козу, ее прокормить легче? Навоз был нужен, в основном держали для навоза. Но чтобы иметь достаточно скотины для удобрения полей, нужно было на десятину пашни иметь 3–4 десятины луга. А у нас обычно было наоборот: если у тебя 5 десятин пашни, то 2 десятины луга, и то повезло…
Д. Пучков: Десятина — это что?
Е. Прудникова: Это около гектара. Просто когда говоришь о том времени, удобнее пользоваться и тогдашними единицами, чем переводить.
Д. Пучков: Как интересно получается. Мне мое городское воображение говорит: заведи барана, заведи козу, ходит, что-то там клюет, дает мясо, шерсть, молоко, сыр…
Е. Прудникова: А кормить? Баран тоже кушать хочет. Где его пасти, если выпасов нет? Почему с сеном были проблемы, до весны не хватало? Потому что получался замкнутый круг. По весне оголодавшую скотину выпускали на первую травку — иначе сдохнет. Она эту травку выедала, и сена летом было не накосить — пастбище выедено до земли. Получается, что зерна для скотины нет, сена — и того нет, кормят скотину прелой соломой с крыш, к весне она на ногах не стоит от голода, и приходится ее на первую травку… Потому и лошаденки были такие — мелкие, пузатые, заморенные. Есть такая замечательная книга, записки английского сельского ветеринара, автор Джеймс Хэрриот. И вот он описывает тамошних лошадей. Стоит такая зверюга, под два метра в холке, копыта с тарелку, жрет 100–120 пудов овса в год. Можно таких к нам завозить в крестьянское хозяйство? Да она первой же зимой сдохнет, или крестьянин будет работать только на лошадь!
Д. Пучков: А как британцы кормили?
Е. Прудникова: У британцев урожай 120 пудов с десятины, а то и больше. А у нас? Вот и давали на нашу лошадь максимум 18 пудов зерна, а так она питалась сеном, соломой с крыш — чем попало.
Д. Пучков: Есть еще другой писатель — Фазиль Искандер, у него есть отличная книжка «Сандро из Чегема», где про абхазских коров рассказывается, которые в горах самостоятельно пасутся. Такая абхазская сторожевая, жилистая, мускулистая и два литра молока тоже дает, по всей видимости.
Е. Прудникова: Я видела такую корову, которая восемнадцать литров давала, правда, не в Абхазии, а в Баксанском ущелье. Но горные луга только под пастбище пригодны, а у нас каждый клочок распахивали.
И вот эту несчастную корову или лошадь, на которой надо пахать, чуть свежая травка показалась, на эту травку выгнали, чтобы могла плуг тянуть. Она этот луг вытоптала и выела. Потом еще раз выгнали, потому что кормить нечем. Затем надо сено косить. А что там вырастет, если все съедено? Опять кормов нет.
Д. Пучков: В смысле она все сожрала?
Е. Прудникова: Ну, конечно, сожрала, лугов-то мало.
Д. Пучков: Я вообще за сельским хозяйством в основном в Средней Азии наблюдал. В Средней Азии корову выводят туда, где трава, забивают колышек, и она на веревочке ходит. В результате получается черный круг, потому что корова выгрызает траву до земли.
Е. Прудникова: Вот такое у нас было прекрасное сельское хозяйство. А тут еще одно «но» прибавилось после реформы 1861 года, когда землю закрепили уже окончательно за общинами… Что делает крестьянин, у которого маленький надел? Он рожает мальчика, чтоб надел стал больше, потом еще мальчика, потом еще мальчика… Дети мрут, а их рожают, рожают… В общем, крестьяне стали плодиться. А земли-то мало! Говорят, что многодетность — хорошо, что высокая рождаемость — показатель благополучия. Хорошо, когда есть чем кормить! А если, как у Некрасова: «семья-то большая, да два человека всего мужиков-то — отец мой да я…» Крестьян становится больше, все хотят есть, а земли-то не прибавляется. И к началу ХХ века получилось, что у нас на душу сельского населения приходится меньше десятины земли. В то время как в Европах многонаселенных на душу сельского населения — в два-три раза больше. Не говоря уже про Соединенные Штаты…
Д. Пучков: А почему так? Пригодной земли мало или еще что?
Е. Прудникова: Во-первых, пригодная земля — она помещичья или государственная. Земля-то не просто так сама по себе стоит. Это в деревнях. На хуторах земли больше, но ее надо расчистить — то еще удовольствие. Лесок или кустики срубить или выкорчевать, вспахать целину. На это вообще мало у кого сил хватит. Тем более у заморенных крестьянских лошадок — они целину просто не потянут. Да и опять же малоземелье. Вот смотришь на нашу карту, думаешь: откуда взялось малоземелье? А вот так получалось. Ты ведь за десять километров от деревни пахать не поедешь. Это казаки в своих степях уезжали на несколько дней на дальние поля, но у казаков совсем другая ситуация, у них и наделы были другие. А если у тебя одна полоска десять километров в одну сторону, другая — десять километров в другую, а лошадь еле ноги волочит, да и пахарь тоже с голодухи…
Вот в таком положении мы оказались к началу XX века. Уже тогда было 15–16 миллионов хозяйств, потому что плодились крестьяне очень старательно. Да, две трети младенцев умирали, но треть-то оставалась!
Д. Пучков: А как же рассказы про то, что Россия всю Европу кормила? Может, эти большие хозяйства?
Е. Прудникова: Большие хозяйства и кормили.
Д. Пучков: Поди, расположены они были в Польше или на Украине?
Е. Прудникова: Необязательно. В Польше и на Украине меньше, потому что там плотность населения большая, особо не размахнешься. А вот Дон, Кубань, Краснодарский край — там очень большие бывали хозяйства. Еще Сибирь… Наши знаменитые железные дороги в основном под это дело и строились — чтобы продовольствие из отдаленных районов гнать в европейскую часть на продажу, ну и на экспорт тоже… Но проблема не в том, кто кормит Европу, проблема в том, куда девать аутсайдеров. У нас получилась совершенно безумная экономическая реальность: 80 млн человек для экономики просто не существовали.
Д. Пучков: Как хорошо все было устроено при царях, а?
Е. Прудникова: И не говорите! Когда в конце XIX века внезапно упали на международной бирже цены на хлеб, дивная фраза прозвучала в российской печати: натуральное хозяйство оказало России великую услугу, оно служит причиной того, почему земледельческий кризис, охвативший всю Европу, нами переносится сравнительно легче. У нас есть огромное количество хозяйств, стоящих вне влияния низких хлебных цен. Что это означает? Это значит, что у нас огромное количество хозяйств, на которых падение цен на хлеб не отразилось, потому что они хлеб растят только для себя. Им даже еще и лучше, потому что у нас добрая половина крестьянских хозяйств хлеб покупала.
Д. Пучков: Безумие какое-то… А где деньги брали? За счет чего покупали?
Е. Прудникова: За счет всего на свете. Как писал Лев Толстой, крестьяне всегда работают. Отхожие промыслы, корзины плетут, вяжут, батрачат, дети в няньках служат. Дети у бедняков начинали работать с 5–6 лет. Лет в 6–7 его уже отправляли к какому-нибудь кулаку или помещику пасти гусей или детишек нянчить, и он уже свою копеечку в дом тащил. Вот за счет этого и выживали. Чистый хлеб не ели практически нигде, кроме самых зажиточных хозяйств. Бедняки его мешали с самой немыслимой дрянью — с лебедой, корой, желудями… Когда, уже в 30-е годы, строился Уралмаш, так даже в летописи стройки отражено, что большая часть рабочих чистый хлеб попробовала только на строительстве, а в деревне его вкуса просто не знали. У нас говорили: беда не тогда, когда хлеб не уродится, а беда, когда не уродится лебеда. Шуточка была такая, из раздела черного юмора…
Причем взрослые более-менее привыкли, а дети… Крик по деревням стоял, потому что у детей животы болели от этого хлеба, а есть-то хочется. И вот он поест, а потом ляжет, кричит, больно ему. Вот так жили. Середняки тоже старались все, что можно, продать, хоть какую-то копеечку запасти, а то вдруг лошадь сдохнет? Поэтому и они не пекли чистого хлеба. Если хватало зерна до нового урожая, ты уже зажиточный, а если ты середняк, тебе хватало хлеба до лета, потом уже чем-то перебивались. А так кому до Нового года, а кому и вообще до первого снега.
Д. Пучков: А ели что? Ежей?
Е. Прудникова: Одалживали, покупали… Чем только не питались — отдельный разговор. У Льва Толстого есть статья «О голоде», так что всех желающих отсылаю к ней, там он очень подробно это описывает. Это был канун большого голода 1891 года.
Брокгауз и Ефрон, например, писали о голоде следующее. Они отмечают большой голод 1891 года — 29 губерний. Вслед за ним наступил голод 1892 года в центральных и юго-восточной губерниях. Годы 1897-й, 1898-й — в том же районе. Голод 1901 года в 17 губерниях, голодовка 1905 года в 22 губерниях. 1906–1908 годы, 1911 год — это массовые голодовки. Не говоря уже о том, что даже в благополучных губерниях множество людей голодало каждый год — это даже не учитывалась.
Д. Пучков: Это царь организовал голодомор?
Е. Прудникова: Нет.
Д. Пучков: Само?
Е. Прудникова: Просто сельское хозяйство было доведено до такого состояния, что оно уже не могло людей прокормить. Сама земля была замучена до последней степени. Какая урожайность в хозяйствах? У зажиточных было примерно 70 пудов с десятины, у середняка 45–50 пудов, у бедняка 35, у бедняка, у которого не было коровы, — 20–25 пудов с десятины, считай, почти половина уйдет только на одни семена. В это время за границей урожаи были в 120, 150, 180 пудов.
Почему? Тут все сразу: плохие семена, низкая культура земледелия, а главное — земля истощена до предела. Ее, конечно, неплохо бы привести в порядок, но минеральных удобрений не знали, органических удобрений не было, даже просто отдохнуть ей не давали. Дашь участку отдохнуть — сам с голоду сдохнешь, не доживешь до следующего лета.
Д. Пучков: Если вот такое положение, и государственная власть в курсе… никаких государственных запасов, по всей видимости, не создавалось?
Е. Прудникова: Нет, какие-то создавались.
Д. Пучков: Дорог не было, не довезти?
Е. Прудникова: Были дороги. Знаете, что первое сделал товарищ Сталин, когда стал генсеком? Наладил проверку исполнения решений государственной власти.
Д. Пучков: Звериный оскал сталинизма…
Е. Прудникова: Ну вот вам власть не звериная. Велено было всем по деревням иметь «магазины», то есть склады на случай голода. Велели, а исполнение не проверили. Голод пришел, посмотрели — а в амбаре пусто, потому что если крестьянина не пинать, он туда ничего не положит.
Что касается государственной помощи… Во-первых, на ней очень хорошо наживались поставщики. Государство покупает, как же под это дело не спихнуть гниль и заваль?
Д. Пучков: Эффективные собственники…
Е. Прудникова: Да, эффективные собственники. Потом надо было довезти. Например, майор, по-моему, или штабс-капитан какой-то одиннадцать эшелонов загнал на запасные пути и сгноил там. И когда Николаю принесли жалобу на это, он написал что-то вроде: я его знаю, он хороший офицер, он так не хотел.
Д. Пучков: А если такого расстрелять, то ведь некрасиво получится.
Е. Прудникова: А за что его расстрелять? Он же не хотел. А то, что там людишки померли — ну, так получилось… У нас стреляли только тех, кто смел протестовать. Например, при крепостном праве крестьянам было официально запрещено жаловаться на помещика. Что помещик с тобой ни сделает — ты напишешь на него жалобу, за это тебя на каторгу отправят. Правда, было ли на каторге хуже, чем дома, — это вопрос философский. Являлась ли ссылка на поселение в Сибирь такой уж страшной карой? Может, это было благодеяние… Нет, помощь, конечно, оказывалась. Но какая-то и кому-то.
Д. Пучков: На мой взгляд, если так вот год за годом случается голод, то государство должно сделать что-то, чтобы это прекратилось. Делалось что-то?
Е. Прудникова: Государство не могло ничего сделать. Слишком далеко зашла болезнь. Попытался Столыпин, но это уже был акт отчаяния. Его речь в Думе по аграрному вопросу — это действительно крик отчаяния. И как отреагировала Дума? Левые требовали отдать крестьянам помещичью землю — ну ладно, они левые, им положено. Но того же требовали и кадеты. Вдумайтесь, буржуазная партия говорит: отдайте хотя бы часть помещичьих земель, ведь дохнет народ. Государь отвечал: нельзя, частная собственность. Столыпин выступил в Думе, говоря примерно следующее: отдадим мы, а толку? Они эту землю угробят так же бездарно, как угробили свою, а мы лишимся еще и крупных хозяйств. Нельзя этого делать.
Столыпин попытался сделать хоть что-то, хотел выделить крепких хозяев, еще раз расколоть село. Пусть они схлестнутся в звериной борьбе за существование, но на выходе получится хоть сколько-нибудь приемлемое хозяйство. Но как можно что-то сделать, когда в деревне 25 миллионов «лишних» людей, для которых нет ни работы, ни хлеба.
Ничего сделать было невозможно. Почему советскую власть не трогали до середины 30-х годов? Потому что никто не верил, что большевики выживут. Естественно, мировые хищники ждали, пока странное образование на карте сдохнет само, чтобы потом бежать делить остатки. Зачем влезать в такой хороший процесс? Не зря Адольф Гитлер появился, как только стало ясно, что коллективизация прошла успешно. Как только стало понятно, что колхозы сделаны, проблема решена — буквально в том же месяце появился у власти Гитлер. Еще за полгода до того, когда он хотел стать канцлером, ему чуть ли в лицо не смеялись, а тут германский президент Гинденбург сам предложил портфель канцлера.
Д. Пучков: Надо было решить проблему другим путем, зайти с другой стороны…
Е. Прудникова: С какой? Не надо ругать власть, потому что проблема была нерешаема в принципе. Пациент умирал, и медицина была бессильна.
Д. Пучков: Для многих, как всегда, это не очевидно. Все сводится к каким-то историческим анекдотам. Это царь был хороший, этот плохой, этот был умный, а этот тупой. Но ни один — ни умный, ни тупой — ничего не решил. Потому что, по всей видимости, каким бы печальным это не показалось, в рамках того государственного строя проблема не решалась никак.
Е. Прудникова: Возможно, во времена Павла это можно было сделать, может быть, даже во времена Николая I. А потом уже поздно. Это была та стадия, когда на пороге палаты стоит патологоанатом, которому завтра труп вскрывать. Империя умирала. Когда у нас говорят, что вот промышленность, наука… Да чушь все это! У нас в городах жило 15 % населения. Ну, была промышленность, да… В основном она чем занималась? Рельсы клепала да пушки делала. Рельсы — это чтобы хлеб возить из Сибири.
Д. Пучков: И войска.
Е. Прудникова: Да больше хлеб. Что войскам в Сибири делать? Да и непригодны эти дороги оказались для переброски войск. Что прекрасно показала русско-японская война.
У нас очень интересная диаграмма промышленности в начале ХХ века: где-то примерно половина — это пищевая промышленность, очень конкретно: сахар, растительное масло, водка. Еще почти половина — текстильная. И вот столечко, процентов пять — какие-то машины. Ну да, был рост промышленности, даже очень большой рост. А если бы считали от 1800 года, можно было до бесконечности диаграмму довести: когда у тебя в знаменателе ноль — в результате бесконечность.
Д. Пучков: Да, если у тебя был один завод, а стало два — это вдвое.
Е. Прудникова: Империя умирала, потому что умирал ее аграрный сектор. Аграрный сектор — это, между прочим, 100 миллионов человек и 85 % населения страны, и ничего тут сделать было невозможно.
Д. Пучков: Как замечательно все было организовано.
Е. Прудникова: Когда у нас говорят, что коллективизация разрушила сельское хозяйство, я говорю: да, разрушила. И очень правильно сделала, его надо было разрушить. А вот кем надо быть, чтобы в этом аду оставлять людей? И ради чего — ради грез о «великорусском пахаре»?
Это как с северными деревнями: они исчезают, их больше нет. Раз исчезают, значит, в них нет экономического смысла. Чем они раньше кормились? Охота да рубка леса. Сейчас пушного зверя выращивают на фермах, лесорубов можно за 50 километров из райцентра на автобусах привезти. А вы представляете, как живут люди в северных деревнях?
Д. Пучков: Я честно говорю с позиции собственного опыта, у меня родственники живут в Новгородской губернии. Человек проснулся — иди, корми скотину, топи печь, делай то, делай это. Подъем еще во тьме и непрерывный физический труд, при этом отсутствует водопровод, канализация, отсутствует, извините, теплый сортир, ванна — вообще ничего нет.
Е. Прудникова: А еще ближайший райцентр в ста километрах, куда ходит автобус раз в сутки из соседнего села, да автолавка приезжает раз в неделю.
Д. Пучков: А потом ты едешь в город и смотришь, как там обустроено. И при всех сказках о том, как прекрасно на утренней зорьке выйти с косой… Да, прекрасно, только большинство не хочет почему-то так жить — не хочет, и все. Они тоже хотят водопровод, горячую воду и прочие прелести цивилизации.
Е. Прудникова: Так знаете, в нормальных деревнях это все, в общем-то, есть — там, где были нормальные колхозы, которые и сейчас во многих местах сохранились. Но для этого надо, чтобы был не лес да огород, а поля от края до края, то есть чтобы был экономический смысл. В таких деревнях и пятиэтажки строили, если надо, с горячей водой, и побогаче коттеджи стоят. Люди живут нормально и не встают на зорьке подоить корову, потому что коровы на фермах, где им это же молоко за копейки и продают. Только не в северных деревнях, потому что для этого хозяйство должно быть рентабельным. Но сейчас все же можно уехать в город, а в начале XX века людям просто некуда было из деревни деваться.
Д. Пучков: Ну вот, и созрели такие замечательные обстоятельства, когда население в массе постоянно голодает, само себя прокормить не может, не говоря уже о том, чтобы приносить какую-то прибыль государству, зарабатывать деньги, платить налоги.
Е. Прудникова: Короче, империя умирала.
Д. Пучков: И для того, чтобы это дело исправить, надо было в первую очередь, в одну из первых очередей поправить сельское хозяйство, да?
Е. Прудникова: Да, только его нельзя было поправить.
Д. Пучков: То есть способов исправления в условиях той системы не было категорически. И никакие реформы, ни реформа 1861 года, ни столыпинская никаких результатов не принесли. И, если я правильно понимаю, принести не могли.
Е. Прудникова: О столыпинской реформе мы еще поговорим, а реформа 1861 года плоды принесла, но не те, каких ожидали. Да, появилось некоторое количество крупных хозяйств, но проблему они не решили. Зато у крестьян появилась стойкая уверенность, что их обманули. Первое время по деревням слух ходил, что помещики подлинную цареву грамоту спрятали, подменив ее своей. В то, что царь мог такое над своим народом учудить, они не верили. И к прежнему счету к помещику — за рабство, за порки на конюшне, за проданных детишек и перепорченных девок — прибавился еще счет за реформу. Полностью сведен он будет в 1917 году, но зарницы заполыхали еще в 1903-м.
Д. Пучков: Не в 1905-м?
Е. Прудникова: В 1905-м поднялись рабочие. Ну, а поскольку большевики были пролетарской партией, то они и отсчитывали начало первой революции от Кровавого воскресенья. Крестьянские волнения начались значительно раньше, причем очень интересные это были волнения. Потому что крестьянин — он же не экономист, он смысла реформы 1861 года не понимает и понимать не хочет, сколько ни объясняй. Да и как объяснишь? Газеты? Так их сперва прочесть надо. В деревне грамотных и малограмотных было в сумме около 25 %. Грамотный — это тот, кто умеет читать хотя бы по складам. Малограмотный — это который читать не умеет, но накорябать свою подпись может. Сельский интеллигент, способный прочитать и объяснить, как правило, имеет прогрессивные воззрения, если не революционные, и все прочитанное растолковывает в их свете. Оставался еще небольшой кредит доверия царю, но «до Бога высоко, до царя далеко».
Нет, в экономике крестьянин не понимал, но он понимал совершенно четко: его обманули при дележе земли во время реформы, обманули помещики. Еще в 1861 году по деревням читали невесть откуда взявшиеся бумажки с «подлинной волей». «Выходило так, что усадебная земля, панские хоромы, скотный двор со всем скотом помещику отойдут, ну, а окромя этого — усе наше: и хорошая, и дурная земля, и весь лес наши; наши и закрома с зерном, ведь мы их нашими горбами набили…»
И точно то же говорилось в крестьянском наказе в Первую Государственную думу: «Земля вся нами окуплена потом и кровью, в течение нескольких столетий. Ее обрабатывали мы в эпоху крепостного права и за работу получали побои и ссылки и тем обогащали помещиков. Если предъявить теперь им иск по 5 копеек на день за человека за все крепостное время, то у них не хватит расплатиться с народом всех земель и лесов и всего их имущества».
Аграрные волнения начались довольно мирно, без пугачевщины. Собирается по набату толпа мужиков с телегами, идет к помещику, открывает амбары, забирает зерно и сено, уходит. Помещика не трогают, личные вещи его не трогают, верховых лошадей не трогают, но скот и инвентарь забрать могут.
Землю пока не трогали, но все понимали, что это — пока, до случая. Крупные хозяйства себя в обиду не давали, а вот мелких они «разбирали» прекрасно.
Д. Пучков: Но это ж надо секьюрити содержать.
Е. Прудникова: А платить чем? У мелкого помещика на охрану денег не хватит. Впрочем, быстро выяснилось, что секьюрити есть, да еще какое.
Д. Пучков: ОПГ.
Е. Прудникова: Нет, оно называлось Российская армия. Там были свои проблемы, армия тоже ведь пополнялась выходцами из деревень, так что приходилось «замирять» в основном гвардейскими полками и казаками. Но это было уже несколько позже, когда усмирением страны занялся Столыпин. А до того был еще Манифест 17 октября 1905 года. Буржуазия его выдавливала из царя для себя, она не думала, что еще кто-то захочет им воспользоваться. И тут пошли уже совершенно неожиданные события.
Выглядело это так. Собрались крестьяне на сход, вылез читавший газеты грамотей, эсер или сохранившийся от прежних времен народник — других там не водилось, — рассказал, что происходит, от себя прокомментировал. Крестьяне ушли думать. Через две недели собрался еще один сход, погнали местные царские власти, образовали свою «республику», поставив во главе какого-нибудь уважаемого человека, лавочника или сельского старосту.
Вот, например, Дмитровский уезд Московской губернии, так называемая Марковская республика. Президент — сельский староста Бурышкин, де-факто управляет местный комитет Крестьянского союза, состоящий из пяти человек. Главное, что они делали, — контролировали арендные платежи, не давали вздувать цены. В июле 1906 года явилась полиция, арестовала Бурышкина, остальные органы власти мгновенно испарились, исчезли. А вот община осталась, и память о республике тоже никуда не делась.
Поделиться книгой: