Собаки

— Хорошо, — сказал Мэтьюсон медленно и громко, так, чтобы все это слышали, — у меня есть тысяча долларов, которые отвечают за то, что этого он сделать не может. Вот они! — и он швырнул на стойку мешок с золотым песком.

Все молчали. Вызов Торнтона, — если считать это вызовом, — был принят. Он чувствовал, как прилив теплой крови ползет у него по щекам. Он сболтнул, он не знал, может ли Бек сдвинуть четыреста кило! почти полтонны! Громадность этой тяжести теперь ужасала его. Он верил в силу Бека; ему часто приходило в голову, что он способен сдвинуть такой груз; но никогда ему не приходилось, как теперь, стоять перед неизбежностью этого испытания под упорными взглядами двенадцати охотников, которые молча смотрели и ждали. Кроме того, у него не было тысячи долларов; не было их ни у Ханса, ни у Пита.

— У меня стоят сани, нагруженные таким количеством муки, — продолжал Мэтьюсон с грубой прямотой, — так что препятствий нет.

Торнтон не отвечал. Он не знал, что сказать; он перебегал глазами с одного лица на другое с растерянным видом человека, потерявшего способность думать и ищущего что-нибудь, что заставило бы мысли снова работать. Глаза его упали на лицо Джима О'Бриена, его старого товарища. Это подсказало ему нечто, заставило, его сделать то, о чем он никогда не мечтал.

— Ты можешь ссудить мне тысячу? — спросил он почти шопотом.

— Конечно, — отвечал О'Бриен, швыряя полный мешок рядом с мешком Мэтьюсона, — хотя я, Джон, плохо верю, чтобы Бек мог это сделать.

«Эльдорадо» быстро опустело: все посетители шли на улицу смотреть на опыт. Столы опростались, торговцы и охотники гурьбою высыпали наружу, чтобы следить за пари и биться об заклад между собою.

Наконец собралось несколько сот человек, закутанных в меха; в меховых рукавицах, все они толпились на некотором расстоянии от саней. Сани Мэтьюсона, нагруженные четырьмястами кило муки, уже часа два стояли на месте на сильном холоде, — было шестьдесят градусов мороза, — и полозья крепко примерзли к плотно убитому снегу. Многие ставили два против одного, что Бек не сдвинет саней. Возникло пререкание по поводу слов «сдвинуть сани». О'Бриен утверждал, что Торнтон может сбить примерзшие полозья и потом предоставить Беку «сдвинуть сани» с места. Мэтьюсон настаивал на том, что выражение «сдвинуть сани» предполагает — сдвинуть полозья.

Большинство людей, присутствовавших при начале пари, решили спор в пользу Мэтьюсона, после чего начали ставить три против одного за Мэтьюсона.

Никто не ставил за Бека. Ни один человек не считал его способным выдержать искус. Торнтон увлекся и уже при начале пари был полон сомнений, но теперь, когда он посмотрел на сани, с длинной упряжкой в десять собак, растянувшихся гуськом на снегу, задача показалась ему совершенно невозможной. Мэтьюсон сиял и безмерно радовался.

— Три против одного! — провозгласил он. — Я поставлю еще тысячу на этих условиях. Торнтон, что скажете?

Сомнения Торнтона были написаны на его лице; но в нем поднялся дух задора. Он подозвал Ханса и Пита. Их кошельки были довольно тощи, и все три товарища вместе едва набрали двести долларов. Эта сумма составляла весь их капитал, но они без колебания поставили ее против шестисот долларов Мэтьюсона.

Упряжку в десять собак отпрягли, и Бека впрягли в сани в его собственной сбруе. Он заразился общим возбуждением и чувствовал, что каким-то образом должен совершить нечто большое для Джона Торнтона. Ропот восхищения пронесся в толпе перед его удивительной статностью. Он был в отличном состоянии: ни грамма лишнего жира, но его шестьдесят кило веса составляли сплошь мощь и силу. Шерсть блестела, как шелк. Широкая грудь и тяжелые лапы были в полном соответствии с остальным телом, на котором упругими выступами виднелись под кожей мускулы. Присутствовавшие ощупали эти мускулы и объявили, что они тверды, как железо; ставки упали снова на два против одного.

— Господи, сэр, господи, — кричал один из зрителей, по прозванию «король Скатум-Бенча». — Я предлагаю за него восемьсот, сэр, перед пари, восемьсот, сэр! Вот сейчас, пока он не тронулся.

Торнтон покачал головой и подошел к Беку.

— Вы должны отойти от него, — сказал Мэтьюсон, — игра в открытую.

Толпа смолкла; слышны были только голоса игроков, предлагавших два против одного. Все признавали, что Бек — животное великолепное; но двадцать мешков муки представлялись грузом слишком большим, чтобы развязывать кошельки.

Торнтон встал на колени около Бека. Он взял его голову в руки и прижался щекою к его щеке. Он не раскачивал его, по своему обыкновению, и не говорил ему любовных ругательств, но шептал ему что-то на ухо. «Если ты меня любишь, Бек, если ты меня любишь»… — вот что он ему шептал. Бек взглянул на него со сдержанной пылкостью.

Толпа смолкла. Дело становилось загадочным. Казалось, совершается какое-то колдовство. Когда Торнтон встал на ноги, Бек схватил зубами его руку, на которой была рукавица, куснул ее и медленно, почти робко выпустил. То был его ответ, выраженный не словами, а чувством любви. Торнтон отошел от него.

— Ну, Бек! — сказал он.

Бек сильно натянул постромки, потом отпустил их. Он, очевидно, пробовал, что нужно делать.

— Джи! — резко прозвучал голос Торнтона среди напряженного молчания.

Бек двинулся вправо, туго натянув постромки, груз задрожал, а под полозьями захрустело.

— Хау! — командовал Торнтон.

Бек повторил то же движение, но на этот раз влево. Хруст превратился в треск, сани медленно повернулись на полозьях на несколько дюймов в сторону. Они были сдвинуты. Люди притаили дыхание, еще не понимая, что происходит.

— Теперь марш!

Команда Торнтона раздалась, как пистолетный выстрел. Бек ринулся вперед, натягивая постромки дрожащим толчком. Все его тело сжалось в одном огромном усилии, мускулы скручивались узлами, бегали под шелковистой шерстью, как живые. Широкая грудь низко опустилась к земле, ноги неистово топтались и дрожали. Одна нога Бека скользнула, и кто-то громко вздохнул. Потом сани двинулись вперед, как бы рядом быстрых толчков, но на самом деле перерывов в движении не было… полдюйма… дюйм… два дюйма… Толчки постепенно удлинялись, и наконец сани начали ровно двигаться вперед…

Люди ахнули и снова начали дышать; они не заметили, что был такой момент, когда они совсем не дышали. Торнтон бежал позади, поощряя Бека короткими, бодрыми словами. Расстояние было отмерено, и по мере того как Бек приближался к куче дров, обозначавшей расстояние в сто шагов, в толпе поднимались и росли радостные крики, которые превратились в рев, когда он перешел за кучу и остановился по команде. Все ликовали, не исключая Мэтъюсона. Шапки и рукавицы летели в воздух. Люди пожимали друг другу руки без всякой причины, и крик перешел в общий бессвязный говор.

А Торнтон опустился на колени около Бека. Он прижал свою голову к его голове и раскачивал ее взад и вперед. Те, которые подбежали к нему, слышали, как он ругал Бека, и он ругал его долго и убежденно, нежно и любовно.

— Господи, сэр, господи! — суетился «король Скутум-Венча». — Я вам даю за него тысячу, сэр, тысячу, сэр… тысячу двести, сэр…

Торнтон встал на ноги. Он плакал. Слезы неудержно текли по его щекам.

— Сэр, — сказал он «королю Скутум-Бенча», — нет, сэр, убирайтесь к чорту. Это все, что я могу сделать для вас, сэр…

Бек схватил руку Торнтона зубами. Торнтон раскачивал его взад и вперед. Охваченные одним и тем же чувством, все присутствующие удалились на почтительное расстояние, и уже никто не позволял себе нескромного вмешательства.

ЗОННИ И КИД

Рассказ Чарльса Робертса

В конце каменистой, изрытой рытвинами дороги стоял на открытом, освещенном, солнечном месте старый серый домик, с такою же серой житницей и низким навесом для телег. За ним тянулся дремучий лес из сосен и елей, окаймляя пастбище, усеянное пнями срубленных деревьев. Дорога к дому извивалась между полями гречихи, с одной стороны, и лугом, поросшим лютиками — с другой; от полей ее отделяла изгородь, вдоль которой росли истрепанные сорные травы.

У конца дороги, там, где она врезывалась в неопрятный двор, стояла довольно большая каштановая с черными пятнами собака; голова ее была склонена на бок, уши насторожены, коротенький обрубок хвоста торчал прямо и неподвижно, — одним словом, вся она выражала напряженное внимание. Она смотрела на телегу с запряженною в нее гнедой с белой мордой лошадью, медленно тащившуюся по дороге. Рот ее был полуоткрыт, как бы с целью помочь зрению.

Собака эта бросалась в глаза своим грозным видом, крепким сложением и могучими челюстями; невероятное безобразие ее скрашивалось живыми, и умными глазами. Нечистокровное происхождение ее сразу бросалось в глаза, но несмотря на это в ней видны были отличительные признаки ее чистокровных предков. Широкая грудь, короткие безобразные ноги, короткая шерсть и четырехугольная крепкая голова указывали на помесь английского бульдога; черные и коричневые пятна и длинные с короткой шерстью уши напоминали гончую.

Несмотря на то, что телега подъехала уже к самому началу дорожки, Зонни все еще стоял в нерешительности. Ведь кроме старого Билля бывают еще и другие гнедые лошади с белой мордой! Человек на телеге походит — в этом нет сомнения — на его дорогого хозяина Джо Бернса, но последний ездит всегда один в телеге, а тут рядом с ним сидит какой-то ребенок с длинными белокурыми волосами и в красной шапочке на голове. Зонни это показалось странным. Но как только телега свернула на ведшую к дому дорогу, все сомнения его рассеялись. Он судорожно завилял обрубком своего хвоста. Громко залаяв два или три раза, он, как сумасшедший, бросился вниз по дороге. Дверь серого домика отворилась; из него вышла худощавая женщина высокого роста в синей домотканной юбке и красной кофточке и, медленно пройдя двор, направилась навстречу ехавшим.

Когда Зонни, продолжая лаять и прыгать, встретил скрипучую телегу, нырявшую до рытвинам, хозяин приветствовал его словами: «Алло, Зонни», как это он делал всегда; но собака почуяла в них разницу тона, — разницу, граничащую с равнодушием. Джо Бернс был погружен в свои мысли. В обыкновенное время он всегда горячо интересовался приветствиями Зонни и, вел с ним оживленный разговор, пока старый Билль плелся по дороге. Но сегодня внимание Джо было занято сидевшим рядом с ним белокурым мальчиком, и бурные восторги Зонни становились менее оживленными. У мальчика при виде собаки засверкали глазенки, и он воскликнул:

— О, дядя Джо! Какая красивая собачка. Какая хорошая собачка. Могу я взять ее себе, дядя Джо?

— Разумеется, Кид, — отвечал Джо Бернс, с любовью глядя на маленькую красную шапочку. — Она будет твоя. Зовут ее Зонни, и не найти лучшей собаки для охоты на выдру. Она полюбит тебя, Кид, не меньше твоего дяди Джо и тети Анны.

Телега въехала во двор. Высокая женщина в красной ситцевой кофте поспешила к лошади и остановила ее. Затем она сняла мальчика с телеги и прижала его к своей груди.

— Бедный ты мой, дорогой малютка, — говорила она. — Как бы я хотела заменить тебе мать.

— Хочу к маме. Куда она ушла? — заплакал мальчик, вспомнив свою утрату и горе, о котором начинал забывать.

Тетка поспешила переменить предмет разговора.

— Настоящий портрет Джима, не правда ли? — сказала она с восторгом. — Видал ли ты когда-нибудь такое сходство?

Джо взял ребенка к себе на руки и впился в него глазами.

— Да, — сказал он, — Кид делает честь больше Джиму, чем его… — он сразу оборвал свои слова.

— И он примерный маленький человек, — продолжал Джо. — Он ехал на поезде один и никого все время не беспокоил, говорил мне кондуктор.

Занятые мальчиком, ни Джо, ни жена его не обращали внимания на Зонни, который весело прыгал кругом них. Много лет подряд был он центром внимания для бездетной четы, которая обращалась с ним, как с ребенком, ласкала его, нежила и возбудила к себе его необыкновенную преданность.

Видя, что его забыли, Зонни вдруг успокоился и стоял несколько секунд, с упреком посматривая на разыгрывавшуюся перед ним сцену.

Долголетняя близость его к Джо и Анне развила в нем почти человеческие черты ума и чувств: он увидел, что его забыли. Хозяин и хозяйка отняли от него свою любовь и перенесли ее на этого чуждого ему ребенка. Опустив уши и обрубок своего хвоста, Зонни отправился в свою конуру, которою он обыкновенно пренебрегал, потому что ему были доступны самые лучшие места в доме. С убитым видом забрался он туда и улегся головой к выходу, положив морду на лапы и стараясь понять, что такое произошло. Одно только было ему совершенно ясно: во всем виноват ребенок с белокурыми кудрями.

Тем временем Джо Бернс и Анна, бравшие попеременно ребенка к себе на руки, направились к дому. Мальчик начинал уже тяготиться этими объятиями. Он видел кругом себя множество вещей, которые занимали его несравненно больше, чем все эти ласки и поцелуи. Темнозеленый лес на заднем плане был нов для его привыкших к городу глаз, и ему хотелось видеть и рассмотреть все кругом. Он стал усиленно вырываться из державших его рук.

— Спусти меня вниз, дядя Джо! — просил он. — Я хочу поиграть с собакой.

— Верно, — отвечал Джо, соглашаясь с ним. — Сюда, Зонни! Иди-ка познакомься с Кидом.

— Да, да! Иди и посмотри на Кида, Зонни, — подхватила его жена, с восторгом следя глазами за белокурой головкой.

Настоящее имя мальчика было Альфред, но Джо назвал его Кидом, и с тех пор название это осталось за ним.

Услыхав свое имя, Зонни вышел из конуры и двинулся вперед, но не с обычной живостью. Спокойно и послушно подошел он к Джо и сунул голову ему под руку, ожидая обычной ласки. Но ласки не последовало. Джо просто забыл об этом: он весь был поглощен ребенком, и загорелое лицо его сияло и улыбалось.

— Вот твоя собака, Кид, — сказал он, наблюдая за тем, как обойдется мальчик со своей собственностью.

Жена его оказалась более чуткой.

— Зонни, — сказала она, выдвигая собаку вперед, — это Кид, твой маленький хозяин. Слушай, что он будет тебе говорить, и хорошенько смотри за ним.

Зонни замахал немедленно хвостом, и на сердце у него стало легче, когда к нему прикоснулась рука хозяйки. Он прижался к ее коленям, ласкаясь к ней, хотя сердце его было больше на стороне мужа. Но на Кида он даже не взглянул. Бульдог, терпеливо выжидая, закрыл глаза и перестал вилять хвостом, когда маленькая ручка погладила его по морде.

Он смутно сознавал, что должен быть вежлив с этим маленьким незнакомцем, который вдруг сразу занял его место. Он ни о ком не мог думать, кроме своего хозяина, который сделался к нему равнодушным. В эту минуту у него явилось вдруг страстное желание приласкаться к нему, и он, вырвавшись из рук ребенка, бросился к Джо и, став на задние ноги, пытался его лизнуть.

Увидя разочарование на лице ребенка, Джо почувствовал страшный прилив гнева. Не понимая, в чем дело, он вообразил себе, что Зонни избегает ребенка. Он выпрямился, схватил Кида на руки, прижал его к своей груди и сердито крикнул:

— Если не хочешь быть ласковым с Кидом, убирайся вон!

Зонни, точно его отхлестали кнутом, опустил вниз хвост и опрометью бросился в свою конуру.

— Зонни ничего худого не хотел сделать Киду, — сказала Анна. — Он не совсем понимает, что случилось, и удивляется, почему ты меньше обращаешь на него внимания, чем раньше. Нельзя бранить собаку за то, что ее огорчает твоя холодность к ней.

Джо чувствовал, что Анна права; ему сделалось неловко, но он поспешил принять оборонительное положение. Он был человек упрямый и горячий, и сознание своей неправоты только увеличило его раздражение.

— Я не желаю иметь дела с собакой, которая не понимает, что она должна быть ласкова к ребенку, — сказал он, поправляя шапочку на голове Кида.

— Разумеется, — осторожно отвечала ему Анна. — Зонни скоро привыкнет… сам увидишь.

Мальчик, которого держал на руке Джо, вдруг сказал:

— Я хочу пойти посмотреть, что делает моя собачка у себя в домике.

— О нет, Кид. Оставим на время Зонни. Пойдем лучше посмотреть на теленочка, — черного с белым теленочка, — он там, за житницей. Иди туда с тетей Анной, а я распрягу старого Билля. Потом мы все пойдем вместе и посмотрим маленьких поросят.

С этого часа жизнь Зонни совсем изменилась. Ему казалось на самом деле, что он больше не живет. Равнодушие хозяина перешло в злобу против него, а так как Зонни постоянно тосковал об этом, то часто делал промахи. Поглощенный привязанностью к своему хозяину, он совсем не обращал внимания на ребенка. Сколько раз, желая примирить Зонни с Кидом, Джо садился на заднее крыльцо, брал к себе на колени ребенка и звал Зонни, чтобы собака подружилась с мальчиком.

При звуках любимого голоса Зонни вылетал из конуры, которая теперь была его постоянным убежищем, несся по двору и, желая показать свою радость и забвение, карабкался на колени Джо. Но колени были заняты, и казалось, что большая собака хочет столкнуть Кида, присутствия которого она в сущности даже не замечала. Но глупому, бестолковому человеку поступок этот представлялся не чем иным, как ревнивым усилием устранить с дороги Кида.

Кид же с своей стороны смотрел на эти поступки Зонни, как на игру. Он притягивал к себе собаку, обнимал ее, весело шлепал ее своими маленькими кулачками и давал ей разные ласкательные имена.

Но Джо сердито вскакивал на ноги и кричал:

— Если все это не нравится тебе, пошел! Вон, пошел, говорю тебе!

И Зонни с тяжелым сердцем и отчаянием плелся обратно в свою конуру. Так как это повторялось неоднократно, то даже Анна, несмотря на свою чуткость, начинала находить, что Зонни мог бы вести себя ласковее по отношению к Киду.

День проходил за днем на уединенной ферме. Для Зонни, получившего теперь полную отставку, все дни были одинаково безнадежны, мрачны и бесконечны. Но для Кида каждый из них был днем всевозможных чудес. Ему нравились черные с белым поросята, которых он рассматривал через щели между досками загородки. Ему нравился теленок, три коровы с темными глазами и два больших рыжих быка. Цыплята доставляли ему неиссякаемый восторг, воздушные стаи бабочек, порхавших над цветами — и белых, и коричневых, и красных, и черных, и золотистых, и желтых, и каштановых — также производили на него большое впечатление.

Но больше всего любил он молчаливого безответного Зонни, равнодушия которого он совсем не замечал. Зонни лежал на траве, смотрел на него хладнокровно, не отвечая на его ласки и не виляя хвостом; когда же он наконец находил, что вежливое терпение имеет также свои границы, он медленно поднимался, зевал и плелся к себе в конуру или под предлогом какого-нибудь дела бежал на гумно.

Доброе сердце его не питало злобы к ребенку, который ни в чем не был повинен. Он продолжал быть верным Джо попрежнему.

Мало-по-малу сердце Зонни, удрученное тяжелым горем, начало согреваться, и он, вопреки самому себе, почувствовал влечение к ребенку. Внешне равнодушный, он чувствовал удовольствие, когда Кид подбегал к нему и весело будил его, хлопая по голове своей маленькой ручкой и взбираясь к нему на спину.

В один прекрасный полдень он с тяжелым сердцем лежал в десяти или двенадцати шагах от кухонной двери; Джо сидел в это время на крыльце и курил свою последнюю трубку, а Анна мыла посуду в кухне. В прежние счастливые дни место Зонни в это время было у ног хозяина; но дни эти были уже забыты, и рядом с Джо сидел, Кид.

Вдруг мальчик, которому надоело сидеть покойно, вскочил с места и побежал к Зонни. Последний сделал вид, что спит. Кид со смехом растянулся на нем, осторожно взял его за уши и попробовал открыть ему глаза. Теплое, нежное чувство сразу прилило к огорченному сердцу Зонни; он поднял морду и со всего размаху лизнул Кида по лицу.

Увы! Лицо Кида оказалось ближе, чем думал Зонни. Он не только лизнул его, но в то же время и ударил его мокрой мордой. Кид откинулся назад и вскрикнул. Глаза его широко раскрылись, и одну минуту казалось, что он сейчас заплачет. Вот все, что увидел Джо. Вскочив на ноги, он бросился к Киду, схватил его на руки и так ударил Зонни ногой в бок, что тот отлетел к своей конуре и завыл от боли и горя.

Анна с испугом выбежала из дому. Кид вырвался из рук Джо и громко плакал. Анна схватила его на руки.

— Что тебе сделал Зонни, эта скверная собака? — спросила она.

— Он не скверный… он хороший. Он слишком сильно поцеловал меня, — с негодованием возражал Кид.

— Он ударил Кида в лицо. Я не уверен в том, что он не хотел укусить его, — сказал Джо.

— Он не ударил меня. Он не хотел, — продолжал Кид.

— Разумеется, не хотел, — подтвердила Анна. — Ты слишком жесток к собаке… она не заслужила, чтобы ее били.

Жестокое, упорное выражение появилось на лице Джо.

— Да, я ударил его… И он получит еще больше колотушек, если не перестанет так обращаться с Кидом, — отвечал он грубо.

С неприятным сознанием того, что он не нашел себе одобрения, вернулся Джо к крыльцу и снова закурил трубку. Анна несколько раз звала Зонни обедать, но Зонни, сердце которого и вся жизнь, любовь и вера были разбиты, не слышал ее зова.

Он лежал в задней части конуры, уткнув свой нос в угол.

Два дня спустя после этого Джо и Анна отправились в поле, находившееся против переднего фасада дома, чтобы прополоть морковь. Они оставили Кида спящим на его кроватке в маленькой комнате за кухней. Когда они ушли, Зонни вышел из своей конуры и лег посреди двора, откуда он мог видеть все имущество, принадлежащее Джо Бернсу.