Три товарища и другие романы

Блюменталь кивнул.

— Вот он, — сказал я, указывая на машину.

— Вижу, — возразил Блюменталь.

Я скользнул по нему взглядом. «Внимание! — пронеслось у меня в мозгу. — Малый непрост!»

Мы прошли через двор к «кадиллаку», я открыл дверцу, запустил мотор. Помолчал, давая Блюменталю время для осмотра. Наверняка он начнет что-нибудь критиковать, вот тогда-то я и включусь.

Однако Блюменталь ничего не осматривал и не критиковал. Он тоже молчал и стоял истукан истуканом. Мне не оставалось ничего другого, как пуститься в плавание на авось.

И я стал медленно и подробно описывать «кадиллак», как мать своего ребенка, пытаясь выяснить при этом, насколько он разбирается в деле. Если он знаток, нужно больше внимания уделить мотору и шасси, нет — расписывать удобства и финтифлюшки.

Но он и тут ничем себя не выдал. Он предоставил мне возможность говорить и говорить, пока я сам не почувствовал, что скоро из меня выйдет весь пар.

— А для чего именно нужна вам машина? Для поездок по городу? Или для дальних путешествий? — спросил я наконец, чтобы хоть за что-нибудь зацепиться.

— Там видно будет, — отвечал Блюменталь.

— Так-так! А кто будет ездить — вы сами или шофер?

— Смотря по обстоятельствам.

«Смотря по обстоятельствам». Этот тип выдавал ответы как попугай. Он, как видно, принадлежал к ордену молчальников.

Чтобы как-то расшевелить его, я предложил ему пощупать все своими руками. Обычно это делает покупателей общительнее. Я боялся, что он у меня заснет.

— Верх для такой большой машины поднимается и опускается с необыкновенной легкостью, — сказал я. — Попробуйте сами его опустить. Справитесь одной рукой.

Но Блюменталь посчитал и это излишним. Он и так все видит. Я с силой захлопывал дверцы, дергал ручки.

— Видите, ничего не болтается. Держится, как налоги. Проверьте сами.

Блюменталь не желал ничего проверять. Он находил все это в порядке вещей. Чертовски твердый орешек.

Я продемонстрировал ему боковые стекла.

— Ходят вверх и вниз, как игрушка. Закрепляются на любом уровне.

Он не повел и бровью.

— К тому же стекло небьющееся, — добавил я, начиная отчаиваться. — Неоценимое преимущество! Вот тут у нас в мастерской один «форд»… — И я рассказал про несчастную жену булочника и даже приукрасил эту историю, отправив на тот свет еще и ребенка.

Однако душа у Блюменталя была неуязвима, как сейф.

— Небьющееся стекло теперь во всех машинах, — прервал он меня, — в этом нет ничего особенного.

— Ни в одной машине серийного производства нет небьющегося стекла, — возразил я мягко, но решительно. — Лишь в некоторых моделях оно используется как лобовое стекло. Но ни в коем случае как боковое.

Я посигналил и перешел к описанию комфортабельного интерьера — багажника, сидений, карманов, приборной панели; я не упустил ни единой детали, даже вынул и протянул Блюменталю зажигалку, а заодно предложил ему сигарету, чтобы хоть как-то его переубедить, — но он отклонил и это.

— Не курю, спасибо, — проговорил он, посмотрев на меня с такой скукой, что у меня вдруг зародилось подозрение: а к нам ли он вообще шел, может, он тут по ошибке, может, он хотел купить что-то другое, какую-нибудь машину для пришивания пуговиц или радиоаппарат, а теперь вот мнется и не знает, как ему смыться?

— Давайте сделаем пробную поездку, господин Блюменталь, — предложил я наконец, чувствуя себя уже на последнем издыхании.

— Поездку? — переспросил он с таким недоумением, будто я произнес слово «поезд».

— Да, поездку. Надо же вам удостовериться в том, что машина многое может. Она просто стелется по дороге, мчит как по рельсам. Мотор тянет так, словно это не тяжелый кабриолет, а пуховая перина.

— Ох уж эти пробные поездки, — пренебрежительно махнул он рукой, — они ничего не показывают. Все недостатки машины выплывают потом.

Ну разумеется, потом, дьявол ты чугуноголовый, или ты думаешь, я буду тыкать тебя носом в эти недостатки уже теперь? Я закипал от злости.

— Ну, на нет и суда нет, — сказал я, потеряв надежду. Покупать он не хотел, это было ясно.

Но тут он вдруг обернулся и, глядя мне прямо в глаза, тихим голосом, но резко и быстро спросил:

— Сколько стоит машина?

— Семь тысяч марок, — не моргнув глазом ответил я, словно выстрелил из пистолета. Такому, как он, нельзя выказывать и малейшую нерешительность, это я знал. Каждая секунда колебаний обошлась бы в тысячу марок, уж он бы ее выторговал. — Семь тысяч марок чистыми, — повторил я твердым голосом, а про себя подумал: «Предложишь пять — и она твоя».

Однако Блюменталь не предлагал ничего. Он только коротко фыркнул.

— Слишком дорого!

— Ну конечно! — сказал я, прощаясь с последней надеждой.

— Почему «конечно»? — неожиданно спросил Блюменталь с ноткой живого интереса.

— Господин Блюменталь, — ответствовал я, — разве вы встречали в наши дни человека, который реагировал бы на цены иначе?

Он внимательно посмотрел на меня. На лице его мелькнуло что-то вроде улыбки.

— Это верно. И тем не менее цена машины слишком высока.

Я не верил своим ушам. Наконец-то прорезался истинный тон! Тон азартного интереса! Или то был очередной коварный маневр?

В это мгновение в воротах показался какой-то элегантный щеголь. Он вынул из кармана газету, еще раз сличил с ней номер дома и направился ко мне.

— Здесь ли продается «кадиллак»?

Я кивнул и, опешив, уставился на бамбуковую трость и кожаные перчатки пижона.

— Могу я взглянуть на него? — невозмутимо продолжал тот.

— Вот он, — сказал я, — но не будете ли вы так любезны немного подождать, я сейчас занят. Прошу вас, пройдите пока в помещение.

Щеголь некоторое время прислушивался к шуму мотора, придавая своему лицу сначала недовольное, потом все более одобрительное выражение, и наконец дал увести себя в мастерскую.

— Идиот! — зашипел я на него и поспешил вернуться к Блюменталю. — Стоит вам проехаться разок на машине, и вы иначе станете относиться к цене. Можете испытывать ее сколько пожелаете. Если вам сейчас некогда, то я могу заехать за вами вечером, и мы совершим пробную поездку.

Но его мимолетный порыв уже улетучился. Блюменталь снова принял позу по меньшей мере президента певческой ассоциации, изваянного из гранита.

— Ах, оставьте, — сказал он. — Мне пора идти. Если я захочу предпринять пробный выезд, то я ведь смогу позвонить вам.

Я понял, что дальнейшие усилия пока бесполезны. Этого не уговоришь.

— Хорошо, — сказал я. — Но может быть, вы дадите мне свой телефон, чтобы я мог известить вас, если кто-нибудь еще будет интересоваться машиной?

Блюменталь как-то странно посмотрел на меня.

— Интересоваться — еще не значит покупать.

Он вытащил коробку с сигарами и предложил мне. Вдруг выяснилось, что он курит. И даже «Корону» — денег у него, видно, куры не клюют. Но мне это было уже безразлично. Сигару я взял. Он любезно подал мне руку на прощание и ушел. Я смотрел ему вслед, тихо, но основательно чертыхаясь. Потом вернулся в мастерскую.

— Ну как? — встретил меня щеголь по имени Готфрид Ленц. — Каково я все это проделал? Смотрел, смотрел, как ты надрываешься, и решил пособить. Благо Отто, переодевшись, оставил тут свой шикарный костюм! Мигом влезаю в него, выпрыгиваю в окошко и заявляюсь во двор, как заправский покупатель! Ловко, а?

— Бездарно и глупо! — возразил я. — Он хитрее нас с тобой, вместе взятых. Взгляни, какие он курит сигары. Полторы марки штука! Ты спугнул миллиардера.

Готфрид отнял у меня сигару, обнюхал ее и зажег.

— Если я кого и спугнул, то мошенника. Миллиардеры не курят таких сигар. Они курят грошовые.

— Чушь, — сказал я. — Мошенник не станет называть себя Блюменталем. Мошенник представится графом Блюменау или что-нибудь в этом духе.

— Он вернется, — заявил не унывающий, как всегда, Ленц и выдохнул мне в лицо дым моей же сигары.

— Этот не вернется, — сказал я убежденно. — Но где это ты раздобыл бамбуковую трость и перчатки?

— Одолжил. В магазине «Бенн и Ко». У меня там знакомая продавщица. Трость я, пожалуй, себе оставлю. Она мне нравится. — И он с самодовольным видом стал крутить в воздухе толстую палку.

— Готфрид, — сказал я. — Здесь ты гробишь свои таланты. Знаешь что? Шел бы ты в варьете. Вот где тебе место.

— Вам звонили, — сказала Фрида, косоглазая служанка фрау Залевски, когда я днем забежал на минутку домой.

Я обернулся к ней.

— Когда?

— Да с полчаса назад. Какая-то дама.

— И что она сказала?

— Что позвонит еще вечером. Ну так я ей прямо сказала, что толку не будет, что вечерами вас дома не бывает.

Я остолбенел.

— Что? Вы так и сказали? О Господи, научат вас когда-нибудь разговаривать по телефону?

— Я умею разговаривать по телефону, — с напыщенным достоинством произнесла Фрида. — А по вечерам вас дома действительно почти никогда не бывает.

— Не ваше дело! — в сердцах крикнул я. — В другой раз вы еще расскажете, что у меня носки дырявые.

— Могу рассказать и про это, — обдала меня ядом Фрида, зыркнув красноватыми, воспаленными глазами. Мы давно с ней враждовали.

У меня чесались руки ткнуть ее физиономией в кастрюлю с супом, но вместо этого, совладав с собой, я сунул ей марку и спросил примирительным тоном:

— Эта дама не назвала себя?

— Не-а, — ответила Фрида.

— А голос у нее какой? Такой глуховатый и низкий, вроде как слегка охрипший, да?

— Да не помню я, — сказала Фрида с таким равнодушием, будто я и не давал ей марки.

— Какое миленькое у вас колечко, право, восхитительное, — вставил я. — Ну подумайте хорошенько, может, все-таки вспомните, а?

— Не-а, — ответила Фрида, пыша самодовольным злорадством.

— Ну так пойди и повесься, метелка чертова! — выпалил я и хлопнул дверью.

Вечером, ровно в шесть, я был уже дома. Когда я отпер дверь, то застал необычную картину. В коридоре вокруг фрау Бендер, ясельной сестрички, столпились все женщины нашей квартиры.

— Идите-ка сюда, — позвала меня фрау Залевски.

Причиной сборища был весь увитый лентами полугодовалый младенец. Фрау Бендер привезла его из своего пансиона в коляске. Ребенок был самый обыкновенный, но дамы тетешкали его с таким безумным восторгом, будто это было первое дитя, появившееся на белый свет. Они и ворковали, и щелкали пальцами над личиком маленького существа, и делали губы бантиком. Даже Эрна Бениг в своем кимоно с драконами принимала участие в этой оргии платонического изъявления материнства.

— Ну разве не прелесть? — спросила меня фрау Залевски с умилением.

— Об этом можно будет судить лет через двадцать — тридцать, — ответил я и покосился на телефон. Оставалось надеяться, что он не зазвонит сейчас, когда тут такое столпотворение.

— Да вы посмотрите на него хорошенько, — призвала меня фрау Хассе.

Я посмотрел. Младенец как младенец. Ничего особенного в нем я не обнаружил. Разве что поразительно крохотные ручки. И потом, конечно, это странное чувство — что и сам ты был когда-то таким.

— Несчастный червячок, — сказал я, — знал бы он, что ему предстоит. На какую войну он поспеет — вот что интересно.

— Экий чурбан! — воскликнула фрау Залевски. — Неужели у вас нет никаких чувств?

— Напротив, их у меня превеликое множество, — возразил я. — Иначе у меня не было бы таких мыслей. — С этими словами я ретировался в свою комнату.

Минут через десять раздался телефонный звонок. Услыхав свое имя, я вышел. Так и есть, все общество еще здесь! Не шелохнулось оно и тогда, когда я, прижав трубку к уху, стал слушать, как Патриция Хольман своим характерным голосом благодарит меня за цветы. В эту минуту младенец, у которого ума, вероятно, было больше, чем у всех остальных, и которому надоело это обезьянье кривлянье, внезапно начал реветь.

— Простите, я ничего не слышу, — отчаянным голосом сказал я в трубку, — тут вопит младенец, но это не мой.