Детектив и политика, выпуск №1(5) 1990

– Не продавал бы, – огрызнулся Шувалов.

– По четвертному хочешь? – предложил Кука, пережевывая кусок рыбы. – Или да, или нет. Торговаться не буду.

– Давай, – тут же согласился Шувалов, а Зуев обиженно заморгал, посмотрел на своего друга и сказал:

– И не стыдно тебе – при мне, на мне же наживаешься?

Шувалов промолчал. Он лишь замотал головой, будто уронил что-то на пол, а Кука, порывшись в карманах, бросил на стол две фиолетовые купюры. Забрав одну из них, Шувалов потребовал у Зуева пятерку. Сообразив в чем дело, Зуев охотно отдал ему одну из тех, что совсем недавно получил от него же.

Все повеселели как-то разом. Зуев от того, что получил добавку. Шувалов – что заработал и избавился от громоздких картин. Кука чувствовал себя и лихим купцом, и в перспективе владельцем бесценной коллекции живописи, и, что самое главное, тонким знатоком. А девочки радовались тому, что скучное отступление закончилось и можно опять выпить и поболтать о чем-нибудь земном. Радовалась и хозяйка дома. Она убедилась, что у всех присутствующих в данный момент есть деньги.

Галя никогда не выворачивала карманов у пьяных гостей и не выпрашивала на жизнь, которая дорожала год от году. Ей давали и так. Сказать, что Галя прирабатывала проституцией, значило бы оклеветать хозяйку дома. Спать она, конечно, спала с желающими, но денег за это не требовала. Галя брала их как единовременную помощь. Кто даст. И давали, и любили ее, несмотря на то что она была много старше некоторых своих любовников. Это обстоятельство мало кого смущало. Как однажды выразился Кука: "Старых и страшных женщин не бывает. Бывает мало водки". Именно на справедливости этого афоризма и необыкновенном Галином гостеприимстве и держалось благосостояние дома.

Как и полагается, сделку сейчас же обмыли.

Третий час длилось застолье. Все уже порядочно захмелели. Шувалов пересказывал Гале какой-то немыслимый эпизод из своей жизни. Одна из девочек вертела головой, а другая героически боролась со сном. Кука с Зуевым спорили о политике, и делали это так, как умеют это делать только пьяные или сильно скучающие люди. Собственно, спорили они о том, нужны ли государственные правители, а если нужны, то какие. Кука, положив два кулака на стол, очень твердо внушал Зуеву, что нужны, и лучше, если это будет не президент, а царь-батюшка.

Зуев же нервно вскрикивал:

– Нет! Нет-нет-нет! – Хватался за пустой стакан, недоумевающе заглядывал в него и ставил на место. – Нет! – кричал он. – К черту всех этих дармоедов. Есть один закон: захотел поесть – поработай. И не важно, чем ты работал: головой, руками или… – Зуев мельком взглянул на Галю и добавил: – Еще чем-нибудь. Важно, что твой товар имеет спрос. И никакие цари и президенты здесь не нужны!

Этот незамысловатый и старый как мир спор был прерван звонком в дверь. Хозяйка дома с презрительной миной встала и пошла открывать. Сидевшие за столом в ожидании замолчали. Открыла глаза девочка, боровшаяся со сном, и, когда в комнату вошли два молодых человека, все одновременно выдохнули: "Ну-у-у-у".

– Вот, я тебе говорил, – сразу затараторил один из молодых людей. – Я тебе говорил, что здесь уже пьют. А ты не верил. – Он бросил красивую широкополую шляпу на кровать, а плащ повесил на руку хозяйке. – А мы идем мимо винного, – продолжил гость, – народу никого. Ну, думаю, коль никого, надо взять. Ну, взяли, стоим, думаем, где выпить. Ну, думаю, здесь-то пьют небось. И точно, не ошибся. – Говоря все это, гость пожимал руки старым знакомым. Затем он представился девочкам, назвавшись Леней. После этого Леня приподнял одну из девочек над стулом, сел, а ее посадил к себе на колени.

– Ну, наливай, наливай, – торопил он Куку. – На улице-то, видишь, что делается? И не пьешь – захочется.

Опять задвигали стульями. Галя принесла маленькую скамеечку для друга Лени, а тот не торопясь, как бы желая произвести на собравшихся приятное впечатление, одну за другой выставил на стол восемь здоровенных бутылок с блеклыми розовыми этикетками.

Разговор за столом оживился. Леня очень забавно и непринужденно нёс какую-то околесицу. При этом он все время хватал девочек за колени и обеих звал Нюшками.

Кука к тому времени уже начал терять свою чопорность. Она слетала с него, как шелуха. Вначале изменилось выражение лица, затем поза, в разговоре появились непривычные для него интонации. Кука простел на глазах, но оценить это было некому. Вместе с ним преображались и все остальные. Щуплый Шувалов сделался вдруг могучим. Глядя на него, можно было подумать, что он пьет не вино, а живую воду и готовится выйти на помост к штанге. Девочки вконец поглупели, хозяйка дома сделалась царственно надменной, а Зуев, истерически выпрыгнув из-за стола, вдруг промямлил:

– Кто понял, что скорбь проистекает от привязанности, удаляется в пустыню, подобно носорогу. – После этого, держась за печку, он добрался до кровати и рухнул на нее обутый и одетый, как солдат на передовой.

Зуев не сразу уснул. Лежа с закрытыми глазами, он прислушивался к разговору, но ровным счетом ничего не понимал. Голоса сливались и наподобие шума прибоя убаюкивали Зуева. А редкие вскрики и громко сказанные отдельные слова ничего не говорили Зуеву. Смысл их был таинствен и неузнаваем, как арабское письмо.

Через некоторое время в доме появился еще один гость. Зуев открыл глаза и попытался разглядеть вошедшего, но вместо человека увидел темное расплывчатое пятно.

Затем поднялся шум, и того человека вытолкали за дверь. Кто-то крикнул: "Бросьте ему его рыбу" – и после этого действительно раздался скрип открываемой форточки и дружный хохот.

Очнулся Зуев от того, что кто-то повалился рядом с ним. Вслед за этим он услышал шепот:

– Сашка, хватит дрыхнуть. Поехали в Симферополь.

– Почему в Симферополь? – ошалело прошептал Зуев.

– Там тепло. Ну хочешь, на Кавказ? Вставай, поехали.

– А сколько времени? – сев на кровати, спросил Зуев. Глазам его предстала фигурная композиция с картины "В бункере". За столом в неудобных позах, кто как, почивали гости.

– Время то самое, – бубнил Шувалов. – Идем. – Он поднялся и потащил Зуева за руку.

– Надо жене позвонить, – вспомнил Зуев, – она же ничего не знает.

– Узнает, – ответил Шувалов, – из газет.

На улице не было ни души. Лишь редкие "Волги" с зелеными огоньками хищно проносились мимо. Одна из них притормозила, и Шувалов рыкнул в открывшуюся узкую щель:

– На вокзал.

В машине Зуев спал. Затем, не помня как, сонный очутился в купе на второй полке. Напротив на такой же полке лежал Шувалов в пальто и ботинках. Он положил под голову какой-то блестящий предмет и, видимо, уже спал.

Зуев закрыл глаза, а открыл их, когда уже совсем рассвело. Охая, он свесил с верхней полки ноги, наступил грязным ботинком на белоснежную постель соседа снизу и извинился. Сосед посмотрел на него ясными трезвыми глазами и безразлично сказал:

– Вы бы еще насрали мне на голову.

– Ну я же сказал: извините, – морщась от головной боли, ответил Зуев. Он толкнул в бок спящего Шувалова и визгливо крикнул: – Подъем!

Шувалов заворчал, начал подтягивать колени к подбородку, а затем, не открывая глаз, спросил:

– Где я?

– А ты что, не слышишь? Тук-тук, тук-тук? – ответил Зуев.

– Едем, что ли? – спросил Шувалов. Он открыл глаза, кряхтя сел и таким же грязным, как у Зуева, ботинком заехал соседке снизу в ухо. Женщина эта, видимо, была женой пассажира с ясными глазами, потому что тот вдруг вскочил со своего места, выпрыгнул из купе и заорал:

– Ну что это такое?! Что это такое?! Какие-то два рыла все утро терроризируют нас своими грязными ботинками! Проводник!

– Да ладно вам, – примирительно сказал Зуев. – Нечаянно же.

Шувалов тем временем спрыгнул с полки, извинился перед женщиной и даже помог ей стряхнуть с волос и коленей кусочки засохшей глины. Женщина все время говорила: "Да не надо, спасибо. Я сама". А Шувалов знай бубнил свое: "Ну бывает. Не по злобе же". При этом он старательно тер грязной ладонью колено женщины, на котором и сроду-то не было никакой глины. А муж женщины вызвал проводницу и наговорил ей всякой всячины: и про отравленный перегаром воздух, и про ночные вопли и храп, и про ботинки, которые культурные люди снимают, а всякая сволочь спит прямо в них. В общем, поднялся скандал. Проводница тут же потребовала у Зуева с Шуваловым билеты. Зуев посмотрел на Шувалова, а Шувалов на Зуева, и вскоре выяснилось, что билетов у них нет, а может, и не было вовсе. Это известие вконец разъярило обиженного пассажира.

– Так это они без билетов нас своими ботинками пачкали? – закричал он. – Ну свиньи! Ну гады! Ну сволочи! – Гнев пассажира был таким неистовым, что даже жена его, до сих пор не принимавшая в склоке участия, заговорила:

– Ну не надо, Степ. Ну зачем ты так?

– А тебя вообще не спрашивают, дура! – заорал на нее муж. – По-твоему, всякая пьяная сволочь без билета может…

В общем, Зуева с Шуваловым попросили сойти с поезда, и чем скорее, тем лучше. Зуев сразу согласился. Он отвел проводницу в сторону и миролюбиво объяснил ей, что билеты должны были быть, но, видно, из-за этого дела – Зуев щелкнул себя пальцем по горлу – они или потеряли их, или забыли взять. Зуев прижал обе ладони к левой стороне груди и проникновенно сказал:

– Ну не помню ничего. Честное слово.

Сошли горе-путешественники на какой-то маленькой станции с неинтересным названием Тулепово. Шувалов с тоской окинул взглядом небольшой поселок, растянувшийся вдоль железнодорожных путей, и громко плюнул.

– Черт тебя принес в это Тулепово, – зло проговорил он.

– Меня? – удивился Зуев.

– А кого же еще? Ладно, пойдем посмотрим, что такое это за Тулепово. Не здесь же стоять.

Друзья спустились с платформы и, увязая в жидком черноземе, отправились в поселок.

Если мерить величину населенного пункта затраченной на дорогу силой, то Тулепово было где-то размером с Люксембург или Сан-Марино. Были здесь и своя баня, и книжный магазин, и две пивные – одна напротив другой. Начинали работать пивные в восемь утра, и к тому времени. как наши герои попали в этот поселок, злачные заведения давно уже работали, а может, и выручили рублей по сто двадцать. Одна за счет того, что пиво там стоило дешево – двадцать копеек. Зато во второй не очень брезгливый посетитель мог посидеть на стуле, а кружку поставить на стол, и это вполне оправдывало то, что пиво здесь стоило сорок копеек. Правда, посетители второй пивной состояли в основном из посетителей первой. Пиво они покупали по двадцать копеек, а посидеть приходили в "бар", как было написано на дверях этого заведения. Хозяйка бара ругалась, но не очень. Право посидеть получали только те, кто взял хотя бы одну кружку дорогого пива. Кроме того, посетители оставляли после себя пустую винную посуду, за которой внимательно следила грязная старуха в кружевном от пивных подтеков халате. Она, как хороший главнокомандующий, видела сразу все поле боя и очень точно определяла, где требуется ее помощь. С бесстрастным лицом шаркающей походкой она маневрировала между столиками, запуская руку именно туда, куда нужно, и именно тогда, когда там появлялась пустая посудина. Видно, не первый год она занималась этим пивным биатлоном, и не мешали ей уже ни старческая слепота, ни пьяная разболтанность суставов. Профессионализм сидел в каждой клетке ее прокопченного, проспиртованного тела, и даже потеряй она мозжечок, этот координатор всякой более или менее высокоорганизованной твари, то и тогда рука не подвела бы ее.

Зуев с Шуваловым сразу направились в бар. Выбрав столик поближе к окну, они взяли по две кружки дорогого пива, по бутерброду с фиолетовой селедкой и заняли свои места. С довольной миной, деловито, Шувалов достал из кармана захваченную в дорогу бутылку портвейна, залихватски сорвал с нее пробку и налил вино в матовый от ежесекундного пользования стакан.

– Ну что ж, Тулепово так Тулепово, – без радости и сожаления сказал он. – Слава богу, наше с тобой дело не требует каких-то особых условий. Портвейн, он и в Африке, и в Тулепове портвейн. – Шувалов выпил, налил Зуеву и подвинул ему стакан.

После того как друзья "поправились", они уселись на своих колченогих стульях поудобнее, оба распахнули пальто, и потекла беседа, неторопливая, как жизнь отшельника.

– Я бы не смог здесь жить, – сказал Зуев, поставив кружку на стол. – И пиво плохое – кислое.

– Да, – через минуту ответил Шувалов, – городишко дрянь. Что с того, что страна такая огромная? Везде одно и то же: грязь до колен да кислое пиво. Две недели можно поездом ехать, чтобы перебраться из одного Тулепова в другое.

– Да, – поддержал его Зуев, – дрянь городишко. И люди страшные какие-то. Понапяливали телогрейки. Тоже мне, национальный костюм. Не отличишь, где мужик, а где баба.

– Интересно, куда подевались хорошенькие пастушки и пастушки-очаровашки, – поддержал Шувалов друга. – Откуда взялись все эти люди? Вроде живут на природе, пьют молоко, едят хлеб, выращенный своими руками…

– Ну, о молоке – это ты загнул, – перебил его Зуев.

– Но по идее-то так, – ответил Шувалов. – Откуда эти бугаи с апоплексическими лицами и глазами убийц? Они же не здоровые, они опухшие.

– Вон та вроде ничего, – кивнул Зуев в сторону прилавка. – В ватных штанах которая. Плечи узкие, бедра толстые, и волосы ничего, грязноватые малость.

– Ты уже сбрендил, – приглядевшись к фигуре у прилавка, сказал Шувалов. – Это мужик.

В этот момент понравившаяся Зуеву фигура повернулась к друзьям лицом и выяснилось, что это действительно мужик.

– Фу, ну и рожа, – с отвращением сказал Зуев.

– Да они здесь все такие, – сказал Шувалов. – И бабы такие же. Лошади, а не бабы. С такими только вагоны с гирями разгружать.

– Ну, летом они, может, и ничего, – сказал Зуев, – без телогреек.

– Без телогреек, – вздохнул Шувалов. – Слушай, Саша, а ты-то почему женился? Ты что, без нее жить не мог? Или потому, что это у нас пока что не запрещено?

– Отстань, – отмахнулся Зуев. Он уже сильно захмелел, и эта попытка залезть к нему в душу напомнила о неприятностях, которые ожидали его дома.

– Ну не жадничай, говори, – не унимался Шувалов. – Я никому не скажу, не бойся. Может быть, и сам во второй раз женюсь.

– Я уже засыпать начал, – капризно сказал Зуев, – а ты с ерундой… – Он потер кулаком глаз и куда-то в воротник пробурчал: – Почему, почему. Да ну тебя к черту! Наливай давай. Великий вселенский запой продолжается.

И он действительно продолжался. Посетителей в пивной становилось все больше, воздух густел и становился все менее прозрачным от табачного дыма. Соответственно все громче надо было говорить, чтобы тебя услышали, и все труднее было услышать, что тебе говорят. В конце концов, утомившись от этого постоянного необязательного напряжения, друзья задремали и проснулись уже в полдень. Проснулись они от крика:

– Закрываю! На обед закрываю. Давай, давай, выматывайтесь!

Шувалов открыл глаза, бестолково оглядел помещение, в котором как в тумане бродили какие-то черно-белые люди с большими прозрачными чашками в руках. Чашки эти были наполнены то ли медом, то ли чаем, но…

– Пивная, – вслух сказал Шувалов. Он уже окончательно проснулся, и то, что увидел, только расстроило его. Всего несколько секунд назад во сне он видел юную, удивительно милую девушку в длинном белом платье. Из всего сна Шувалов запомнил только платье и лицо, да осталась щемящее чувство тоски по всему ушедшему или не пришедшему, по упущенному или отобранному. В общем, по чему-то такому нематериальному и расплывчатому, как любовь к человечеству.

Обратный путь до станции оказался и короче и веселее. А когда наши герои очутились на платформе, вдалеке показался поезд.

– Если это московский, я поеду домой, – сказал Шувалов. – Ну тебя к черту с твоим Симферополем.

Зуев только удивленно посмотрел на друга и ничего не сказал.

2

В Москве путешественники оказались только вечером, в девятом часу. Они вышли из поезда мрачные, хотя и перехватили в вагоне-ресторане по двести граммов варварски разбавленного муската.

Поеживаясь от сырости и холода, с поднятыми воротниками они проследовали к стоянке такси.

– На Ордынке сейчас делать нечего, – сказал Шувалов. – Все уже надрались до свиней.

– Может, что осталось? – предположил Зуев.

– Все равно, – отмахнулся Шувалов. – Тоска – пить, когда рядом храпят. Пивные уже закрылись, значит, давай в "Золотой рожок". – Шувалов открыл дверцу машины, пропустил вперед Зуева и уселся сам: – Застава Ильича, шеф. "Золотой рожок" знаешь?

– Ясно, – ответил таксист, и машина, лихо маневрируя, вырулила на улицу, а затем нырнула в переулок.

Войти в ресторан с допотопным, каким-то даже археологическим названием "Золотой рожок" оказалось совсем просто. В дверях не было никакого швейцара. К этому времени ресторанный страж обычно был либо пьян как сапожник, либо растаскивал на площадке у туалета сцепившихся посетителей.

Шувалов и Зуев сняли с себя пальто, сунули в гардеробное окно и, поправив несуществующие галстуки, направились в зал. Едва они подошли к двери, как та с треском распахнулась, и из зала прямо на грудь Шувалову вывалилась костлявая девица с перекошенным от ужаса ртом и окровавленной шеей. Светлое платье девицы до самого подола было залито кровью и почему-то разодрано по шву с правой стороны до пояса.

Надо сказать, что ресторан этот пользовался дурной славой у тех, кто хотя бы раз побывал в нем. Его называли "лимитным", "ямой", "дном", в общем, названий у него было много, и каждое в той или иной мере отражало какую-нибудь характерную черту этого заведения общепита. Посетители здесь сидели в шапках, поскольку гардеробщик не принимал их. В шапках пили, ели, танцевали до упаду. Кухня была отменно плохой. Может, служащие уносили домой слишком много продуктов, а может, повара здесь были из тех, что наловчились отмерять порции пельменей в обжорках, а больше ничего и не умеют. Но, скорее всего, виной тому было и то и другое. Ведь сюда в основном приходили выпить, а какой, к черту, из пьяного в стельку гражданина в ушанке гурман? Съест все, что подадут.

Вслед за окровавленной девицей из зала выскочил молодой человек с безумным лицом. Шувалов уже успел оторвать от себя девицу и сделал это вовремя. Публика повалила через узкую дверь, как во время пожара. Кто-то кого-то по дороге бил ресторанной посудой и кулаками. Женщины визжали, как милицейские свистки, мужчины ругались, да каждый старался перекричать целую толпу, в общем, гвалт стоял, как на базаре.

Зуев отпихнул от себя пьяного молодца, крикнул ему: "Я не ваш" – и тут же получил кулаком по губам. Еще не успев оправиться от удара, он отмахнулся еще от одного драчуна, но Шувалов схватил его за руку и увлек в зал.

– Они туда, а мы сюда, – крикнул ему Шувалов, – а то ведь из этой каши не вылезешь. Засосет. Повяжут вместе со всеми.

Прикрывая губы ладонью, Зуев мрачно проследовал за Шуваловым к столику.

Нельзя сказать, что в зале было тише. В углу, на низенькой эстраде, полупьяные лабухи били по струнам электрических гитар, да так сильно, будто платили им подецибельно. Такая же полупьяная певица с раскрашенным лицом пела что-то про несчастную любовь. Внизу ей подпевали танцующие и сидящие за столиками. Все это происходило под стеклянный аккомпанемент сталкивающихся рюмок и фужеров.

– Содом и гоморра, – весело сказал Шувалов. – Что, Сашуня, по губам получил? А ты не стой на пути. Это же не люди. Это моральные уроды.

Зуев молча кивнул Шувалову на подошедшую официантку.

– А, – обрадовался Шувалов. – Значит, так, киска. Нам бутылочку водки, два салата и горячее. А запить есть что-нибудь?

– Есть, – мрачно ответила "киска", – гранатовый напиток.

– Это такой грязный, из-под крана? – вовсю веселясь, спросил Шувалов.

От такой наглости "киска" позеленела. Лицо ее и без того отнюдь не идеальных линий перекосилб. Как-то не по-женски, да и не по-мужски она рявкнула басом: