Миг бытия так краток. Сборник американской фантастики. 1991

Пер. изд.: Roger Zelazny. This immortal. 1966

Перевод на русский язык, В. Федоров, И. Рошаль,

1991.

Ты — Калликанзар,— внезапно заявила она.

Я повернулся на левый бок и улыбнулся в тем­ноте.

Свои рога и копыта я оставил в Управлении.

Ты слышал эту историю!

И все-таки, моя фамилия Номикос,— я протянул к ней РУКУ- ^

Ты собираешься уничтожить мир на этот раз?

Я рассмеялся и привлек ее к себе.

Подумаю об этом. Если Земля так и дальше будет разва­ливаться потихоньку...

Ты же знаешь, что в жилах детей, родившихся здесь на Рождество, течет кровь калликанзаров,— сказала она.— А ты однажды сказал мне, что твой день рождения...

Ладно!

Меня поразило, что она шутила лишь наполовину. Зная о некоторых вещах, которые иной раз встречаются в Древних Местах — Горячих Местах, можно без особых на то усилий поверить в мифы. К примеру, вроде рассказа об этих похожих на Пана созданиях, собирающихся каждую весну, чтобы про­вести десять дней вместе, подпиливая Древо Мира и лишь в последний миг разбегаясь от перезвона пасхальных колоколов (динь-дон колокола, хруп-хруп зубы, цок-цок ко­пыта и т. п.)

Вообще-то мы с Кассандрой не имели привычки обсуждать в постели вопросы религии, политики или эгейского фольклора, но во мне, родившемся в этих местах, воспоминания все еще живы.

Мне больно слышать об этом,— сказал я, тоже лишь наполовину шутливо.

Ты причиняешь боль и м н е тоже...

Извини,— я вновь расслабился. Спустя немного времени я объяснил: — Когда я был еще мальчишкой, меня шпыняли, обзывая «Константин Калликанзарос». Когда я стал крупнее и безобразнее, они перестали это говорить. По крайней мере мне в лицо.

Константин? У тебя было такое имя? Интересно...

Теперь мое имя Конрад, так что забудь об этом.

А мне оно нравится. Я предпочла бы называть тебя ско­рей Константином, чем Конрадом.

Если это сделает тебя счастливой...

Луна явила свой щербатый лик над подоконником, насме­хаясь надо мной. Я не мог дотянуться до луны или хотя бы до окна и поэтому отвел взгляд. Ночь была холодной, влажной, туманной, как обычно здесь и бывает.

Специальный уполномоченный по вопросам художест­венных произведений, памятников и архивов планеты Земля вряд ли захочет рубить Древо Мира,— проворчал я.

Мой калликанзар,— слишком быстро отозвалась она.— Я этого и не говорила. Но колоколов с каждым годом все мень­ше и меньше, и желание — не всегда самое главное. У меня такое ощущение, что ты каким-то образом изменишь-таки по­ложение вещей. Наверно...

Ты неправа, Кассандра.

А также напугана и замерзла...

А также и прекрасна и темноте, и поэтому я сжал ее в объ­ятиях, чтобы хоть как-то оградить от тумана и утренней росы.

* * *

Пытаясь восстановить события тех последних шести ме­сяцев, я теперь понимаю, что когда мы возводили стены стра­сти вокруг нашего октября и острова Кос, Земля уже попала в руки тех сил, которые разносят вдребезги все октябри. Внут­ренние и внешние силы окончательного распада уже тогда по­бедоносно маршировали гусиным шагом сргди развалин — безликие, неотвратимые, с воздетыми руками.

* *

Корт Миштиго приземлился в Порт-о-Пренсе на древнем «Сол-Бус-9», привезшем его с Титана наряду с грузом руба­шек, ботинок, нижнего белья, носков, разных вин, медикамен­тов и самых последних пленок с записями, присланных циви­лизацией. А он был галактожурналист — богатый и влиятель­ный. Насколько именно богатый, мы не знали еще много недель;

б насколько именно влиятельный, я выяснил всего лишь пять дней тому назад.

Бродя среди одичавших оливкоиых рощ, пробираясь через развалины франкского замка или мешая свои следы с похожи­ми на иероглифы отпечатками лап с ельдечаек на мокром песке пляжей Коса, мы сжигали время в ожидании выкупа, который не мог прибыть, который никогда не прибудет, да на самом-то деле и не ожидался.

Волосы у Кассандры цвета оливок Катамары и такие же бле­стящие. Руки у нее мягкие, а пальцы — крохотные, с изящными ноготками. Глаза — очень темные. Она всего на четыре дюйма ниже меня, что делает ее грациозность немалым достоинством, так как я ростом намного выше шести футов. Впрочем, нахо­дясь рядом со мной, любая женщина выглядит грациозной, изящной и красивой, потому что вэ мне ничего этого нет и в помине.

На моей левой щеке тогда было нечто вроде карты Африки разных оттенков пурпурного цвета — из-за мутировавшего грибка, что я подцепил с покрытого древней плесенью полотна, когда вел раскопки Гуггенхеймского музея для туристической компании «Нью-Йорк Тур». Волосы у меня отстоят от бровей на палец, а глаза — разного цвета (я гляжу на людей холод­ным голубым, с правой стороны, когда хочу припугнуть их, а карий — для Взглядов Искренних и Честных). А из-за того, что правая нега у меня короче, чем левая, я ношу ортопеди­ческий сапог.

Однако Кассандре не требуется такого контраста: она пре­красна сама по себе.

Я встретил ее совершенно случайно; отчаянно преследовал и женился на ней вопреки своей воле (последнее — исклю­чительно ее личное мнение). Сам я по-настоящему не думал об этом — даже в тот день, когда привел в порт свою яхту и увидел там на берегу Ее, загорающую, словно наяда, около платана Гиппократа, и решил, что она нужна мне. Вообще-то калликанзары никогда не отличались склонностью к семейной жизни, просто я опять совершил ошибку.

Утро было ясное. Оно начинало третий месяц нашей совме­стной жизни. Это же был последний день моего пребывания на Косе, а причиной тому послужил раздавшийся предыдущим вечером звонок.

Все по-прежнему оставалось мокрым после ночного дож­дика, и мы сидели в патио, попивая кофе по-турецки, заедая его апельсинами. День начинал заявлять свои права. Дул по­рывистый влажный ветер, заставляя нас покрываться мураш­

ками даже под толстыми черными свитерами и унося парок с нашего кофе.

Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос,— сказала она.

Да,— согласился я.— Действительно, именно младая и именно с перстами пурпурными.

Давай наслаждаться наблюдая.

Да, конечно.

Мы допили кофе и сидели, покуривая.

Я чувствую себя мерзавцем,— наконец сказал я.

Понимаю,— сказала она.— Напрасно.

Ничего не могу с этим поделать. Мне приходится уез­жать и покидать тебя, и это ужасно.

На это может уйти всего несколько недель. Ты сам так сказал. А потом ты вернешься.

Надеюсь,— проговорил я.— Однако если это дело зай­мет больше времени, то я пошлю за тобой. Не знаю пока, где я вообще буду.

А кто такой Корт Миштиго?

Актер и журналист с Веги. Важная персона. Хочет напи­сать о том, что осталось от Земли. И поэтому должен показать ему все это я. Я! Лично! Проклятье!

Всякий, кто берет десятимесячные отпуска на морские круизы, не может жаловаться на чрезмерную загруженность работой.

Я могу жаловаться, и пожалуюсь. Моей работе пола­гается быть синекурой.

Почему?

Главным образом потому, что я устроил ее именно та­кой. Двадцать лет упорного труда, чтобы Управление по делам Художественных произведений, памятников и архивов стало тем, чем оно является теперь. И десять лет назад я довел его до такого состояния, когда мои сотрудники стали способны разобраться почти со всем. Поэтому я отпустил себя на воль­ные хлеба, велев себе возвращаться иногда подписать бумаги, а в остальное время делать все, что мне заблагорассудится. И теперь вот этот подхалимский жест! — поручить Уполно­моченному свозить веганского щелкопера на экскурсию, с ко­торой мог бы справиться любой штатный гид! Веганцы вовсе не боги!

Минуточку, пожалуйста,— остановила она меня.— Двадцать лет? Десять лег?

Ощущение погружения в трясину.

Тебе же нет и тридцати.

Я погрузился еще глубже. Подождал. И снова всплыл.

Э... я, ну, в силу присущей мне скромности, как-то никак не собрался упомянуть тебе о разных мелочах... Сколько те­бе, собственно, лет, Кассандра?

Двадцать.

Угу. Ну... Мне примерно в четыре раза больше.

Не понимаю.

Я тоже... Так же как и врачи. Просто, видишь ли, я оста­новился в развитии где-то между двадцатью и тридцатью го­дами и остался таким. Полагаю, это своего рода, ну... часть моей особенной мутации, что ли. Это что-нибудь меняет?

Не знаю... Да.

Тебя не смущает ни моя хромота, ни повышенная лох- матость, ни даже мое лицо. С чего бы тебе беспокоиться из-за моего возраста? Я-таки молод, во всех отношениях.

Это далеко не одно и то же,— вынесла она приговор.— Что если ты никогда не состаришься?

Я закусил губу.

Просто обязан состариться, раньше или позже.

А если позже? Я люблю тебя. Мне не хотелось бы со­стариться раньше, чем ты.

Ты доживешь до ста пятидесяти. Есть ведь курс Спран- га — Сэмсера. Ты его пройдешь.

Но он не сохранит меня молодой — как тебя.

На самом-то деле я не молод. Я родился стариком.

Не сработало и это. Она начала плакать.

До этого еще годы и годы,— попытался утешить я ее.— Кто знает, что может случиться за это время?

Это заставило ее заплакать еще горше.

Я всегда был импульсивным. Соображаю я обычно весьма неплохо, но, кажется, всегда занимаюсь этим после того, как скажу свое, а к этому времени мною обычно бывает уничто­жена всякая «возможность дальнейшего продолжения раз­говора. .

Это как раз одна из причин того, что я держу штат компе­тентных сотрудников, хорошую рацию и провожу большую часть времени вдали от дел. Однако некоторые вещи попросту никак нельзя передоверить кому бы то ни было. Поэтому я сказал:

Слушай, в тебе тоже есть налет Горячего Материала. Мне потребовалось сорок лет, чтобы понять, что я не сорока­летний. Возможно, ты такая же. А я просто соседский пар­нишка.

Ты знаешь о каких-нибудь случаях наподобие твоего?

Ну...

Нет, не знаешь.

Да, не знаю.

Помнится, мне тогда больше всего хотелось снова ока­заться на борту своего корабля — не большого огнехода, а всего лишь на борту старой калоши «Золотая канитель». Мне хотелось снова войти в порт и увидеть там Кассандру, в тот первый сияющий раз, и иметь возможность начать все заново. И или сразу же рассказать ей обо всем, или опять подойти к моменту расставания, помалкивая о своем возрасте. Это была приятная мечта, но, черг побери, медовый месяц давно уже закончился.

Я ждал, пока она перестанет плакать, и снова почувство­вал на себе ее взгляд.

Ну? — спросил я наконец, выждав еще немного.

Спасибо, все в порядке.

Я взял ее безвольную ладонь в свою руку и: поднес к губам.

С перстами пурпурными...— выдохнул я, а она сказала:

Возможно, это и не плохая мысль — твой отъезд. Во всяком случае на время...

Снова налетел несущий влагу холодный бриз, обдавая нас мурашками и заставляя дрожать наши руки — то ли ее, то ли мои — не уверен, чьи именно. Листья он тоже заставил за­дрожать, и они посыпались нам на головы.

Не приврал ли ты насчет своего возраста? — спросила она.— Хоть самую капельку?

Оглавление

1

Следующая глава