Помоги проекту - поделись книгой:
А будущие декабристы, не подозревая о затруднениях властей, не собирались терять времени даром. Они попытались организовать свой журнал или хотя бы завести нелегальный печатный станок (из этих попыток ничего не вышло). М. Орлов собрал несколько тысяч рублей для организации среди солдат ланкастерских школ. Ланкастерский метод состоял в том, что учитель давал урок группе наиболее способных и подготовленных учеников, а те, занимаясь каждый с группой менее подготовленных товарищей, доносили до них содержание урока. Декабристы активно участвовали в выкупе на волю талантливых крепостных: поэта Сибирякова, будущего профессора Никитенко и других. Н. Тургенев и А. Муравьев написали записки императору о вреде крепостного права, за что Муравьев удостоился следующей Высочайшей резолюции: «Дурак, не в свое дело вмешался». В голодном 1820 г. Союз благоденствия накормил тысячи людей в особенно пострадавшей от природного бедствия Смоленской губернии.
Александр I, острее других чувствующий силу не столько радикалов, сколько идей, отстаиваемых ими, говорил одному из приближенных: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут кого хотят возвысить и уронить в общем мнении». Монарх был совершенно прав, поскольку влияние прогрессистов в петербургском и московском обществах становилось все более заметным. Их популярности несомненно способствовало то обстоятельство, что они попытались охватить пропагандой как можно большее количество сфер жизни России. 1818–1819 гг. – это время массового выхода в отставку будущих декабристов. И. Пущин поступил в Московский уголовный суд, куда, по словам его современников, «не ступала нога человека» (а хотел вообще стать квартальным надзирателем, родные еле упросили его не позорить фамилию). Примеру товарища пытался последовать К. Рылеев. В. Кюхельбекер искал место библиотекаря, А. Грибоедов просил генерала Ермолова о месте учителя или библиотекаря.
Помните пушкинские строки:
«Тихая слава» – может быть, как заметил Н. Эйдельман, это о незаметной ежедневной работе Союза благоденствия, и она, «тихая» по форме, действительно представлялась грандиозной по своему размаху. Но почему же Пушкин упомянул об «обмане»? Безусловно, надеяться на то, что двум сотням дворян удастся изменить сложившуюся веками систему, было утопией. Однако их деятельность свидетельствовала о том, что довольно значительная часть дворянства оказалась недовольна существующим положением, требовала от правительства более радикальных действий во имя прогресса страны.
Вряд ли мечты декабристов следует считать плодом неуемной фантазии романтически настроенной молодежи. Их надежды разделяли самые разные, в том числе и не подверженные безосновательным восторгам, люди: братья Перовские, один из которых стал позже министром, другой – генерал-губернатором; А.П. Ермолов, командующий Кавказским корпусом; Н.С. Мордвинов, адмирал, сенатор, член Государственного совета, экономист; М.М. Сперанский – «светило российской бюрократии». Декабристы были очень неплохо осведомлены обо всем, происходившем в «верхах», поскольку адъютантом петербургского генерал-губернатора являлся Ф. Глинка, около Аракчеева сначала находился И. Долгоруков, а позже – Г. Батеньков. Последний поддерживал близкие отношения и со Сперанским, возвращенным к тому времени в Петербург.
И все-таки – «обман»… Внутри Союза благоденствия чувствовалось какое-то подспудное брожение, невыраженное до поры словами недовольство. «Сокровенная цель», намеченная декабристами, все более заслонялась повседневной деятельностью, и это устраивало далеко не всех. Рост числа членов Союза делал его заметным фактором общественной жизни, но сама организация становилась от этого внутренне рыхлой. Н. Тургенев, выражая недовольство части радикалов, записывал в дневнике: «Мы теряемся в мечтаниях, в фразах. Действуй, действуй по возможности! – и тогда только получишь право говорить… Словам верить нельзя и не должно. Должно верить делам». В жизни каждого тайного общества наступает момент, когда ему необходимо, отвлекшись от повседневности, оглянуться на пройденный путь, выбрать лучшие, с точки зрения его членов, решения, после чего с новыми силами приступить к достижению поставленных целей. В истории декабризма время раздумий и выбора дальнейшего пути пришлось на 1820–1821 гг. К этому моменту стало ясно, что Союз не выполнил и сотой доли задуманного, и продолжение воспитания общественного мнения вряд ли принесет ему большие дивиденды.
Управы (филиалы Союза) удалось создать лишь в четырех-пяти местах: в Петербурге, Москве, на Украине и в Кишиневе. Третье сословие, робко нарождавшееся в России, не желало или опасалось объединяться с протестующим дворянством, да и в самом первом сословии радикалы по-прежнему выглядели «белыми воронами». Общественное мнение в империи если и менялось, то крайне медленно, незаметно для глаза. Успехи же противников перемен выглядели более впечатляющими: Союз освободил десятерых крепостных, Аракчеев, с помощью военных поселений, закабалил тысячу; декабристы обучили грамоте 3000 солдат, а полковник Шварц за пять месяцев 1820 г. определил 44 солдатам 14 250 ударов шпицрутенами; в стране появился десяток честных судей – членов Союза, но им приходилось биться с сотнями несправедливых устаревших законов.
Очень сильно повлияло на дворянских радикалов то обстоятельство, что один день возмущения в Семеновском полку смягчил режим для солдат-гвардейцев реальнее, чем двухлетняя деятельность членов Союза благоденствия. К тому же ясно ощущалось, что реакционеры набирали силу и в Европе, и в России – в таких условиях ждать еще 20 лет казалось ошибочным и опасным. В этот переломный для декабристов момент и подоспела своевременная «подсказка» истории.
В начале 1820 г. в Испании началась революция под предводительством полковников Риего и Квироги. Они подняли полк, и через несколько месяцев мятежные войска, поддержанные народом, вступили в Мадрид. Напуганный король подписал манифест о созыве парламента, и абсолютистская Испания стала конституционной. Согласитесь, тут было о чем подумать. Конечно, Россия – не Испания, но ведь и декабристы могли рассчитывать на поддержку не одного полка. К ним вполне могла присоединиться половина гвардии, часть 2-й армии на Украине, обстрелянный в боях на Кавказе корпус генерала Ермолова, на худой конец, вечно бурлящие военные поселения. Недаром М. Орлов пророчествовал в письме к С. Волконскому: «Время теперь такое, везде под пеплом огонь, и я думаю – наш девятнадцатый век не пробежит до четверти без того, чтобы не случились какие-нибудь происшествия».
В начале 1820-х гг. на квартире Ф. Глинки в Петербурге состоялось собрание Коренной управы Союза благоденствия. На нем обсуждался единственный вопрос – какая форма правления наиболее предпочтительна для будущей России. Доклад по этому вопросу делал Пестель, который к тому времени стал ярым сторонником республики. Итог долгим прениям (а выступал каждый из присутствующих) подвел энергичный возглас Н. Тургенева: «Президент, без дальних толков!» Иными словами, Союз благоденствия являлся той организацией, которая впервые приняла решение бороться за республиканскую форму правления в России. Правда, как показали дальнейшие события, это намерение не было окончательным, вернее, признанным всеми декабристами
Решение Коренной управы Союза было вызвано естественным ходом событий в империи, военными революциями в Европе, радикализацией самого движения декабристов. Оно потребовало изменения программы и тактики прогрессистов, а значит, поставило перед ними ряд сложнейших вопросов: представители каких групп и слоев населения примут участие в республиканских органах власти, что делать с царской фамилией, как наделить землей бывших крепостных и, главное, как достичь установления нового строя в стране. Недаром 1820 г. стал временем активнейшей работы П. Пестеля и Н. Муравьева над программными документами Союза.
Любимая идея революционеров всех времен и народов о подталкивании Истории в 1820–1821 гг. оказалась вывернутой наизнанку. Создавалось впечатление, что История, казалось, сама подталкивала, торопила декабристов. Европа полыхала огнем мятежей и восстаний. «От одного конца Европы до другого, – вспоминал на следствии Пестель, – видно везде одно и то же, от Португалии до России, не исключая ни одного государства… Дух преобразований заставляет, так сказать, везде умы клокотать». Не будем забывать, что декабристы были «в родстве» не только с французским Просвещением, но и являлись людьми по большей части военными, для них европейская «подсказка» звучала особенно призывно. Волнения военных поселян в 1819 г., «Семеновская история» 1820 г. лишь довершили обращение пропагандистов в мятежников. У них появилась твердая уверенность в том, что армия «зашевелилась» и времени терять нельзя.
Резкая активизация радикалов расколола Союз благоденствия и заставила его членов то ли искать приемлемый компромисс, то ли вырабатывать условия для цивилизованного «развода». Съезд Союза состоялся в январе 1821 г. на московской квартире братьев Фонвизиных. Он проходил в тревожное время, декабристам стало известно о том, что правительство решилось разгромить их Союз. Дебаты на съезде выдались куда более напряженными и горячими, чем год назад в Петербурге. Свою роль сыграла не только угроза разгрома, но и раскол в самом движении. К этому времени в нем наметились по крайней мере три направления: сторонники немедленного выступления, приверженцы выступления в наиболее удобный момент (междуцарствие или проведение больших маневров, на которых можно было арестовать императора и его братьев), сторонники продолжения филантропической и просветительской работы с целью воспитания общественного мнения.
Хотя на съезде много говорили о том, как уйти от полицейской слежки, главным, но невысказанным было совсем другое. Чувствовалось, что все согласны с тем, что прежний Союз изжил себя. Сторонники пропаганды надеялись воспользоваться его роспуском, чтобы отсечь от движения наиболее радикальных его членов (Пестеля, С. Муравьева-Апостола на юге, Н. Муравьева, Пущина, Якушкина на севере). И. Бурцов брался, например, «привести в порядок» Тульчинскую управу на Украине. Те же, кто настаивал на подготовке вооруженного восстания, тоже желали избавиться от менее решительных коллег. Как бы то ни было, все сошлись на необходимости создания нового общества.
Были утверждены его отделения: в Петербурге, Москве, Тульчине, Смоленске. Общество должно было разделиться на членов первой ступени (руководителей) и второй (исполнителей). Цель его определялась несколько расплывчато: «ограничение самодержавия силой военного выступления». То есть непонятно, что планировалось обществом: революция или кардинальные реформы под эгидой «ограниченного самодержавия»? Главным для умеренных членов бывшего Союза благоденствия становилась изоляция Пестеля и его сторонников. Бурцов, приехав в Тульчин, объявил о роспуске Союза и надеялся после ухода оппонентов провозгласить создание нового общества. Надежды его оказались тщетными. Обстоятельства продолжали подталкивать декабристов к открытой схватке с самодержавием.
В ноябре 1825 г. Пестель поделился с единомышленниками по Южному обществу довольно странной идеей. Он собирался отправиться в Таганрог к Александру I и предложить ему помощь тайного общества в деле проведения в России необходимых реформ. А.Е. Розену и С.Г. Волконскому еле удалось отговорить полковника от этого неловкого шага – ведь другие декабристы могли подумать, что Пестель отправился к императору, чтобы предать товарищей. Однако неужели декабристы и впрямь могли подумать такое о Павле Ивановиче? А если да, то почему?
Пестель получил прекрасное образование: четыре года учился в Дрездене, два – в Пажеском корпусе. В формулярном списке сказано: «…особенную имел склонность к политическим наукам и много ими занимался». Действительно, в 1816–1817 гг. он прослушал курс политических наук у профессора К.Ф. Германа. Тяжелая рана в Бородинском сражении, 8 лет, проведенных в качестве адъютанта у генерала от кавалерии П.Х. Витгенштейна. Тот, кстати, дал своему подчиненному следующую характеристику: «Он на все годится: дай ему командовать армией или сделай его каким хочешь министром, он везде будет на своем месте».
Затем Кавалергардский полк – самый привилегированный в гвардии, 2-я армия на Украине, откуда Павел Иванович трижды успешно выезжал в Бессарабию для сбора разведовательных данных о турецких вооруженных силах. В 28 лет он становится полковником и командиром Вятского пехотного полка, имевшего репутацию самого плохого и распущенного во всей армии. Причиной тому был отвратительный подбор офицеров, среди которых своими садистскими наклонностями выделялся некий майор с говорящей фамилией Гноевой. Избавившись от приверженцев палки и зуботычин, Пестель в короткий срок коренным образом изменил положение солдат. Уже через несколько месяцев Вятский полк был отмечен во время царского смотра как один из лучших.
Ум, логика, организаторские способности, решительность были неоднократно проявлены Пестелем – деятелем тайных обществ. Однако здесь на первый план выходил и экстремизм его мышления. За цареубийство как меру, гарантирующую успех переворота, Павел Иванович высказался одним из первых. Именно он сделал доклад на собрании Союза благоденствия о будущем республиканском устройстве России, причем республика в его изложении выглядела немногим более демократичной, чем прежняя империя. Пестель одним из первых поддержал идею военной революции, более того, стал организатором Южного общества декабристов, ориентированного именно на переворот силами армии. Отметим, что не без влияния Пестеля Южное общество отличалось от Северного бóльшим единомыслием и подчинением рядовых его членов распоряжениям руководства. До обязательного подчинения меньшинства решениям большинства дело, правда, не дошло, зато о заключении довольно странных союзов говорить уже можно. Такой странностью явились контакты Южного общества с польскими революционерами, ведь цели тех и других разнились достаточно сильно.
Но если у Пестеля-заговорщика все обстояло благополучно, тогда откуда у него эта неожиданная идея явиться к императору в Таганрог для откровенного разговора? А почему, вернее, насколько неожиданная? Чтобы выяснить это, нам необходимо ответить на основной вопрос: в чем заключалась цель этой несостоявшейся поездки, чем она могла быть – ультиматумом или капитуляцией? Размышляя над поведением Пестеля, логикой развития декабризма, убеждаешься, что возможная таганрогская встреча не была ни тем ни другим. То, что случилось с Павлом Ивановичем в ноябре 1825 г., было не только его бедой. Подобное настроение миновало мало кого из тех, кто стоял у истоков декабристских обществ. Дважды отходил от их деятельности И. Якушкин, в 1818 г. ушел от товарищей А.Н. Муравьев, в 1821 г. – И. Бурцов, в 1824 г. «устали» Матвей Муравьев-Апостол и М. Лунин, к 1825 г. Н.М. Муравьев и П. Пестель.
Кстати, и переговоры с императором Пестель пытался начать не первым. Еще в 1820 г. Фонвизин и Якушкин хотели обратиться к Александру I с письмом, указав в нем на неисчислимые беды России и предложив выход из создавшегося положения в реформах. Европейские революции, успешные и относительно бескровные, заставили на время забыть об этой идее, но перенос революционных боев на русскую почву пугал непредсказуемостью последствий и подталкивал к переговорам с верховной властью.
Конечно, каждый объяснял подобное изменение своих взглядов по-разному. Одни уходили потому, что не были согласны с радикализацией движения, пытались действовать в соответствии с традициями Просвещения. Другие «уставали» от того, что дело двигалось слишком медленно, а с приближением решающего шага декабристам вообще и радикалам особенно становилось все труднее. Груз сомнений, ответственности давил на всех, и именно радикалам приходилось воодушевлять, подталкивать своих единомышленников. У Пестеля таковых, абсолютно веривших ему, готовых идти за ним до конца товарищей было явно недостаточно.
Слишком многое в Павле Ивановиче отталкивало и настораживало его коллег. Родственные связи Пестеля, ведь его отец – самодур и, по слухам, оказавшимися ложными, взяточник, десятилетиями управлявший Сибирью из Петербурга, довел край до разорения, сделал его рассадником взяточничества, неправосудия, раболепия; брат Павла Ивановича, хладнокровно делавший карьеру и не помышлявший о заговорах – все это невольно наводило на размышления. Манера Пестеля вести себя с окружающими – рассудочно-логическая, наставнически-академическая, странно выглядела в обстановке культа дружбы, насаждавшегося декабристами. Наконец, его идеи о строжайшей дисциплине в тайном обществе, решающей роли руководителя, учреждении в будущей России диктатуры Временного правительства наталкивали на мысль об установлении революционной тирании и появлении в стране диктатора «от революции». Претендентов на эту роль хватало, но Павел Иванович был одним из первых. К тому же он, словно в насмешку, в профиль был необыкновенно похож на Наполеона. Формула «Пестель – Бонапарт», опасение замены одного деспотизма другим следовали за ним (и кто знает, сколь безосновательно?) и при жизни, и после смерти. Сам он дошел до того, что предлагал товарищам поклясться в том, что откажется от любой политической деятельности сразу после переворота. Никто такой клятвы от Пестеля требовать не захотел, то ли считая это неудобным, то ли опасаясь, что в горячке революции будет не до выполнения клятв, то ли еще почему-то…
Неудивительно, что в вакууме, в котором оказался наш герой, ему в голову стали приходить мысли о компромиссе с верховной властью: она идет на реформы, декабристы поставляют ей грамотные и честные кадры для проведения преобразований. В противном случае… Что случится в противном случае, не знал никто, в том числе и сам Пестель. Разве мог он предвидеть и полный крах выступления декабристов, и, главное, что товарищи на следствии попытаются сделать именно из него «козла отпущения»?
Пестелю долго не везло и после смерти. Его знаменитая «Русская Правда» увидела свет полностью только в 1958 г., то есть спустя 132 года после гибели декабриста. Едва не потерялось его следственное дело, которое в годы революции самым необъяснимым образом исчезло из архива, и столь же необъяснимо нашлось несколько лет спустя. Даже в своей посмертной судьбе Павел Иванович оказался оригинален и несчастлив.
Даже среди непростых судеб декабристов жизненный путь Батенькова уникален. «Декабристы без декабря» – это тяжело, но понятно. Но чтобы не декабрист (а Батеньков, судя по всему, формально им не был) пострадал сильнее иных декабристов… Впрочем, вопрос о принадлежности Гавриила Степановича к тайному обществу до сих пор остается спорным. Во всяком случае, на Сенатской площади во время восстания он точно замечен не был.
Странности постучались в дверь Батенькова в 1821 г., когда он из Сибири перебирается в Петербург. Можно было полагать, что ему уготовано место в окружении Сперанского, с которым они сошлись во время работы в Сибири. Гавриил Степанович действительно поселился в доме своего покровителя, но работать стал у… Аракчеева, назначенного главой Сибирского комитета. Вполне естественно, что для декабристов он являлся фигурой не просто важной, а, скорее, бесценной. Положение Батенькова можно сравнить лишь с постом Ф.И. Глинки, служившего адъютантом генерал-губернатора Петербурга графа Милорадовича.
Но ситуация, в которой оказался Гавриил Степанович, была предпочтительней, поскольку он поддерживал близкие отношения с двумя вельможами, по словам Пушкина, стоявшими «в дверях противоположных царствования Александра I, как гении зла и блага». Дело не только в том, что Батеньков мог добывать какие-то «разведданные из стана врага». Хотя дом Сперанского оказался вторым, после Зимнего дворца, по степени осведомленности пунктом в столице и накануне 14 декабря служил революционерам одним из главных источников информации.
Дело еще и в том, что Батеньков имел уникальную возможность постоянно наблюдать за поведением одного из кандидатов во Временное революционное правительство. Планировалось даже сделать Гавриила Степановича делопроизводителем нового государственного органа, чтобы он контролировал поведение Мордвинова, Киселева, Ермолова и Сперанского, которых при всей их любви к прогрессу трудно было назвать революционерами.
А декабристом, в формальном смысле этого слова, Батеньков все-таки не был. Вернее, он стал им после 14 декабря 1825 г. Все началось 28-го числа, когда его прямо с бала увез в крепость фельдъегерь. Батеньков успел сказать окружавшим: «Господа! Прощайте! Это за мной» – и после этого на 20 лет, 1 месяц и 18 дней наступило полное молчание. Точнее, относительно полное, поскольку от «секретного узника № 1» Алексеевского равелина уже 18 марта 1826 г. поступило письменное объяснение на имя Николая I. «Тайное общество наше, – говорилось в нем, – отнюдь не было крамольным, но политическим… Покушение 14 декабря не мятеж… но первый в России опыт революции… Чем менее горсть людей, его предпринявших, тем славнее для них… глас свободы раздавался не долее нескольких часов, но и то приятно, что он раздавался».
В крепости в течение 20 лет у Гавриила Степановича не было ни собеседников, ни книг, кроме Библии. Единственным занятием или, если хотите, отдушиной, оставалась односторонняя переписка с императором. Она, как и поступки узника, говорит сама за себя, не требуя комментариев. В 1826 г. Батеньков объявляет голодовку и держит ее пять дней, отказываясь даже от воды. Тогда же он начинает изображать сумасшествие, но на Николая I это не производит ни малейшего впечатления. Всерьез ни сам узник, ни его царственный тюремщик в болезнь не верят.
В 1835 г. Батеньков, издеваясь, пишет императору: «Меня держат в крепости за оскорбление царского величия… Ну что, если я скажу, что Николай Павлович – свинья – это сильно оскорбит царское величие?» Чуть позже от него поступили стихи с такими строчками:
Понятно, почему император так упорно пытался забыть о Батенькове (он был осужден на 15 лет заключения в крепости, Николай I «забыл» его там еще на 5 лет). Семь лет его не выпускали на прогулки даже в коридор, 19 лет он сличал тексты Библии на разных языках. В очередном письме императору в 1845 г. Гавриил Степанович писал: «Библию я прочел более ста раз… Для облегчения печальных моих чувств желал бы я переменить чтение». Это желание узника исполнилось в 1846 г., когда он был освобожден из крепости и отправлен в ссылку в Томск. Здесь Батеньков заново учится говорить, переписывается с друзьями юности, знакомится с женами и сестрами декабристов, приехавшими в Сибирь следом за своими мужьями и братьями.
В 1859 г. Гавриил Степанович впервые после 23-летнего расставания посетил Петербург. В столице как раз открыли памятник Николаю I. По этому поводу Батеньков пишет в письме к другу о своем не изменившемся отношении к покойному императору: «При мне было и открытие памятника; торжество вполне официальное и холодное. Сам я там не был, ибо едва ли не пришлось бы самому стать возле статуи и тем, может быть, заинтересовать толпу».
Он еще успел высказаться по поводу крестьянской реформы 1861 г., и критические оценки 70-летнего старца чуть ли не дословно совпали со словами вождей революционной демократии – А.И. Герцена и Н.Г.Чернышевского. До конца своих дней Батеньков оставался государственным человеком, полностью подтверждая собственные слова: «Законодатели бывают редки. Призвание их составляют кульминационные моменты истории».
Писать об одном из Бестужевых, отрывая его от пяти братьев, очень сложно. Они с детства были дружны, едины при всех внешних различиях, да и обстоятельства позаботились о том, чтобы их жизненные пути оказались почти неотличимы. Из пятерых братьев Бестужевых четверо были 14 декабря на Сенатской площади, а трое принимали активнейшее участие в подготовке восстания. Наказания им выпали тоже практически одинаковые: двое – в Сибирь, на каторгу; трое – на Кавказ, в солдаты. В результате Александр бесследно исчез в битве с горцами в 1837 г., Петр заболел и умер в 1840 г. в больнице для душевнобольных, Павел, чьей единственной виной было чтение журнала «Полярная звезда» и недонесение на братьев, настолько подорвал здоровье на Кавказе, что умер в 1846 г. 38 лет от роду. До амнистии дожил лишь один из Бестужевых, Михаил, оставивший обширные и очень ценные воспоминания.
Все братья были по-своему незаурядны, даже талантливы. Сегодня, видимо, надо пояснять, насколько популярен был писатель Бестужев-Марлинский, но для читателей 1820—1830-х гг. это не составляло секрета. Авторы роскошного трехтомника «100 русских литераторов», вышедшего в 1845 г., не смогли обойтись без этого имени, чем вызвали негодование Николая I.
Михаил Бестужев стал изобретателем знаменитой тюремной азбуки, с помощью которой перестукивались узники российских камер-одиночек и через многие десятилетия после декабристов. Ему же принадлежала идея изготовления «на память» железных колец, сделанных из оков мятежников. Дело оказалось настолько выгодным, что мастеровые Петровского завода достаточно долго изготовляли и удачно сбывали подделки под эти кольца. Павел во время службы на Кавказе изобрел весьма эффективный «бестужевский» прицел для артиллерии, за что был награжден аннинским крестом. Николай… Впрочем, о нем и пойдет дальше речь.
Почему именно о нем? Но ведь младшие братья сами ставили Николая на первое место в своей семейной «команде». Да и позже он был всеобщим любимцем. В многочисленных мемуарах декабристов в его адрес нет ни одного не то чтобы упрека, но даже ни одного раздраженного слова. «Николай Бестужев, – восклицал Н. Лорер, – был гениальным человеком, и, боже мой, чего он только не знал, к чему только не был способен!»
После окончания Морского корпуса Николай Александрович оставлен в нем же воспитателем и вскоре сделался одним из лучших преподавателей корпуса. Интересно, что в числе его воспитанников оказался будущий герой Севастополя адмирал П.С. Нахимов. В Отечественной войне 1812 г. и заграничных походах Бестужеву участвовать не довелось, а вот к тайному обществу они с братом Александром стали близки с 1821 г. Интересны цепочки приема в члены Северного общества декабристов: Рылеева к организации привлек Пущин, Кондратий Федорович принял Николая и Александра Бестужевых, а те – своего брата Михаила. Вскоре Николай Александрович становится одним из трех директоров общества, заменив на этом посту Никиту Муравьева.
Именно он узнает через Батенькова о дне переприсяги гвардии Николаю I и, может быть, его позиция оказалась решающей для начала восстания 14 декабря. Слова Николая Бестужева: «Действовать!» – были последним аргументом, прервавшим колебания Рылеева. В день восстания братья вездесущи: Московский полк вывел на площадь Михаил Бестужев, Гвардейский морской экипаж – Николай и Александр.
Их единственных не коснулась «милость» императора, снизившего сроки каторги другим декабристам. Николай I прекрасно помнил, кто взбунтовал гвардию, и не мог простить этого братьям. В Сибири товарищей не раз выручали «золотые руки» Николая и Михаила Бестужевых. Николай сам соорудил токарный станок, резал по кости и по янтарю, стал прекрасным краснодеревщиком, часовщиком, мастерски переплетал книги, слесарил и рисовал, рисовал, рисовал. Откройте любую книгу о декабристах, обязательно встретите в ней портреты революционеров, виды сибирских мест, где они отбывали каторгу, жили на поселении. Почти все эти полотна написал Николай Бестужев, создавший целую галерею портретов товарищей и сибирских пейзажей.
Натурой он был безусловно художественной. Его литературные опыты: «Гибралтар», «Записки о Голландии» знающие люди ставили выше произведений его брата, знаменитого Александра Бестужева-Марлинского. Н.М. Карамзин – высший авторитет в тогдашней литературе – полагал, что если кто-то и мог продолжить его «Письма русского путешественника», то только Николай Бестужев. Черновиками и набросками Николая Александровича к «Истории Российского флота» до сих пор пользуются исследователи. Экспозиция Морского музея, когда в нем директорствовал Бестужев, считалась образцовой. В Кронштадте он устроил театр, где был режиссером, актером, дирижером, музыкантом.
Мать Бестужевых двадцать лет безуспешно дожидалась возвращения сыновей. Пережила Александра, Петра, Павла, а в 1846 г. умерла сама. Три сестры Бестужевых продали все свое петербургское имущество и уехали в Селенгинск к двум остававшимся в живых братьям.
Умирал Николай Александрович в разгар Крымской войны, столь несчастливой для России и особенно ее флота. Последние слова его, обращенные к брату Михаилу, были о Севастополе: «Скажи, нет ли чего утешительного?»
Многие десятилетия историки ведут спор о том, кого считать первым декабристом: А.Н. Муравьева или В.Ф. Раевского. Один из них стоял у истоков Союза спасения, другой оказался первым арестованным по делу о тайных дворянских организациях. Понятно, что речь идет не о действительном первенстве, а о своеобразном почетном титуле, более важном для исследователей, чем для самих декабристов.
Так уж получилось, что Владимир Федосеевич Раевский был отмечен печатью необычности с самого детства. В большой семье Раевских (пять дочерей и пять сыновей) он стоял несколько особняком. Мать и отец относились к нему почему-то не так, как к другим детям, во всяком случае, постоянно напоминали именно ему о смирении, опасности гордыни и т. п. Может быть, Владимир Федосеевич действительно с детства отличался большей, чем братья и сестры, духовностью, выказывал зачатки литературного таланта, а это расценивалось родителями как признак не столько расположения Судьбы, сколько опасной непохожести на других? Как и его братья, Раевский получил очень неплохое образование: Московский университетский пансион, где он познакомился и подружился с Батеньковым, затем дворянский полк (в более поздние времена называвшийся юнкерской школой). Прямо отсюда Владимир попал на поля сражений Отечественной войны 1812 г.
После ее завершения началась обычная офицерская служба на Украине и в Молдавии, где в 1816 г. Раевский организовал офицерский кружок. Но по-настоящему его жизнь изменилась, когда в Кишиневе появился М.Ф. Орлов. С этого времени Раевский становится правой рукой генерала-бунтаря. По словам самого Владимира Федосеевича, за повседневной, будничной жизнью офицера, состоявшей в отправлении служебных обязанностей, теперь скрывалась таинственная деятельность члена тайного общества. Декабристом он стал с момента возникновения Союза благоденствия. Заехав в 1818 г. по служебным делам в Тульчин, Раевский примкнул к филиалу Союза, возглавляемому Пестелем. 1818–1819 гг. – это для него период усиленной самоподготовки, внимательного изучения работ Вольтера, Монтескье, Руссо.
Вскоре Орлов отзывается о Раевском как «человеке с необыкновенной энергией, знанием дела, очень образованном… с умом, сведениями». При этом Владимир Федосеевич прославился на Юге, по свидетельству начальника штаба 2-й армии П.Д. Киселева, «вольнодумством совершенно необузданным». Вот как он, к примеру, комментировал солдатам на плацу официальное сообщение о событиях в Семеновском полку: «Придет время, в которое должно будет, ребята, и вам опомниться» (по правде говоря, весьма двусмысленное наставление).
Хочется верить, что читатель не забыл, что Орлов придерживался собственной тактики в революционном движении. Они вместе с Раевским не приняли в тайное общество ни одного человека, считая это излишним. Все их усилия были сосредоточены на солдатах, которых они пытались поднять до понимания сложнейших задач, стоявших перед страной. Революция представлялась им делом буквально завтрашнего дня, нужно было торопиться с ее подготовкой и организацией сил. Естественно, что при таких условиях главным становилось налаживание отношений с солдатами. Для выполнения этой задачи лучшей кандидатуры, чем Раевский, найти было трудно. Недаром Орлов, задумывая открыть при своем дивизионном штабе ланкастерскую школу для солдат, сразу предложил Владимиру Федосеевичу преподавать в ней.
До 1821 г. школа занималась привычным делом – просвещала солдат, знакомила их с основами различных наук. Однако уже через год все круто изменилось. В преподавании стали преобладать политические предметы, а значит, и официальные прописи оказались непригодными для преподавания. Солдаты занимались теперь по пособиям, написанным Раевским, основная суть которых состояла в объяснении демократически-республиканских понятий и терминов. Эти прописи напоминали своеобразные прокламации, предназначенные для малограмотных людей.
Скажем: «а) Большие буквы пишутся в начале каждой строки. В стихотворении:
б) Знак вопросительный ставится после вопросов. Например: «Доколе римляне будут рабами?»
в) «Демократическая (народная) власть есть та, где верховная власть зависит от всего народа». «Конституционное правление есть то, что народ под властью короля или без короля управляется теми постановлениями, кои сам себе назначил».
Занятия по новым прописям и программам продолжались недолго. Раевский был арестован 6 февраля 1822 г. С его арестом связано несколько прямо-таки детективных историй. Так, обыск на квартире Владимира Федосеевича проводился под руководством его хорошего знакомого И.П. Липранди. Когда Липранди спросили, брать ли книги, а среди них были устав Союза благоденствия, брошюра «Воззвание к сынам Севера», тот ответил, что нужны не книги, а только бумаги. После ухода незваных гостей Раевский, естественно, сжег опасные документы. При обыске все-таки обнаружили список всех тульчинских членов общества, забытый Владимиром Федосеевичем в бумагах. Список попал к Киселеву, а тот вызвал своего адъютанта Бурцова – тоже, как мы помним, члена общества – и дал ему какие-то бумаги к исполнению. Дома Бурцов обнаружил между листами бумаг злополучный список и, конечно, его уничтожил.
В результате следствию осталось заниматься только делом о пропаганде среди солдат. Но и тут следователи столкнулись с трудностями. Вся 9-я егерская рота, которой командовал Раевский, как и ученики его ланкастерской школы, не показали ничего против Владимира Федосеевича. Единственным обвинителем стал рядовой Платонов, да и тот дал показания только после обещания начальства произвести его в унтер-офицеры. Власти подобное положение устроить не могло. Киселев, по приказу императора, объявил Раевскому, что ему будет возвращена свобода, если он откроет, какое тайное общество существует в России под названием Союза благоденствия. Раевский ответил, что ничего не знает о таком обществе, а если бы и знал, не стал бы возвращать себе свободу ценой бесчестия.
Потом будут многолетние мытарства по крепостям, Сибирь, где он, брошенный братьями и сестрами на произвол судьбы, станет испытывать постоянную нужду. Иными словами, начнется то, о чем сам Раевский в 1863 г. написал: «Арестом кончилась моя светлая общественная жизнь, – началась новая, можно сказать, подземная, тюремная».
Деятельность Северного и Южного обществ
Бурцов приехал в Тульчин в марте 1821 г., и сразу же на квартире Пестеля было созвано совещание членов местной управы. Выслушав посланца «умеренных», Пестель заявил, что Московский съезд не имел права ликвидировать Союз благоденствия. Он произнес страстную речь, в ходе которой «увлек всех силой своих рассуждений». Осознав свой проигрыш, Бурцов покинул собрание, а оставшиеся решили немедленно сформировать новое тайное общество, поскольку прежнего Союза было уже не вернуть. В момент своего учреждения общество, получившее название Южного, подтвердило верность принципам 1820 г., то есть лозунгу республики, подчеркнув, что «…сим не новая цель вводилась, но старая, уже принятая продолжалась».
Тогда же Пестель вернулся к требованию цареубийства, поскольку находил необходимой казнь бывшего монарха со всей семьей для того, чтобы лишить контрреволюционеров их знамени. Затем генерал Юшневский предложил остаться в обществе только тем, кто согласен с революционным способом действия, всем остальным было разрешено покинуть совещание, однако колеблющихся не обнаружилось. Практически сразу же за первым собранием было созвано второе, на котором решались организационные и тактические вопросы. На нем был избран руководящий орган Южного общества – Директория, в который вошли Пестель, Юшневский и Н. Муравьев. Появление в составе Директории Муравьева было отнюдь не случайным.
Южане остановили свой тактический выбор на методе военной революции, а он, как показывал опыт Испании и других «мятежных» стран, требовал победы восставших в первую очередь в столице государства. Да, Риего и Квирога подняли бунт в провинции, но без поддержки жителей и гарнизона Мадрида их локальный успех ничего бы не стоил. В России судьба восстания также решалась в столице, как выразился В. Давыдов: «Без Петербурга ничего сделать нельзя». Именно поэтому авторитетный декабрист, петербуржец Никита Муравьев и был введен в состав руководящего органа Южного общества.
Дворянские революционеры менялись буквально на глазах. После выборов Директории прояснился вопрос о диктаторской власти избранных руководителей. Общество дисциплинировалось, организационно сплотилось, признав необходимость повиновения своих членов приказу «сверху», во всяком случае, мнению большинства (заметим, что не всегда безоговорочного подчинения). Изменились и условия приема новых членов в Южное общество. Речь уже шла не о привлечении к его работе представителей разных сословий, а об участии в нем только военных, причем желательно военных с «густыми» эполетами, таких, за которыми могла пойти крупная воинская часть (на офицерских эполетах от капитана и выше имелась бахрома, поэтому они назывались «густыми»).
Для удобства действий и управления Южное общество разделилось на три управы: Центральной считалась Тульчинская под руководством Пестеля; Левой – Васильковская во главе с С. Муравьевым-Апостолом и М. Бестужевым-Рюминым; Правой – Каменской руководили С. Волконский и В. Давыдов. Таким образом, в 1821 – начале 1822 г. южане были заняты одновременно и организационной работой, и обсуждением основных программных положений.
На Севере, в Петербурге и в Москве дело обстояло несколько иначе. Здесь образование нового тайного общества было задержано внезапным походом гвардии на зимние квартиры в Литву. Александр I, обеспокоенный известиями о существовании заговора в войсках, надеялся этим походом «проветрить головы» гвардейским вольнодумцам. Никита Михайлович Муравьев – поручик Гвардейского генерального штаба – успел после Московского съезда переговорить с Н. Тургеневым о создании нового тайного общества. Знал он и о том, что Южное общество избрало его в состав своей Директории, но такого единства, как на Юге, в Петербурге не наблюдалось.
Северное общество первоначально возникло в виде двух независимых друг от друга центров – группы Муравьева, который к тому времени завершил работу над первым проектом своей Конституции, и группы Н. Тургенева, опиравшегося на офицеров Измайловского полка и занимавшего более умеренные позиции, чем Муравьев. К тому же организационные неурядицы на Севере в начале 1822 г. были дополнены опасными для всех декабристов известиями с Юга. В феврале 1822 г. там был арестован В.Ф. Раевский, много знавший о тайных обществах и их членах. Никто не мог предположить, как он поведет себя на следствии. В довершение М.Ф. Орлов был отставлен от командования дивизией, на которую заговорщики возлагали большие надежды.
Однако и в этих условиях дворянские радикалы продолжили свою деятельность. Во всяком случае, именно в 1822–1823 гг. они создают два важнейших и интереснейших программных документа, которые, по большому счету, и являются вершиной декабристской мысли и вообще вершиной их движения. Речь идет о «Русской Правде» Пестеля и Конституции Н. Муравьева. «Русская Правда» была плодом многолетнего труда, занявшего почти десять лет жизни Пестеля. Он назвал свой проект в память о древнем законодательном сборнике, желая подчеркнуть преемственность идей революционного движения с историческим прошлым России.
В такой же мере «Русская Правда» оказалась и плодом коллективных усилий, поскольку ее основные положения обсуждались южанами на собраниях и в дружеских беседах. Однако мысли и воля Пестеля выражены в ней в полной мере. Конституция же Никиты Муравьева являлась его личной заслугой, на ее создание у него ушло тоже около десяти лет. «Русская Правда» и Конституция стали во многом выражением двух основных тенденций в декабристском движении: радикально-тоталитарной и радикально-конституционной. Это условное деление отражает различия между программами Пестеля и Муравьева не столько в их конечных целях, сколько в средствах достижения этих целей.
В своем труде Н. Муравьев исходил из того, что: «Опыт всех народов и всех времен доказал, что власть самодержавная равно губительна для правителей и для обществ…», что источником верховной власти является народ, которому давно пора превратиться в подлинных граждан Российского государства. По Конституции гражданином новой России мог стать человек, достигший 21 года, имеющий постоянное место проживания, находящийся в здравом уме и исправно несущий общественные повинности. Однако избирательные права получали те жители России, кто обладал недвижимостью в 500 руб. серебром или движимой собственностью стоимостью в 1000 руб. (т. е. люди достаточно обеспеченные).
Крепостное право отменялось, и все граждане объявлялись равными перед законом, в стране вводился суд присяжных. Само государство состояло из тринадцати держав и 2 областей, то есть становилось федеративным. Каждая ее часть управлялась правительственным собранием. Для выполнения властных функций на местах избирались тысяцкие и волостные старейшины, а высшей властью в стране обладали Народное вече и император. Народное вече, состоявшее из Верховной Думы и Палаты представителей, являлось высшим законодательным органом, император же наделялся высшей исполнительной властью.
Иными словами, он объявлялся высшим чиновником России и имел право отправить закон на вторичное рассмотрение (но не отклонить его окончательно), являлся верховным главнокомандующим, вел переговоры с иностранными державами. Однако монарх не мог самовластно распоряжаться жизнью и имуществом граждан, объявлять войну и заключать мирные договоры без согласия Веча. При желании император мог содержать двор, на что ему выделялось 8 млн руб. в год, но, оставаясь монархом, он не имел права покидать пределов России. Короче говоря, в стране вводилась конституционная монархия по одному из европейских образцов.
Основной для России вопрос – аграрный – Муравьев решал довольно незатейливо. Каждый крестьянин получал от правительства по 2 десятины земли (что было совершенно недостаточно для ведения независимого хозяйства). Помещичье же землевладение при этом сохранялось, то есть Конституция обрекала крестьян на продажу своего труда прежним хозяевам. Другими словами, аграрный вопрос Муравьевым не столько решался, сколько переводился в совершенно иную плоскость, оставаясь при этом главной проблемой российской жизни.
В отличие от академически спокойного начала Конституции, «Русская Правда» Пестеля с первых же строк заявляла о необходимости уничтожения старого общества с его традиционным делением на повелевающих и повинующихся. Это свободолюбивое заявление оказывалось несколько смазанным последующим требованием введения после переворота революционной диктатуры. В «Русской Правде» Россия объявлялась единым и неделимым (унитарным) государством. В основу такого решения было положено соображение, что «право народности должно брать верх для тех народов, которые могут самостоятельною политическою независимостью пользоваться», а остальные «непременно должны состоять под властью какого-либо сильного государства». Будущая единая Россия делилась Пестелем на области, губернии, уезды и волости.
Права населения Павел Иванович делил на три категории: политические, личные и гражданские. С политической точки зрения, прежнее сословное деление отменялось (а значит, уничтожалось и крепостное право) и российские подданные превращались в полноправных граждан. Их политические права, по мнению автора документа, были связаны прежде всего с земледелием. Аграрный вопрос решался Пестелем весьма необычно. Дело в том, что лучшие умы XVIII – начала XIX в. не могли связать два равно справедливых, но, казалось бы, взаимоисключающих тезиса. Согласно одному из них, земля являлась собственностью общественной, а потому не могла находиться в частном владении. Согласно другому, человек, работающий на земле, окультуривает ее, заботится о плодородии почвы, борется с силами природы, а потому и имеет полное право на владение земельным участком.
Желая разрешить столь вопиющее противоречие, Пестель просто-напросто делил фонд пашенной земли на общественный и частный. Общественная земля принадлежала волости и не могла быть ни продана, ни заложена тем, кому она выдавалась, обеспечивая держателя необходимыми продуктами. Частной же землей должна была распоряжаться казна или отдельные граждане, которые имели возможность своими силами обработать больший участок земли, чем тот, который был им выдан из общественного фонда. Эта земля, по мысли Пестеля, служила для образования частной собственности или «изобилия». В общественный фонд входили бывшие крестьянские наделы, казенные и монастырские земли, а также земли, конфискованные у помещиков, владевших более чем 5000 десятин (у них отбиралась половина владений). Земля же частного фонда находилась в свободном рыночном обращении. Подобная система, согласно логике «Русской Правды», с одной стороны, служила гарантией от возникновения в России пролетариата, а значит, и «аристокрации богатств» (буржуазии), с другой – позволяла развиться свободному фермерству.
В гражданском и личном отношениях население России обладало священным правом собственности, единым и справедливым судом, свободой слова, печати, собраний, совести и предпринимательства. Основными обязанностями граждан являлось несение прямых и косвенных денежных повинностей, повиновение законам и представление рекрутов в армию. Говоря о системе политического управления страной, отметим, что «Русская Правда» учреждала в России республику достаточно авторитарного типа. Император не только отстранялся от власти, но и должен был быть казнен вместе со всей семьей. Высшая законодательная власть в стране принадлежала Народному вечу в составе 500 человек, избранному на 5 лет. Исполнительная власть осуществлялась избираемой Вече Державной думой в составе пяти человек. Высшая контролирующая власть принадлежала Верховному собору, состоящему из 120 человек, избиравшихся пожизненно.
Однако в течение первых десяти лет после переворота вся полнота государственной власти передавалась Временному правлению (правительству), учрежденному самими революционерами. Перед ним стояли задачи подавления контрреволюционных выступлений и проведения в жизнь основных положений «Русской Правды». На этот период гражданам запрещалось организовывать союзы и общества, устанавливалась жесткая цензура над печатным словом. Позже Временное правление должно было осуществлять контроль за деятельностью тех высших государственных органов, о которых было сказано выше, т. е. оставалось фактическим главой страны.
Как уже отмечалось, Конституция и «Русская Правда» являлись достаточно точным выражением двух основных тенденций в декабризме, поэтому сравнение их черт, хотя бы самых главных, для нас не просто небезынтересно, но и необходимо. Н. Муравьев успел завершить свой документ полностью и даже создать несколько его вариантов (историки насчитывают три или четыре варианта этого документа). «Русская Правда» должна была состоять из 10 глав, но до нас дошли только пять из них, а закончены полностью лишь три первых. Различными оказались и адресаты двух конституционных проектов, ведь «Русская Правда» являлась наказом, наставлением, которым должно было руководствоваться Временное правительство. Для утверждения же новых порядков, предлагавшихся Муравьевым, промежуточных форм правления не требовалось. Положения Конституции должны были быть введены в жизнь сразу же после победы восставших.
И Н. Муравьев, и Пестель не слишком доверяли политическому разуму и чутью народных масс. Впрочем, в том, что касалось возможностей народа, у каждого из них имелись свои соображения. Оба автора прокламировали учреждение своеобразного института наставничества над основной массой населения страны (что, впрочем, характерно для революционеров любых направлений): у Пестеля такую функцию выполняло Временное правительство, у Муравьева – грамотное, материально обеспеченное меньшинство. Здесь мы подошли к одной из самых болевых точек в споре сторонников «Русской Правды» и Конституции. Разные политические формы правления, предлагавшиеся в проектах идеологов декабризма, сами по себе не вносили особого раскола в движение и принципиальной роли не играли. Дело в том, что результатом реализации и одного, и другого проекта стало бы развитие в России относительно демократических (на самом деле буржуазных) институтов, которые успешно обслуживаются и республиканским, и конституционно-монархическим устройством. Англия и Франция, например, невзирая на различие форм правления в них, являлись ведущими буржуазными странами мира.
Другое дело, что Муравьев и Пестель выбрали совершенно разные классы и слои населения в качестве опоры (если не движущей силы) будущих преобразований. Пестель считал, что лучшим средством против контрреволюции и гарантией проведения необходимых преобразований является наделение крестьян землей. У Муравьева было иное мнение. Зимний поход с гвардией в Литву (помните «проветривание голов», устроенное Александром I?) окончательно убедил его, что солдаты (а значит и крестьяне) не представляют себе России без Богоизбранного монарха и что единственной политически грамотной, действующей осознанно силой в стране является дворянство. Трезвый взгляд на исторически сложившуюся ситуацию подсказывал, по его мнению, единственное решение – опору мятежников на те слои дворянства (мелкое и среднее), которые могут поддержать реформаторов. Нейтралитет крупного дворянства обеспечивался сохранением помещичьего землевладения, пусть оно сохранялось и в урезанном виде. Именно в этом и таилась причина столь разного подхода Пестеля и Муравьева к решению аграрного вопроса в России и к проблеме будущего образа политической власти.
Завершая сравнение основных черт двух декабристских программ, необходимо оценить их характер и жизнеспособность, то есть возможность практического применения в конкретной стране и в конкретный исторический период. Отметим, что и данная проблема не нашла единого решения в историографии. Советские историки подчеркивали то, что Пестель пытался преодолеть «дворянскую ограниченность», отдаленность дворян от народа, а потому считали «Русскую Правду» проектом более прогрессивным, более отвечающим интересам населения России. Конституция же служила для них иллюстрацией «половинчатости» идеологии дворянских революционеров, их неумения и нежелания проникнуться народными чаяниями и интересами.
В работах последних лет, наоборот, говорится о тоталитарном характере (или тоталитарных нотах) «Русской Правды», о ее недемократичности, всепроникающем контроле (да еще и с помощью добровольных фискалов) Временного правительства, русификации всех народов страны, циничном отношении Пестеля к политическим правам граждан. Конституцию же, с их точки зрения, отличает от «Русской Правды» попытка установить в России пусть и ограниченную, но демократию, дать возможность общественному мнению ощутить себя полновластным хозяином в стране, превратить империю в федеративное государство, уважающее права всех народов, населявших его.
На наш взгляд, многое из сказанного в работах Н. Эйдельмана, С. Экштута, Я. Гордина, М. Давыдова, О. Киянской совершенно справедливо. Однако хотелось бы перевести наш разговор в несколько иную плоскость. Создается впечатление, что до сих пор у историков речь большей частью шла о предпочтительности того или иного общественного устройства, того или иного программного проекта декабристов, а не о его жизненности, соответствии российским реалиям. С этой точки зрения, «Русская Правда» явно проигрывает в сравнении с Конституцией. Однако, с другой стороны, жесткость, авторитарность режима, провозглашение главенства «больших» народов над «малыми», государственных интересов над частными – все это соответствовало традициям России, во всяком случае, ее тогдашним политическим традициям. Кроме того, как показали события более позднего времени, раздача земли крестьянам способна обеспечить правительству неожиданно мощную поддержку широких слоев населения. Казнь же монарха и его семьи действительно вносила растерянность в лагерь контрреволюции, вела к его расколу и поражению.
В свою очередь, Конституция Н. Муравьева предлагала россиянам нечто симпатичное и демократическое, но принципиально новое для них, небывшее в их историческом опыте. Фигура монарха, хотя и сохранялась, приобретала иной, «испорченный» контролем дворянско-купеческого парламента вид. Крестьянству и городским «низам» не было особого резона поддерживать новую власть, она им ничего, кроме малопонятных гражданских свобод, не обещала. Поддержка же заговорщиков средним и мелким дворянством также выглядит проблематичной. Как известно, дворянство конца XVIII – начала XIX в., в массе своей, не стремилось к ограничению самодержавия, наоборот, оно больше опасалось усиления влияния аристократии на монарха, а потому поддерживало единодержавие. Стоит напомнить и о том, что первое сословие имело перед правительством определенные обязательства, поскольку именно власть обеспечивала помещиков даровой рабочей силой и защищала от недовольства крестьян. Слой же передового, истинно просвещенного дворянства был слишком тонок и реальной силой не обладал.
Так что же, «Русская Правда» оказалась бы в России более жизнеспособной, реалистичной, чем Конституция? Не будем торопиться. Рассматривая и сравнивая два проекта, мы в общем-то сравниваем две утопии. Дело не только в том, что инициатива преобразования шла, как обычно, «сверху», игнорируя желания «низов», но и в том, что Россия 1820-х гг. вообще не была готова к столь радикальным переменам. Причем к этому не были готовы все сословия и слои населения империи. Ощущение духа времени, желание прогресса любой ценой, стремление идти в ногу с ведущими странами Европы явно пьянили и слепили первых русских революционеров, заставляя их иногда принимать желаемое за действительное. И дело было, наверное, не только в том, что они были первыми, но и в том, что подобный близорукий энтузиазм является характерной чертой радикального движения вообще.
Однако вернемся к событиям, происходившим в Северном и Южном обществах. Проект Муравьева, в отличие от «Русской Правды», хотя и обсуждался очень широко, не стал программой Северного общества. Это произошло потому, что в обществе назревали коренные изменения, к нему присоединились люди, которых заметная умеренность и осторожность Конституции никак не могли удовлетворить. В 1823 г. Пестель организовал в Петербурге ячейку Южного общества в Кавалергардском полку, чтобы через нее попытаться влиять на настроения и решения северян.
В свою очередь, в 1824 г. на юг отбыл С.П. Трубецкой, имевший тайное задание как-то умерить буквально гипнотическое влияние Пестеля на своих соратников, найти недовольных им и склонить Южное общество к принятию более умеренных планов северян. Эта обоюдная «контрдеятельность» не прибавляла единства движению декабристов, но была совершенно объективным явлением. Идеология, в силу особенностей развития российской интеллигенции, начинала принимать для последней характер священной истины, единственной и безоговорочной. Никто не хотел и не мог уступать своего обдуманного, выстраданного и, как казалось, единственно правильного решения. Представлялось, что планы твоих оппонентов ведут к гибели революционного дела, направлены против истинного прогресса страны, а проверить эти предположения можно было лишь практикой. Слишком короткий срок существования радикального движения в России не дал ему возможности накопить сколько-нибудь значимый опыт борьбы с властью.
Все же следующим шагом Северного и Южного обществ явилась попытка выработки ими единой идейной программы. Это оказалось делом далеко не легким. Южане настаивали на принятии «Русской Правды» в качестве будущей конституции страны. Север, соглашаясь, в принципе, на учреждение республики, сомневался в необходимости и реальности пестелевского дележа земель и выступал непримиримым противником даже временной диктатуры какого бы то ни было типа. Поскольку же демократическим путем добиться того, что она требовала, не представлялось возможным, то это сводило на нет самую суть «Русской Правды».
В Петербурге полагали, что дела пойдут следующим образом: в результате переворота царская власть свергается, руководители заговора немедленно созывают Учредительное собрание, которое и решает вопрос о будущем политическом устройстве России. Такой поворот событий не мог устроить их оппонентов из Южного общества, итоги свободного выбора россиян вызывали у них обоснованные сомнения. В марте 1824 г. Пестель приезжает в столицу и выступает на собрании членов Северного общества, разъясняя свою позицию. Он настоятельно рекомендует принять «Русскую Правду» в качестве программы, чем укрепляет северян в их подозрениях по поводу Пестеля – диктатора. Добиться своего Павлу Ивановичу не удается, но его приезд в столицу не прошел бесследно. Споры вокруг будущей формы правления и способа решения аграрного вопроса вспыхнули в Северном обществе с новой силой и способствовали окончательному выделению в нем радикального крыла. Его составили К. Рылеев, Е. Оболенский, А. и Н. Бестужевы и ряд других «молодых» декабристов.
Именно они начинают играть роль первой скрипки в революционном подполье Петербурга. Особенно это становится заметным к осени 1825 г. Так, 27 сентября им удалось превратить чуть ли не в политическую демонстрацию похороны поручика Чернова, убитого на дуэли с флигель-адъютантом Новосильцевым. За гробом Чернова шли тысячи людей, а Петербург несколько недель только и говорил, что об этой демонстрации общественных симпатий к скромному поручику, который не спустил оскорбления своей семьи аристократу и любимцу императора.
История, обстоятельства российской жизни продолжали между тем подталкивать революционеров к решительным действиям. Летом 1826 г. в Белой Церкви, что на Украине, намечался царский смотр войск, на котором должен был присутствовать император вместе со своими братьями. Упускать такой момент для начала восстания казалось преступным, но для успешного его проведения надо было согласовать свои позиции. Северное и Южное общества договорились о проведении совместного съезда в начале 1826 г. На нем окончательно должен был решиться вопрос о программе движения, однако и без этого было ясно, что идея республики начинает побеждать идею конституционной монархии, а идея Учредительного собрания – идею Временного революционного правительства. Именно в этот момент Южному обществу удалось значительно пополнить свои ряды.
В конце лета 1825 г. его члены с удивлением узнали о том, что по соседству с ними давно существует другая тайная организация – Общество Соединенных Славян, – основателем которой был юнкер Петр Борисов. С 1823 г. целью организации стала борьба за объединение всех славянских народов: России, Украины, Белоруссии, Польши, Богемии, Моравии, Венгрии, Сербии, Молдавии, Валахии, Далмации и Кроации – в одну демократическую республиканскую федерацию. Каждый из объединившихся славянских народов должен был иметь свою конституцию, отвечавшую национальным традициям и условиям. Вступившие в Общество Соединенных Славян давали клятву бороться «для освобождения себя от тиранства и для возвращения свободы». Революцию «славяне» понимали как движение народных масс, то есть рассчитывали в своей деятельности опереться на крестьянство. Иными словами, они не были согласны с идеей военной революции, полагая, что последние «бывают не колыбелью, а гробом свободы, именем которой свершаются». Члены славянского общества отличались от декабристов не только своими идейными и тактическими установками, но и имущественным положением. Они, как правило, не владели ни поместьями, ни крестьянами, являясь безземельными дворянами.
Поделиться книгой: