Самопризнание

— Нет, ничего не знаю, — глухо ответил мужчина.

— И никого не подозреваете?

— Никого…

— Хорошо… Тогда расскажите, что вы делали вчера. Час за часом, минута за минутой.

Казалось, Радев вообще не услышал вопроса. Он молчал. Молчал долго и тягостно, потом вдруг заплакал. Сначала этот мучительный плач был почти не заметен и скорее походил на какую-то конвульсию. Потом слезы буквально залили его лицо, все тело сотрясалось. Наконец он выпил еще несколько глотков воды и опять немного успокоился.

— Что тут говорить, товарищ начальник, — с усилием выдавил Радев. — Я убил свою жену.

— Вы? — почти без удивления перепросил Димов. — За что же?

— Она изменяла мне.

— Так! Тогда начните сначала.

Радев вытер мокрое от слез и пота лицо.

— Что тут рассказывать? Вернулся домой…

— Во сколько?

— Не помню…

— И все же придется припомнить.

Радев задумался:

— Наверно, часам к четырем.

— Разве это не ваше рабочее время?

— Я часто так делал, товарищ начальник. Ведь у нас сын школьник. За ним присмотр нужен, чтобы готовил уроки, а не бегал по улицам… Он как и все мальчишки… Я порой заглядывал домой — минут на пятнадцать, а то и на все полчаса… Проверял, что он делает, и возвращался.

— Понятно, продолжайте.

— Я застал жену дома. Сына не было.

— Но ведь и она должна была в это время быть на работе?

— В том-то и дело, что она отпросилась. Я всегда знаю, когда он приезжает в Софию.

— Это вы о Генове? О юристе?

— Да, о нем. Когда он приезжает в Софию, она преображается — и глаза у нее становятся другими, и лицо… Это какой-то кошмар, это может понять лишь тот, кто испытал это на себе…

Радев снова провел дрожащей рукой по лицу.

— Вы считаете, что в тот день она встречалась с любовником?

— Да, уверен.

— И вы устроили ей по этому поводу скандал?

— Нет, я никогда не устраиваю скандалов, — ответил Радев. — Это не в моем характере. На этот раз я высказал ей все, что думал. Так жить дальше нельзя. В конце концов она не глупенькая девочка, а мать двоих детей. И лет ей уже немало… Так я ей и сказал. И сильно задел ее этим… Она разъярилась, как никогда…

Радев замолчал, потом сдавленно добавил:

— И ударила меня…

Несмотря на трагичность момента, Димов не сдержал улыбки:

— Куда же она вас ударила?

— В живот… Тогда я вышел из себя. Человек я спокойный, редко теряю контроль над собой, но тут на меня помрачение какое нашло… Я бросился на кухню, схватил нож… Тот, которым мы режем мясо… Когда вернулся в холл, она все еще была там, ничего не подозревая. Дальше я ничего не помню… Наверное, она побежала. И я нагнал ее…

— Сколько же ударов вы ей нанесли? — спросил Димов.

— Не помню! — с отчаянием произнес Радев. — Я был тогда как в бреду. Но, кажется, сначала я ударил ее в спину… Когда она бежала.

— А потом?

— Что потом?

— Мы нашли труп в спальне, а не в прихожей.

— Я ее перенес…

— Зачем?

— Как я мог оставить ее там? Ведь должен был вернуться наш сын. Он мог увидеть ее на полу в луже крови. Он ведь еще ребенок, разве он вынес бы такое? Это бы напугало его на всю жизнь — в лучшем случае…

— Значит, не в таком уж бреду вы были, раз сообразили…

— Отрезвел сразу, когда увидел, что наделал. И сразу подумал о сыне.

— Но ребенок увидел бы труп и в спальне.

— Все же это другое дело. Я положил ее на кровать, накрыл ее одеялом. Он мог подумать, что мать спит. К тому же он редко входил к нашу комнату.

— А кровь?

— В прихожей? Я вытер ее тряпкой. Он не должен был видеть крови, ведь он мог догадаться…

— Куда же вы девали нож?

— Нож?

Во взгляде мужчины появилось что-то беспомощное и жалкое.

— Не знаю, — ответил он. — Ах, да, мне кажется, я бросил его в мусоропровод.

— Чтобы его не увидел сын?

Как ни растерян был Радев, он сразу же понял суть намека.

— Нет, конечно, — глухо ответил он. — Как вам объяснить… Просто испугался. Сначала я решил никому ничего не говорить, как будто бы ничего не знаю. Потому и молчал, когда пришел вот этот товарищ, — он кивнул в сторону Ралчева.

— А сегодня утром, идя сюда, вы решили сказать правду?

Радев растерянно посмотрел на инспектора.

— Не знаю… Возможно… Со вчерашнего дня я сам не свой, товарищ начальник. Каких только мыслей не было в моей голове! Прежде всего — убить себя! Как же мне жить после такого? Это ведь страшнее самой страшной муки! Не нужна мне такая жизнь. И до сих пор счастья не было, а теперь?.. С тех пор, как женился — никакой радости…

— И все же вы живете…

— Ради сына… Только из-за него. На кого я его брошу? Как оставлю его без отца и без матери?

Радев низко склонил голову: наверное, опять заплакал. Ралчев закусил губы, но Димов словно не заметил этого. Он усиленно думал.

— Я хочу еще раз вернуться к убийству, — сказал он.

— Как вы перенесли жену из прихожей в спальню?

В первый момент Радев не понял вопроса.

— Как? Разве я помню? Да и как, кроме как на руках…

— На вас был этот костюм?

— Да, этот.

— Значит, пятна крови на нем вы потом застирали?

— Застирал? Нет… Не знаю, как это полу-чилось… Каким образом я его не испачкал… Но я его не застирывал.

— Должен сказать, что во всем вы проявили большую сообразительность, даже хладнокровие, — заметил Димов.

Радев мрачно молчал. И впервые Ралчеву показалось, что в его лице появилась враждебность.

— А теперь идите в соседнюю комнату, — снова заговорил Димов, — и напишите все, о чем вы здесь рассказали.

Когда они остались одни, Ралчев возбужденно встал из-за стола, но Димов по-прежнему продолжал сидеть в глубоком раздумье и выражение его лица свидетельствовало о неудовлетворенности.

— Твоя гипотеза полностью оправдала себя! — все еще волнуясь, воскликнул Ралчев.

В этот момент он словно забыл о тяжелой драме, свидетелем которой оказался. Димов рассеянно посмотрел на него.

— Другого объяснения и не могло быть, — произнес он. — Вчера я ломал голову над этим до трех часов ночи и никакой другой возможной причины для переноски трупа придумать так и не смог… Только из-за ребенка. Да и кто бы еще так мог беспокоиться о нем? Случайный убийца? Ни в коем случае. Только человек, который любит мальчика и болеет за него душой.

— И все же я не ожидал, что он признается так легко.

— Почему? Он человек с явно неустойчивой нервной системой, поддающейся настроениям. Наверное, он шел сюда совсем с другим решением, но сдали нервы, он расплакался… И неожиданно для себя самого признался.

Димов улыбнулся, но улыбка у него получилась грустной.

— Ударила его в живот… Такого не выдумаешь. Вот что делают люди из добропорядочных семей.

Но Ралчев думал о другом.

— И все же я вижу, что тебя что-то смущает.

— Да! — бросил Димов.

Но объяснять сразу же, что именно, не стал, а поднялся со своего места, несколько раз прошелся по комнате и только после этого произнес:

— Не могу понять, как он мог перенести труп, не запачкав костюма. Для меня это настоящая загадка.

— Наверняка испачкал. Но костюм темный, и пятна на нем не видны.

— Ты прав… И все же…

Было заметно, однако, что Димов немного успокоился. После всего эта подробность показалась ему незначительной.

— Мы оперативники, и наша задача закончена, — сказал он. — Надо подумать, какому следователю передать дело.

— Это не проблема. Сейчас свободен Якимов.

— Знаю, но он мне кажется слишком самоуверенным.

— Какое это имеет значение? Все яснее ясного.

— В том-то и дело, — недовольно сказал Димов. — Но суд не интересуют самопризнания. Суд интересуют факты!

— Если хочешь, я с ним поговорю.

— Нет, я сам займусь этим делом. А от тебя требуется другое. Надо подумать о мальчике. Сейчас он остался совсем один. Как ты считаешь, куда его отвести?

Ралчев задумался.

— Может, к теткам? — предложил он.

— Оставь этих ужасных сорок в покое. Они доконают его за две недели. Лучше к сестре. Она произвела на меня хорошее впечатление. Поговори с ней, посмотри, что можно сделать.

— Хорошо, — ответил Ралчев, чувствуя, как у него холодеет сердце.

Едва ли можно было возложить на него сегодня более тяжелую миссию, чем эта. Ему снова придется сообщать этой милой обаятельной женщине горькие и страшные вещи. Снова заставлять ее плакать. И искать слова утешения. Какого утешения? После одного несчастья ей предстояло пережить второе, притом у него на глазах. Как смягчить удар? За два дня потерять и отца, и мать! Как она сможет жить, узнав, что она — дочь убийцы? Неужели его начальник не понимает, какое невыносимое бремя он возлагает на него?