Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, поговорили.
Так я объяснился в тот день с Самом Черней и, вернувшись из буфета, сидел нахохлившись и нетерпеливо ждал конца работы, чтобы скорее пообедать и пойти к Хитарову.
…Он меня ждал. На столе высилась большая темная бутыль, стояла тарелка с какими-то прозрачно-розовыми колбасками и два стакана.
— Заходи, заходи! Хочешь стакан вина?
Рафик переоделся, и теперь, в белой апашке, показался мне совсем молодым, — худощавый, загорелый, веселый мальчишка.
— Садись, пожалуйста. Ты не обедал? Тогда можно что-нибудь приготовить. У меня есть примус.
— Что ты! Я обедал. Есть такая вегетарианская столовая. Кормят вкусно и недорого. Морковка, капуста, репа и вообще… диета.
— Хм… Иногда не мешает и хороший кусок мяса. Вот с таким вином. — Рафик налил в стаканы темно-багровое, тягучее, как патока, вино. — Это «Кровь земли». Делается из совсем черного винограда.
Мы подняли стаканы.
— Давай выпьем за молодых бойцов революции во всем мире, — предложил Хитаров.
Вот это был настоящий тост! Мы чокнулись, и я хлебнул добрый глоток душистого, терпкого и чуть горьковатого вина.
— Ешь, пожалуйста, чурчхелу. Она вкусная.
С Хитаровым — совсем просто. Вот уж «вождизма» в нем ни капельки. Еще глоток вина. Чурчхела действительно очень вкусная. Зубы вязнут в ней, как в рахат-лукуме, но потом добираешься до ореховой начинки.
— Вот, побывал в Тифлисе и не могу нарадоваться на отца, — говорил Хитаров, потягивая вино. — Скоро шестьдесят два, а крепок, как чинара. Вместе со всей страной он как бы переживает новую молодость. Ведь вот что делает советская власть!
— А кто твой отец, Рафик?
— Хороший человек, хоть и не пролетарского происхождения. Бывший коммерсант.
— Неужели буржуй? — Я подумал, что Хитаров шутит и рассмеялся. — Твой отец — и вдруг буржуй. Скажешь тоже…
— Но я сказал правду. До революции он был известным тифлисским богачом. Почти неграмотный пастушонок, но человек неукротимой энергии, он выбился «в люди». А при меньшевиках у него в доме проводились конспиративные комсомольские собрания. И отец отлично знал, что это за вечеринки с танцами и мелодекламацией.
— Это всё ты устраивал?
— Не я, а мы. Тифлисская подпольная организация.
Вот ведь как повезло Хитарову! Находился на подпольной работе, в Тифлисе боролся с меньшевиками и, наверное, не раз рисковал жизнью. А что я делал в те годы? Играл с детдомовскими ребятами в индейцев и красных разведчиков. Правда, потом организовал из бывших делаваров ячейку ДКП — Детской коммунистической партии, а сам вступил в комсомол. Но разве это было сопряжено с какой-либо опасностью? А ведь мы с ним, наверное, одного возраста…
Я спросил:
— Тебе сколько лет, Рафик?
— Скоро двадцать семь.
Никогда бы не подумал. Значит, старше меня почти на восемь лет. Тогда — ладно. Тогда и я, может, успею сделать что-нибудь важное. Ведь и советской власти исполнилось только десять лет.
— Видишь, уже старичок, — улыбнулся Хитаров. — Изрядно пересидел на комсомольской парте. Очень просил ЦК — пожалуйста, пошлите учиться. Сказали: не торопись, дорогой товарищ, придет время — пошлем. — И с легким оттенком зависти добавил: — Вот Шацкину повезло. Уже в студентах ходит.
Потом он взялся за меня:
— У меня создалось впечатление, что тебя разочаровала наша работа. Признавайся, в чем дело!
Я стал горячо возражать. И, может быть, не столько Хитарову, сколько самому себе:
— Что ты! Работа страшно интересная. Я так мечтал попасть в КИМ. Целый год мечтал… И, понимаешь, сразу даже не поверил, что вы меня к себе берете. Может, думал, какая-то ошибка произошла или мне всё это приснилось…
— Но ты надеялся, что тебя сразу же пошлют в страну, а не заставят рыться в «Синей блузе». Так ведь, Митя? И теперь ты неуютно чувствуешь себя в роли комсомольского бюрократа.
— Да нет… Не сразу… Я же понимаю, что не подготовлен. Но, конечно, сидеть целый день и перелистывать старые журналы… Хотя Геминдер говорит, что это очень важно, но я думаю… мне кажется…
— Вот ты и проговорился, Митя. — Большие ласковые глаза Хитарова смеялись. — Ты разочарован в своих самых благородных чувствах. Пришел, чтобы сейчас же отдать свою жизнь за мировую революцию, а попал в лапки нашего педантичного Фрица. Но послушай, дорогой, перед агитпропом жизнь поставила очень важные задачи, и я рад, что там есть теперь еще одна живая душа.
Нечего и говорить, что «живая душа» возгордилась и приготовилась принять на вооружение всё, что ей поведает Хитаров.
А Рафик рассказывал о том, что, воюя против «культурничества», отличающего буржуазные и социал-демократические организации молодежи, КИМ несколько перегнул палку и засушил агитационную и пропагандистскую деятельность своих секций, находящихся в легальных условиях. Ведь молодые революционеры не какие-нибудь монахи. Им хочется и повеселиться, и поехать отдохнуть за город, и укрепить свои мускулы, занимаясь спортом.
Исполком КИМа давно уже ставит вопрос о новых методах работы, но пока что, кроме циркуляров, очень длинных и скучных, регулярно рассылаемых в страны, «новые методы» никак себя не проявили. Разве что некоторых успехов добились немецкие товарищи. Они создали агитационно-пропагандистские группы, организуют концерты на улицах и площадях, проводят однодневные курсы за городом, не боятся, наряду с политикой и экономикой, затрагивать вопросы науки, техники, литературы и искусства.
Так вот почему Геминдер посадил меня за комплекты «Синей блузы»! Чтобы костер разгорался, нужен сухой хворост, и не одна охапка, а как можно больше…
— Но есть и прямая опасность, и тебе, Митя, следует о ней постоянно помнить. Куда легче и приятнее выезжать за город, разучивать новые песни и ставить спектакли, нежели бастовать, нести пикетирование и участвовать в политических демонстрациях под дулами полицейских карабинов. Безусловно, и среди наших ребят найдутся «белые вороны», которые предпочтут культурно-просветительную деятельность классовой борьбе. Уж тут надо ухо востро держать и различать, что в нашем деле главное и что второстепенное. И еще очень важно правильно оценивать роль массовых организаций молодежи, сочувствующих КИМу. Например, «Юнгштурм».
Тут Хитаров разгорячился, встал со стула и прошелся по комнате. Я знал, что «Юнгштурм» — одно из любимых детищ Рафика. Помнил его статью о «Юнгштурме» в «Комсомольской правде». В ней он писал, что на Западе «каждая собака вооружается, а мы — зеваем». Вот и теперь он свернул нашу беседу на тему о боевых оборонительных организациях пролетарской молодежи.
— Посуди сам, — говорил он, постукивая пальцами по желтому ремню, плотно перехватывавшему его тонкую талию, — капиталисты из всех сил военизируют свои молодежные организации и превращают их в подсобную полицейскую силу. В Германии десятки тысяч буржуа напялили на себя форму «Стального шлема»[2] и штурмовиков и в упоении ревут воинственные песни. Они не только носят у пояса ножи, которыми можно запороть матерого кабана, но и имеют огнестрельное оружие. Это очень опасные и агрессивно настроенные банды, которым надоело дискутировать и играть в кегли. Они хотят убивать! А во Франции? «Аксион Франсез», «Круа де фе» — тоже вооруженные до зубов ударные отряды крайней реакции. Ку-клукс-клан в США, шюцкоры в Финляндии… Я уже не говорю о чернорубашечниках Муссолини. А у нас? Если германской компартии удалось создать крепкую массовую организацию «Рот Фронт», то ведь в «Юнгштурме» немногим более двадцати тысяч молодежи. Разве же это та сила, которую мы можем противопоставить противнику! Антифашистская «Молодая гвардия» во Франции насчитывает что-то около двух тысяч. Это же курам на смех! Такие замечательные революционные традиции, и вот только две тысячи современных гаврошей.
О, как прав Хитаров! Давно уже пора взяться за ум и противопоставить организованной силе буржуазии такую же организованную силу пролетариата. И это — настоящее дело. Пусть мне дадут серьезное поручение и пошлют в Германию или во Францию. Я уж постараюсь.
— Вот если бы мне поручили это дело, — говорю я умоляюще. И, заметив улыбку Хитарова: — Нет, совершенно серьезно. Я бы поехал и организовал отличные боевые отряды.
— Но, мой дорогой, нельзя выиграть партию в шахматы, не зная, как ходят фигуры.
— Ты играешь в шахматы?
— Капабланка из меня не получился. Но играть люблю. А знаешь, поначалу совсем плохо у меня выходило. Папа подарил мне шахматы, Георгий, мой старший брат, обучил меня ходам. Но, как я ни старался, всегда проигрывал Георгию. Да и другим игрокам. Думаю, неужели я такой осел? Бросил играть, достал несколько книг по шахматной теории. Ферзевой гамбит… Дебют Рети… Защита Тарраша… Попробуй разберись! Всё-таки разобрался. Через четыре месяца вызываю Георгия на бой. Сели за доску. Я выиграл. Он насупился и говорит: «Это чистая случайность, Раффо, я сделал ошибочный ход конем». Играем вторую, и опять моя победа. После пятой партии я ему сказал: «Видишь, это уже не случайность, а закономерность».
Так как я тоже считал себя изрядным шахматистом и твердо знал, что испанская начинается ходом e2—e4, то тут же предложил Хитарову помериться силами. Он достал шахматы, мы сдвинули стаканы и тарелку с недоеденной чурчхелой и разложили доску.
Не прошло и часа, как я вынужден был признать торжество теории над голой интуицией.
— Сильно играешь, — сказал я.
Рафик аккуратно складывал крупные, выточенные из хорошего дерева фигуры. Вид у него был довольный.
— Ты неудачно разыграл дебют. Первые шесть ходов сделал правильно, а потом поехал на деревню к тете. Не хочешь ли пройтись? Смотри, какой прекрасный закат.
Хитаров помыл посуду, спрятал ее в шкафчик, накинул пиджак, и мы вышли.
— Какие они разные, большие города, — говорил Рафик, когда мы переходили перекресток, чтобы выйти на Страстной бульвар. — Москва — широкая и открытая, Берлин — угрюмый и самодовольный, Тифлис — говорливый и стремительный, как горная речка.
— Ты там родился?
— Нет, не в Тифлисе. Есть село такое в Кахетии — Тионеты. Там у отца дом и лавка были.
Я опять подумал: случается же такое — папа Рафика явный буржуй, а он сам большевик, секретарь ИК КИМа и как будто даже не тяготится своим социальным происхождением.
— Ты как-то просто об отце говоришь, что он у тебя богачом был и дома собственные имел. А вот у меня тоже изъян в социальном происхождении: мать из дворянской среды. Так можешь себе представить, трепали меня за это, трепали…
— Ты относись к этому спокойно, как к должному. Завоевать власть еще недостаточно. Надо ее укрепить. А классовые враги не хотят разоружаться. Бьют если не в упор, то как подлецы — в спину, из-за угла. В такой обстановке либерализм — преступление против революции. Но ничего, Митя. — Голос Хитарова зазвучал как-то необычно торжественно, — Придет время, и никто не будет копаться в биографии честного коммуниста. Скоро придет это время. Коммунизм не за горами!
— Конечно, не за горами. Всюду восстания, забастовки… Вот только чертов Чан Кай-ши здорово подвел, — сказал я.
Мы подошли к памятнику Пушкину. Мягко, чуть-чуть гортанно, Рафик прочел:
— Откуда это? — спросил я.
— Это не Пушкин. «Чайльд Гарольд» Байрона. Я знаю его наизусть.
— Так любишь Байрона?
— Очень люблю. Так получилось… Мама в день рождения подарила мне полное собрание сочинений Байрона. У меня в то время собирались комсомольцы-подпольщики, под видом «литературного кружка». Вот я и читал им «Чайльд Гарольда», «Корсара», «Манфреда». Память у меня тренированная, легко запоминаю наизусть.
Мы долго еще гуляли. Видно, весь этот вечер Рафик решил освободить для меня. И я много узнал о его жизни.
Конечно, Рафик — необыкновенный человек, и нет ничего удивительного, что именно ему поручено руководить Коминтерном Молодежи.
Еще до революции, в 1916 году, он организовал в своей гимназии кружок из учащихся армян. Четырнадцатилетние мальчишки поставили перед собой цель — способствовать объединению армянского народа. Они не хотели примириться с тем, что царская Россия и Турция, как два злобных клыкастых волкодава, треплют и рвут, каждый к себе, маленькую, затоптанную и измученную Армению. Но откуда им — Раффо Хитарову, Андрею Ваняну, Степе Акопову, Вере Миримановой и другим — было знать, как завоевывается свобода армянского народа! Они только читали книги армянских просветителей и поэтов, делали рефераты, посвященные истории своей родины, издавали рукописный журнал и тщательно конспирировались от гимназического начальства.
Но вот в июле 1917 года Рафик, явившись на очередную встречу кружковцев, вытащил из-под серой гимназической гимнастерки тоненькую книжечку и, подняв ее над головой, воскликнул: «Я прочитал! Это Ленин. Не Абовян, а русский Ленин указывает нам путь в будущее. Послушайте, что он здесь пишет». Они целый вечер читали удивительные по своей ясности и несокрушимо аргументированные ленинские положения по вопросу национальной независимости. И маленький полулегальный кружок первой Тифлисской мужской гимназии за несколько месяцев освободился от «шелухи народничества» и принял отчетливую марксистскую окраску. Но этого еще мало. Ведь власть в Грузии захватили меньшевики, и, казалось бы, подросткам, состоящим в кружке, проще всего было признать своими пророками Каутского, Мартова, Чхеидзе, выдававших себя за убежденных последователей Маркса.
Хитаров, даром что ему шел только семнадцатый год, умел наблюдать и сопоставлять. Не так уж много времени потребовалось ему для того, чтобы прийти к выводу: грузинские меньшевики всей своей практикой стараются вырыть непроходимую пропасть между Грузией и Советской Россией. Именно об этом он с огромной убежденностью говорил своим товарищам по кружку, призывая их стать на путь ленинской правды. И в 1919 году кружок, созданный Хитаровым, превратился в боевую организацию молодых коммунистов.
Политическая разведка меньшевистского правительства буквально сбилась с ног, разыскивая «большевистское гнездо». Ретивым охранникам и в голову не приходило, что молодые люди в гимназических мундирчиках и с темным пушком на губе и тоненькие нежные барышни в скромных платьях и черных передничках, собирающиеся в доме одного из тифлисских богачей, чтобы почитать любимые стихи и поскользить в вальсе по зеркально-блестящему паркету, и есть те самые юные большевики, которых надлежит обезвредить.
Только в мае 1920 года особый отдел напал на след Рафаэля Хитарова. Он был арестован во время демонстрации и посажен в Метехский замок — самую страшную тифлисскую тюрьму.
Впрочем, на первый случай охранники обошлись с Хитаровым «снисходительно». Намяли бока и привели пред светлые очи самого начальника особого отдела господина Кедии.
В кабинете его сидели встревоженные родители Рафика. Кедия поцокал языком, покачал головой: «Сын таких уважаемых родителей… Ай-яй-яй!» И, похлопав по плечу раскрашенного синяками юношу, наставительно сказал: «Вам, молодой человек, нужно учиться, а не заниматься ерундой». Разбитые губы Рафика искривились в усмешке: «Я, господин Кедия, гимназию уже окончил, а сейчас продолжаю свое образование, изучаю произведения Маркса, Энгельса и Ленина». — «Вы слышите, что говорит этот юный мерзавец!» — завопил Кедия. И, обратившись к Мовсесу Георгиевичу, важно изрек: «Только из особого уважения к вам, нашему почетному гражданину, батоно Мовсес, я не беру своего слова обратно». Хитарова отпустили.
— И здо́рово они тебя били? — спросил я.
Метехской тюрьмы я никогда не видел. Но в Алексеевском равелине Петропавловской крепости был несколько раз. Лязгнут запоры, заскрежещет многопудовая железная дверь, и вот осторожно делаешь шаг вперед. Холодно, глухо, темно. Только из забранного решеткой (прутья толщиною с добрую сардельку) оконца, что под самым потолком, неуверенно, точно ощупью, пробирается слабый серенький свет. Не сразу видишь, что от стены отвалилась узкая железная койка, а под окном притулился маленький, намертво прикрепленный к полу стол и табуретка. Мы попросили экскурсовода запереть нас на несколько минут в камере. И когда дверь, вновь зловеще заскрежетав ржавыми петлями, захлопнулась, честное слово, мне стало не по себе… Вот в такую же камеру привели Рафика и закрыли за ним дверь, только не нарочно, а для того, чтобы он не мог выйти…
— Ну, не очень сильно. Сперва, во время допроса, ударили несколько раз по лицу. Я бросился на следователя и схватил его за горло.
— Ага, хотел его задушить! А он?
— Закричал. Меня облапили его помощники и стали лупить по пояснице. Потом опять допрашивали. Назови им членов подпольной организации молодых коммунистов.
— А ты… ты молчал?
— Почему молчал! Я говорил. Говорил им, что в подпольной организации состоят молодые пролетарии всего Тифлиса, всей Грузии, всего Закавказья. Как я могу запомнить десятки тысяч имен! Да, тогда они меня выпустили, но установили тщательнейшее наблюдение.
За Хитаровым ведется круглосуточная слежка. Перед домом отца слоняются юркие молодые люди с тщательно подстриженными усиками, нафиксатуаренные, надушенные. Под длинными грузинскими рубахами, туго перетянутыми в талии наборными поясами, припрятаны маузеры. И шагов не слышно: крадутся в своих мягких козловых сапожках, точно рыси.
В августе — вторичный арест. Опять Метехский замок, допросы с пристрастием и ухмыляющаяся физиономия господина Кедии: «Пеняйте на себя, молодой человек. Я свое слово сдержал, а вы свое нарушили». — «Я не давал вам слова, господин Кедия». — «За вас поручились ваши почтенные родители. Подумайте о вашей матушке, ведь у нее больное сердце. Кстати, арестована ваша сестра Софья. У нее найдена нелегальная литература».
На этот раз Хитарову грозило по крайней мере длительное тюремное заключение. Мовсес Георгиевич, используя все свои связи, пытался облегчить участь сына. Обивал пороги кабинетов министров-меньшевиков, просил, доказывал и ручался собственной головой.
В конце концов Хитарова приговорили к высылке из Грузии. Ведь он был не только большевиком, но и армянином. Итак, значит, изгнание. Но куда? Конечно, Рафик мечтал о Советской России. Но об этом не могло быть и речи. Меньшевики отнюдь не желали, чтобы ненавистная им армия ленинцев получила еще одного храброго бойца.
Ехать пришлось в шейдемановскую Германию. Возможно, что Рафаэлю никогда больше не придется увидеть шумный веселый Тифлис, яркое небо Грузии, дорогие лица своих родных и друзей. Покидая родину, Рафик писал своим родным:
«Единственным моим желанием и ожиданием от вас является то, чтобы никогда вы не забывали того дела и той идеи, во имя которой я начал работать и буду работать всю мою жизнь. Идея эта и дело это — освобождение всего человечества, освобождение и материальное и духовное, освобождение от всех оков, которые опутывают трудящихся со всех сторон и делают нашу жизнь жестокой, грязной и несправедливой».
Изгнаннику было восемнадцать лет, почти на полтора года меньше, чем сейчас мне.
— И как же ты устроился в Германии? Ведь знакомых-то у тебя не было, — спросил я.
— Плохо знал язык. Это, Митя, самая большая трудность. Уезжая, я поставил перед собой цель — по-настоящему выучить немецкий язык и ознакомиться с революционной деятельностью германского пролетариата. Ведь и там совсем недавно существовала советская власть.
Да, Веймарская республика походила тогда на страну, только что пережившую сильнейшее землетрясение. Буржуазия с опаской косилась на вчерашний день Бремена и Баварии, проклинала Карла Либкнехта и Розу Люксембург так, словно они всё еще были живы, и молилась на палача Носке, как некогда молились французские буржуа на кровавого генерала Галифе. А в Веддинге и Нойкёльне, в портовых кварталах Гамбурга, в горняцких поселках Рура рабочие давали своим первенцам имена Карла и Розы, ибо имена эти означали надежду.
Хитаров поступил рудокопом на крупную шахту возле Бохума Рурской области. И тотчас же установил связь с несколькими шахтерами-коммунистами. Прошло совсем немного времени, и черноволосый, черноглазый паренек, мало похожий на немца, организовал на своей шахте комсомольскую ячейку и был избран ее секретарем. Поразительно быстро овладел он немецким языком. Только едва заметный гортанный акцент подводил иногда геноссе Рудольфа, одного из самых образованных марксистов в комсомольской организации Рура.
Здесь, так же как и в Тифлисе, его жизнь целиком принадлежала революции.
Но лишь только рухнул меньшевистский режим в Грузии, Хитаров вернулся в Тифлис. Работать, работать! Как жаль, что в сутках только двадцать четыре часа. Он мог не спать несколько ночей сряду. Наносил точные и беспощадные удары по всяким проявлениям национализма. Неустанно боролся за создание единой Закавказской организации комсомола и за ее объединение с РКСМ.
Вот он поднимается на трибуну первого совещания комсомольских работников Кавказа. Его знают все и любовно называют «нашим Рафиком».
Он начинает свою речь неторопливо, иногда задумываясь и ясно формулируя мысли. Он говорит о великой силе пролетарского интернационализма. Но вот голос Хитарова крепчает и звенит. Характерным жестом протягивает он вперед руку, ладонью вверх, словно на ладони его собственное горячее сердце. «Пропасть, вырытую за три года стараниями меньшевиков, мусаватистов и прочей дряни, одним прыжком не перепрыгнешь! — восклицает он. — Задача заключается в том, чтобы взять в руки рабоче-крестьянские массы, доказать им, что советская власть пришла сюда не на штыках красноармейцев, а благодаря долгой и упорной борьбе трудящихся Закавказья, что нужно бороться с национализмом, что объединение организаций нельзя мыслить себе иначе, чем объединение всей молодежи Кавказа с РКСМ».
Но уже на IV Всероссийском съезде комсомола Хитарова «забрал» к себе Исполком КИМа и послал на работу в Германию.
Значит, так, прикидываю я: тифлисское подполье во время господства меньшевиков, шахты Рура и низовая комсомольская работа, потом Кавкрайком комсомола… Говорит по-немецки, как прирожденный берлинец. Вот оно, необходимое для будущей работы в стране. А ты, Муромцев, наивно предполагал, что достаточно переступить порог дома на Моховой и тебя тотчас же пошлют организовывать всемирную революцию.
В Германии Хитаров пробыл еще около трех лет. Не только КСМГ, но и Коммунистическая партия хорошо знали товарища Рудольфа. Вначале его избрали секретарем Рурской и Рейнской организаций комсомола, и его усиленно разыскивала германская полиция, ибо он — таинственный Рудольф — привлекался по процессу ЦК. Во время французской оккупации Рафик руководил всей антимилитаристской работой и в конце концов избран был одним из секретарей ЦК комсомола Германии. Его очень ценил и любил Эрнст Тельман.
— Тедди чудесный человек и настоящий пролетарский вождь. В его мизинце больше мудрости и революционного чутья, чем у всей клики Маслова и Рут Фишер, — сказал Хитаров.
— Я уже познакомился с товарищем Тельманом, — сказал я, но не стал уточнять, при каких обстоятельствах состоялось это знакомство.
Поделиться книгой: