После подписания акта о купле-продаже тела я переселю вашу душу, то есть вашу личность… ну, в некое прелюбопытнейшее местечко. Уверен, оно понравится вашей душе, то есть вам. А отправитесь вы туда отнюдь не с пустыми, как говорится, руками. Отправитесь с ценнейшим трансцендентальным багажом, который получите в качестве платы за свое тело.

С этими словами мужчина совершил нечто абсолютно невозможное, дикое. Он отшвырнул парик в сторону, потом ткнул кулаком левой руки себя в грудь, и рука мягко вошла в нее прямо сквозь черную водолазку, сквозь кости грудной клетки. Вошла словно в тесто! А затем снова выскользнула наружу, и водолазка на том месте, где она, казалось бы, была продырявлена только что насквозь кулаком, опять натянулась на груди, как кожа на барабане. Я не приметил на ней ни единой дырочки.

А в кулаке, вынырнувшем из груди, трепыхалась какая-то бумажка величиною со стандартный машинописный лист. Мне бросилось в глаза слово, написанное на ней крупными красными буквами – «ДОГОВОР».

– Позвольте… – начал было я, уставясь на бумажку.

– Нет-нет, не позволю. Даже и не спорьте со мной, – оборвал меня мужчина, помахивая бумажкой и продолжая лучезарно улыбаться. – Вы в любом случае подпишете договор о продаже вашего тела, даже если не захотите сделать этого. Но я уверен, что вы захотите. Когда вы узнаете о той неслыханной цене, которую я готов предложить вам за такой пустяк, как ваше тело…

И тут мы с ним услышали музыку.

Мужчина с многочисленными рожками на голове, поперхнувшись, замер на полуслове, едва донеслись до нас ее первые громкие аккорды. Кто-то на корабле-сухогрузе, что высился возле причала рядом с крохотной деревянной шхуной «Элизабет», врубил, по всей видимости, на полную мощность динамик. Над причалом, набирая силу, поплыли звуки церковного песнопения. Я догадался, что исторгал их из себя рупор громкоговорителя, который, надо так полагать, висел на сухогрузе где-то над радиорубкой или, может быть, где-то на мачте.

Уж кто там, на корабле, крутил сейчас магнитофонную запись песнопения и где он эту религиозную, почти антисоветскую музыкальную пропаганду раздобыл, было мне неизвестно. Да и не волновало в данный момент меня. Я стоял в трюме «Элизабет», касаясь спиной металлической лесенки, ведущей наверх к распахнутому люку. Отрешенно, почти бездумно пялился я на мужика с рожками и с мягкой, как резиновая подушка, грудью.

Какое-то вялое оцепенение медленно, но верно стало охватывать меня несколькими секундами ранее – когда этот рогатый деятель принялся рассуждать об акте купли-продажи моего тела и о некоем местечке, в которое он якобы намеревался отправить мою душу, ненужную ему. Руки и ноги сделались ватными, непослушными. Мысли в голове шевелились с трудом, затуманенные… Чем? Не знаю. Я чувствовал себя как человек, надышавшийся отравляющими газами.

– Какого дьявола?! Кто посмел?! – зычно вскричал мой странный собеседник, вслушиваясь в песнопение. – И главное – в такой ответственный для меня момент!…

Гримаса ужаса исказила его лицо.

– Немедленно прекратите эти мерзкие завывания. Эй, слышите? Пре-кра-ти-те!

Его истошный вопль из трюма крохотной «Элизабет» остался не услышанным на борту гигантского сухогруза. Церковное песнопение продолжало громко и торжественно плыть над бухтой, над причалами, перекрывая шум дождя и подвывания ветра. Женский хор пел что-то об Иисусе Христе. Смутно помню, речитативом в песнопении звучали слова: «Прииде, Иисусе… Прииде, Иисусе…» Они то и дело повторялись.

Всякий раз, когда они повторялись, мужчина с многочисленными рожками на голом желтом черепе сильно вздрагивал и приседал. Причем при каждом следующем повторе фразы «Прииде, Иисусе…» он, охая, приседал все ниже и ниже и затем распрямлялся со все большим трудом и кряхтением.

– Прекратите, – сдавленным голосом снова промычал он, упав на пол трюма на четвереньки, словно бы окончательно сломленный тем песнопением. – Не могу больше слышать это отвратителвное имя.

А хор продолжал тянуть:

– Прииде, Иисусе… Прииде, Иисусе…

– Нет. Не могу больше, – простонал мужчина с рожками. – Не могу!

Его облик в ту же секунду странным образом изменился.

Перед моим затуманенным взором появилось буквально на мгновение существо, которое я просто не сумею внятно описать. Видел я его, по сути, мельком – да к тому же, повторяю, сквозь туман, застилавший взор, затмивший мое сознание, отравленное неведомо чем и как. Передо мной в зеленом сиянии, по-прежнему освещавшем трюм, возник монстр с горящими глазами, острым клинообразным подбородком и длинными когтями на концах скрюченных пальцев рук. Длинные когти я запомнил почему-то с особенной отчетливостью. И еще запомнилось, что был он голым. Все его тело, включая, кажется, даже лицо, покрывала густая темная шерсть.

Едва я увидел перед собой кошмарного этого монстра-оборотня, как некая непонятная сила подбросила меня вверх. Она вышвырнула меня из трюма «Элизабет» сквозь распахнутый люк.

Головой вперед я вылетел из люка, как камень, выпущенный из пращи. И приземлился не более чем в метре от длинного штабеля ящиков, высившегося на причале напротив шхуны. Приземлился, пребольно шмякнувшись об асфальт подошвами обеих ног, но, как ни странно, не врезался в следующую секунду в тот штабель по инерции всем телом и лицом. Все та же непонятная сила удержала меня на ногах, не дав упасть.

Одуряющая тошнотворная муть, затмевавшая мой мозг, тотчас же испарилась куда-то из головы. Сознание прояснилось, а взгляд обрел былую остроту.

Я стремительно оглянулся через плечо.

Шхуна отваливала от причала. За ее кормой вспенивался мощный буран, вздуваемый винтом.

Я слегка прищурился, всматриваясь сквозь мутную пелену дождя в рулевую рубку шхуны, в ее лобовое стекло. Кто находился сейчас там, в рубке? Кто управлял шхуной? Другими словами, кто еще, помимо того монстра-оборотня, обретался сию минуту на борту «Элизабет»? Не знаю – почему и зачем, но я очень хотел разглядеть лицо человека, который, по логике вещей, должен был стоять сейчас в рубке у штурвала, – разглядеть и запомнить его.

Я не разглядел и не запомнил. Ибо в рубке никого не было!

«Элизабет» отошла от берега метров на десять и стала разворачиваться. А потом случилось чудо. Она окуталась белесоватым туманом, полностью скрывшим ее. Из туманного облака раздался негромкий звук, похожий на треск электрического разряда. И облако исчезло.

А вместе с ним исчезла и шхуна…

К моему старенькому «Москвичу», приткнувшемуся в тупичке за пакгаузом, я подошел ровным неторопливым шагом. В душе у меня бушевала буря, но голос был спокоен и деловит, когда, усаживаясь на водительское место в машине, я произнес:

– Слушайте внимательно, ребята. Сейчас я разговариваю с вами не как частное лицо, а как офицер госбезопасности. Понятно?

Повернувшись, я в упор посмотрел сначала на Виталия, затем на его приятеля. Оба они оторопело уставились на меня с заднего сиденья «Москвича» в ответ на мои слова. А я, продолжая буравить их тяжелым пристальным взглядом, заговорил подчеркнуто строгим тоном:

– Шхуна в самом деле стоит у причала. Я побывал на ее борту и разобрался в ситуации. Это не иностранный корабль, к вашему сведению. Это наш корабль, принадлежащий КГБ. Это секретная плавучая научная лаборатория отдела внешней разведки нашего Комитета.

Виталий тихо ахнул, услышав такое. А я продолжал вдохновенно врать:

– Облик корабля – не более чем камуфляж. Шхуна будет использоваться в дальнейшем в нашей зарубежной разведывательной деятельности. Трубка с окуляром, которую вы видели, – один из новейших разведывательных приборов, строго засекреченных… Короче говоря, – и тут я резко повысил голос, – вы, мерзавцы, вляпались своими пьяными мордами в важную государственную тайну!

Не буду подробно пересказывать здесь, о чем я, сурово сдвинув брови, вещал далее. Скажу лишь одно:

речи мои были полны угроз и обещаний немедленно упечь и Виталия, и его дружка в тюрягу, ежели эти алкаши проболтаются по пьяной лавочке об увиденном ими минувшей ночью в порту. КГБ не дремлет, вещал я, мерно чеканя слова. На нас работают в городе сотни тайных добровольных помощников, то есть секретных агентов. И если хотя бы один из них донесет нам о том, что вы, мерзавцы, распускаете языки и разглашаете важнейшую государственную тайну, то тогда… Выставив вперед по два пальца на каждой руке, я сложил их крестообразно, наподобие тюремной решетки.

В общем, я запугал ребят до дрожи в коленках. Каждый из них, потея от страха, дал мне честное слово, что никогда и никому не расскажет ни о шхуне странного облика и под иностранным флагом, ни о трубке с окуляром на ее конце, высунувшейся из иллюминатора в борту. Затем я взял с них второе честное слово – они поклялись никогда более не совершать ночные вылазки на причал сквозь дырку в заборе.

Их испитые лица расцвели облегченными благодарными улыбками, когда я как бы походя, как бы этак мельком проронил, что не намерен сообщать в милицию об их воровских походах за «пьяным грузом». Тоже этак как бы походя я пояснил – мол, между КГБ и милицией всегда были, есть и будут… ну, некоторые расхождения во взглядах на принципы следственной работы. Милиция относится к КГБ без всякого почтения, а КГБ отвечает ей тем же. Ваш, ребята, проступок, сказал я, дело сугубо милицейское, а не кагэбистское. И я, сотрудник КГБ, вовсе не намерен делать подарок мильтонам – передавать им дело о воровстве, расследованное не ими, а мною. Для меня будет вполне достаточным ваше честное слово, ваше обещание никогда более не наведываться на причал. Но если вы слово не сдержите… Я снова сложил пальцы крестообразно и угрожающе засопел.

А потом приказал:

– Теперь вылезайте из машины. Нет, погодите, – я вытащил из кармана связку ключей и, найдя на ней нужный, показал его Виталию. – Вот ключ от багажника моего «Москвича». Откроешь багажник, найдешь там монтировку. Используешь ее вместо молотка. Там же, в багажнике, стоит картонная коробка со всякой всячиной. Помнится, в ней должны быть шурупы. Используешь их вместо гвоздей. Даю вам, парни, ровно десять минут на то, чтобы вы намертво заколотили те две ваши доски в заборе… Выполняйте задание!

Парней как ветром выдуло из машины.

А я перевел дух. Думаю, мне удалось полностью нейтрализовать как Виталия, так и его молчаливого дружка. Страх, настоящий большой страх, насквозь продирающий все человеческое естество, – лучшее средство от излишней болтливости. Застращав алкашей до потери пульса перспективой угодить в тюремную камеру, я навесил на их рты крепкие замки. Опечатал уста молчанием.

Я знал, никому и ни за что не расскажут они о своей встрече с той шхуной и о странной трубке, выдвигавшейся из ее иллюминатора. Самое же главное, они будут помалкивать о том, что и я тоже побывал в кратковременном контакте со шхуной.

Что я там, на причале, делал в течение неполного получаса? Чем занимался? Что конкретно как офицер КГБ обнаружил? И куда, наконец, подевалась шхуна, если, по данным поста пограничной охраны у выхода из порта, она не покидала его акваторию? Можно было не сомневаться, что пограничники дадут именно такую справку – мол, не покидала шхуна порт… Если не покидала, то где она? И как прошляпил ее таинственное исчезновение я, офицер КГБ, лично отправившийся инспектировать иностранную, по всем приметам, посудину?

Такие или примерно такие вопросы мне непременно задали бы в моем родном Комитете, если бы слушок о моем контакте со шхуной дошел до него. И начались бы у меня специфические служебные неприятности. Сплошная нервотрепка. Дело как пить дать окончилось бы строгим служебным взысканием – причем в лучшем случае. То есть моя карьера была бы измарана жирным черным пятном. А такие пятна в КГБ ох как нелегко стираются, со временем забываются… Слушок, однако, до Комитета не дойдет, подумал я, мысленно усмехнувшись. Ибо я пресек его на корню, ликвидировал в зародыше.

Нахохлившись, чуть сгорбившись, я сидел в машине на водительском месте, глядя в одну точку перед собой. По лобовому стеклу «Москвича» струились потоки воды. Дождь громко барабанил по крыше автомобиля. Перед моим внутренним взором роились кошмарные видения – трубка с окуляром, порхавшая в воздухе по трюму, мужчина с многочисленными рожками на черепе, его мгновенное превращение в сущего дьявола с кривыми когтями, туманное облачко, накрывшее собою шхуну… Я почувствовал, как испарина выступила на моем лбу.

В доме москвича В. Пичугина однажды на короткое время обосновались некие загадочные невидимки.

На снимке: В. Пичугин держит на руках свою дочку, а справа от него – таинственные «черные объекты» в воздухе, не наблюдавшиеся визуально в доме.

Не о таких ли «черно-бархатных пятнах» рассказывает в своем контактном сообщении А. Невзоров?

Руки, лежавшие на рулевом колесе, начали подрагивать. Пришлось крепко стиснуть пальцами баранку, чтобы унять дрожь.

Да, с удовлетворением подумал я, линия поведения, избранная мною в разговоре с Виталием и его приятелем, была единственно верной.

Работа в Комитете госбезопасности полностью устраивала меня, временами даже нравилась. Она неплохо оплачивалась. Я ни в коем случае не хотел потерять ее – тем более с устрашающей перспективой перехода из КГБ прямиком в сумасшедший дом. А туда я непременно угожу, если раскрою рот и честно, пункт за пунктом, доложу начальству обо всем случившемся со мною на борту шхуны «Элизабет». О трубке с окуляром. О демоне-оборотне и о его невероятных по смыслу, жутких речах. О том, как я был выброшен неведомой силой из трюма шхуны на причал. И наконец, о том, как «Элизабет» прямо у меня на глазах растаяла в воздухе…»

ФИГУРЫ В ЧЕРНЫХ РЯСАХ

По утверждению Анатолия Невзорова из Красноярска, в течение трех месяцев он наблюдал время от времени вокруг себя загадочные феномены. В воздухе плавали «черно-бархатные пятна», а между ними серебрились крохотные звездочки, тоже сновавшие туда-сюда. В конце февраля привиделся Анатолию необычайно яркий сон, тяжелый и мерзкий.

Приснилось, быстрым шагом приближается к нему человек в черной рясе и с темными мешками под глазами. Он молча обходит Анатолия сбоку, становится сзади него и кладет свою очень тяжелую руку на его плечо. А Невзоров тем временем, к собственному изумлению, произносит какие-то непонятные заклинания… Человек в черной рясе ритмично давит ему на плечо рукой и принуждает кланяться в такт произносимым заклинаниям. При этом Анатолий четко ощущает одно-единственное чувство – чувство омерзения и гадливости, доходящей почти до тошноты.

Спустя какое-то время после неприятного сна Невзоров внезапно осознал себя находящимся, как он выразился, «под гипнозом сил тьмы». К его величайшему ужасу, прямо в голове зазвучали однажды чужие низкие мужские голоса. Они басовито забубнили: «Отныне ты – наш!… Мы теперь никогда не выйдем из тебя… Ты порабощен нами!»

И – сдержали свое слово. Не вышли из человека. Устрашающие голоса звучат в сознании Анатолия по сей день. Их монологи полны угроз, обильно насыщены площадной бранью.

Невзоров завершил свое письмо, направленное мне, такими словами:

«Исстрадавшись сполна, я отправился в библиотеку и обратился сначала к литературе по психиатрии, а потом и к книгам по аномальным явлениям, включая ваши книги. И понял, что у меня происходит так называемое одержание. Злые духи, выходцы из адской мглы, вселились в меня. Они не желают покидать захваченный «психический плацдарм». Я пил многочисленные лекарства, читал молитвы, искал помощи у священников… Все впустую. Наверное, никто уже никогда не сможет помочь мне, ибо я – человек, бесповоротно, по моим глубоким ощущениям, побежденный силами тьмы. Нелишне попутно заметить, что я исправно хожу на работу, успешно справляюсь со всеми своими обязанностями, включая семейные, а вовсе не кидаюсь с дикими воплями на стены или на людей. Тайна угнетающего общения с посланцами ада – это моя личная тайна. Я не намерен тревожить ею окружающих».

В моем архиве тревожно много подобных отчетов о налетах злых духов на человеческую психику. Их около пятидесяти.

Лариса Глушец из Днепропетровска, что на Украине:

«Когда демон впервые появился в нашем доме, увидела его не только я, но и мой муж! Поздним вечером прямо у нас на глазах возник в воздухе, как бы сконденсировавшись из ничего, крупный мужчина в черном балахоне, похожем на рясу, и с черной кисеей на голове, ниспадавшей складками на плечи. Не обращая внимания на моего совершенно опешившего мужа, он стал угрожать мне, обещая придушить… С этого дня я постоянно слышу по ночам его голос. Он все время донимает меня своими разговорами, вся суть которых сводится к бесконечным угрозам. По совету врача я принимала нейролептические препараты. Обратилась к экстрасенсам, затем к бабке-знахарке. Не помогло! Голос продолжает звучать в моей голове».

Иногда контакты такого рода с «людьми в черных балахонах», едва начавшись, не получают дальнейшего развития.

Из показаний москвички Ирины Кудряшовой, полученных мною при личной встрече с ней:

– Дело было августовским вечером пару лет назад на нашей загородной даче.

Я прилегла на постель, собиралась заснуть, как вдруг в комнату вошли какие-то люди в черных свободных одеждах, похожих на монашеские. Их было четверо, и все они были мужчины. Чувствую, меня парализовало тут же! Не могу двинуть ни рукой, ни ногой. И еще чувствую – в комнате резко похолодало.

Так резко, будто ударил в ней январский мороз. Один из вошедших подхватил меня с кровати, как бревно, и поставил посередине комнаты, где я и замерла точно в столбняке, трясясь от страха и холода. Другой сказал: «Служи нам». А тот, что стоял позади него, сделал шаг вперед и, глядя на меня в упор, проговорил:

«Отдай нам свою душу». Почти тотчас же я осознала, что паралитическая судорога, сковывавшая мои голосовые связки, исчезла, и я обрела способность говорить. Страшно перепуганная происходящим, я крикнула во весь голос: «Дайте мне гарантию, что вы зовете меня к Богу!» Монахи ничего не ответили. Они синхронно повернулись кругом и молча удалились вон. Едва за последним из них закрылась дверь, как холод, объявший комнату, куда-то сгинул, а я вышла из столбняка – паралич как рукой сняло. Я шагнула к кровати, буквально рухнула на нее и, по всей видимости, потеряла сознание… Утром, встав с постели, подхватила халатик, висевший на спинке стула, и стала надевать его. И очень сильно удивилась. Халат оказался мокрым насквозь, хотя и стул, и все прочие вещи, и пол, и потолок в комнате были совершенно сухими.

ЗАГАДОЧНЫЙ ПИКАП

Теплым майским вечером москвичка Тамара Орлова и ее муж ехали на электричке. Они возвращались в город с собственной дачи, где в течение двух выходных дней безостановочно ворочали лопатами землю – сажали картошку. Оба чувствовали себя смертельно уставшими.

Внезапно муж Тамары стал заваливаться на бок: он потерял сознание. Об этом было сообщено по селекторной связи машинисту поезда. А тот, в свою очередь, доложил по рации о случившемся дежурному радисту ближайшей железнодорожной станции. Когда поезд подошел к перрону, там его уже поджидали двое санитаров с носилками. Обеспамятевший мужчина был быстро перенесен в машину «скорой помощи» – разумеется, в сопровождении собственной супруги, крайне обеспокоенной происходящим.

Мужа Тамары не успели довезти до больницы. Он скончался в пути.

Обезумевшая от горя женщина провела ночь и часть следующего дня – понедельника – возле тела покойного в стенах той больницы.

Ее родная сестра, тоже москвичка, ничего не знала, само собой, о происшедшем. В понедельник утром она встала с постели, как всегда в будние дни, очень рано. И вышла из дому, отправившись на работу, в начале шестого часа утра.

На автобусной остановке женщине не пришлось долго маяться в ожидании. Вскоре прибыл автобус нужного ей маршрута. Сестра Тамары Орловой, войдя в его распахнувшуюся переднюю дверь, присела на свободное кресло у окна в левом ряду сидений. Это кресло находилось сразу за кабиной водителя.

Автобус тронулся с места. Его колеса пошли накручивать километры по пустынным улицам утренней Москвы, в тот очень ранний час едва-едва просыпавшейся. Рассеянным взором смотрела сестра Тамары в окно, за которым проплывали дом за домом, квартал за кварталом… Автобус подъехал к очередному перекрестку – к пересечению улицы, по которой он двигался, с широким проспектом. Водитель не стал притормаживать, потому что горел зеленый сигнал сфетофора.

О том, что случилось дальше, пусть расскажет сама сестра Тамары:

– Когда автобус начал выезжать на перекресток, я увидела – наперерез ему мчится по проспекту слева направо небольшой автомобиль. Обычный пикап-фургончик. Обычный и… необычный. Весь он был ярко-красного цвета, а на боку – белый круг с красным крестом в нем. Одним словом, карета «скорой помощи».

Но вот что совершенно поразительно: ее лобовое стекло было сплошь матового цвета. Словно его густо замазали изнутри серо-белой краской! Никогда в жизни не видела я автомобилей с такими лобовыми стеклами… Столкновение пикапа и нашего автобуса казалось неизбежным. Немногочисленные пассажиры, находившиеся вместе со мной в салоне, испуганно закричали.

Сестра Тамары тоже заорала в полный голос от ужаса. Водитель автобуса резко нажал на тормоз.

– То же самое, – продолжает свой рассказ сестра Тамары, – сделал, судя по всему, и шофер красного пикапа, невидимый за матовым лобовым стеклом. Скорость пикапа резко замедлилась, тем не менее он продолжал быстро приближаться. С абсолютной бесповоротностью я осознала: он сейчас вонзится в автобус слева – именно туда, где сидел за рулем водитель, а позади него – я. С отвисшей челюстью смотрела я немигающими глазами на надвигающийся пикап, целящий своими фарами прямо в меня! Но случилось чудо. Каким-то непонятным образом пикап проскочил перед самым носом нашего автобуса, не задев его. Мы, пассажиры, опять дружно закричали – на сей раз от радости. И тут же умолкли, растерянно вертя головами во все стороны. Красный пикап, подлетевший к автобусу слева и промчавшийся наперерез ему прямо перед его передним бампером, не появился, однако, справа от автобуса. И не продолжил свой путь. В буквальном смысле этих слов он растаял в воздухе, как привидение.

Сестра Тамары продолжает:

– Все мы, включая водителя автобуса, были в шоке. Мы не понимали, как могло произойти такое. Мои попутчики бурно обсуждали загадочное происшествие и при этом все время акцентировали внимание на странном внешнем виде «скорой помощи». Ее лобовое стекло было, повторяю, матовым, а вот зато боковые стекла – почему-то прозрачными. Все мы, как выяснилось из обсуждения, ясно разглядели это. Между тем у обычного автомобиля «скорой помощи» все должно быть наоборот! Боковые стекла – матовые, а лобовое – прозрачное…

Однако лично сестру Тамары куда более сильно озадачило другое.

Когда пикап подлетел к автобусу и уже почти, казалось, столкнулся с ним, взор женщины – немигающий, застывший – был направлен в его боковое прозрачное стекло. И женщина, по ее категорическому утверждению, отчетливо разглядела сквозь то стекло вот какую картинку: лежит в пикапе на носилках мужчина в выцветшей куртке-штормовке защитного цвета, глаза закрыты, руки вытянуты вдоль тела.

– И никого больше нет в салоне для перевозки больных в той «скорой помощи»! – рассказывает сестра Тамары. – Пусть мое наблюдение продолжалось не более двух секунд… пусть даже не более секунды, но я отчетливо рассмотрела черты лица мужчины. Это был муж моей сестры. Я не могла ошибиться. Мне не померещилось. Да, это был именно он! Вихрем закружились в голове вопросы. Что с ним? Тяжело заболел?

Причем настолько тяжело, что пришлось вызывать «скорую помощь»? И какое же удивительное совпадение – еду ранним утром на автобусе на работу, а карета «скорой помощи» с мужем Тамары, лежащим в ней, пересекает мой путь. Как может быть такое? Ну а внешний вид автомобиля? Что за странная карета с матовым лобовым стеклом! Ненормальная какая-то карета, невозможная… Наконец, каким чудом удалось ей избежать неминуемого, казалось бы, столкновения с автобусом? И куда она подевалась потом, растаяв без следа в воздухе на перекрестке?…

Из показаний Тамары Орловой:

– Когда мы с мужем возвращались на электричке с дачи, он был одет в выцветшую куртку-штормовку защитного цвета. «Скорая помощь», на которой везли нас с ним от железнодорожной станции до ближайшей больницы, была пикапом. Но пикапом белого цвета, а не красного. Лобовое стекло у машины было, разумеется, прозрачным, а боковые – матовыми. В течение всего следующего дня тело покойного пребывало недвижимо в больнице. Никто его оттуда не вывозил.

Из справки, данной А.Н. Степановым, работником гаража одной из столичных станций «Скорой помощи»:

– Мы пользуемся в повседневной работе автомобилями двух типов – пикапы и «Волги»-фургоны. Согласно давней традиции все машины «скорой помощи» в Москве имеют белый цвет. Красные пикапы не используются нашими подразделениями. Говорю об этом со всей ответственностью. Красные пикапы – это командные машины пожарных команд. О наличии непрозрачных лобовых стекол на автотранспорте слышу впервые и считаю утверждение об их существовании полным бредом.

ВЕСТНИК ПЕРЕМЕН

Маргарита Храмцова – кандидат биологических наук, сотрудник Всероссийского НИИ растениеводства, что находится в Подмосковье. По ее словам, она не страдает истерией или, хуже того, галлюцинаторными психозами.

– Я верю только фактам, – сообщает она. – Это у меня, человека науки, чисто профессиональное. Но факты фактам – рознь. Иные из них, пусть крайне немногие, не укладываются ни в какие рамки, в принципе не поддаются научному осмыслению… Сквозь мою жизнь, например, тянется цепочка совершенно загадочных событий, которым я не могу найти объяснения. Все это началось в 1954 году.

В ту пору Храмцова была студенткой химического факультета одного из московских институтов, жила в студенческом общежитии. Проучившись на факультете пару лет, она пришла к грустному выводу: «Я неправильно выбрала свою будущую профессию». Маргарита стала мечтать о переводе в знаменитую «Тимирязевку», дабы получить там биологическое образование. Однако такой перевод из вуза в вуз оказался, как выяснилось, очень непростым делом. Лично для Маргариты – почти невозможным по ряду причин.

«Наверное, моя мечта так и останется мечтой», – говорила, вздыхая, она в беседах с подругами…

Комната в общежитии, в которой жила Храмцова, была рассчитана на четырех человек. Однажды вечером случилось в той комнате нечто невероятное. Когда оно произошло, Маргарита лежала на постели и читала книгу, а три ее подруги – сожительницы по комнате – сидели за столом и весело болтали о разных житейских пустяках. Краем глаза Храмцова заметила какое-то движение в изножье своей кровати.

Оторвала взгляд от книжной страницы и обмерла – стоит там, у стены, мужчина, одетый во все белое.