Помоги проекту - поделись книгой:
Римская курия прекрасно понимала, что делала, когда бросила в Тибр пепел Арнольда; она заранее опасалась того действия, которое произвело бы на народ почитание праха своего народного мученика. Тайные общества арнольдистов образовались под именем "Бедных" и приняли учение, согласно которому таинства могут совершаться только руками непорочными и не оскверненными преступлением. В 1184 году арнольдисты были осуждены Папой Луцием III на так называемом Веронском соборе; около 1190 года о них упоминает Бонаккорси, и до XVI века имя их встречается в списках ересей, запрещенных целым рядом эдиктов и булл. Но есть одно доказательство того, что их забыли: знаменитый глоссатор Иоанн Андреас, умерший в 1384 году, замечает, что, по всей вероятности, эта секта получила свое имя от имени своего основателя.
Когда Петр Вальдо Лионский сделал попытку более мирным путем дать господство тем же идеям и когда его последователи образовали общину "Лионских Бедных", то их итальянские братья выразили готовность действовать сообща с новыми реформаторами. Правда, между учениями этих двух школ были некоторые различия, но они настолько незначительны, что обе школы слились, и Церковь предала их вместе анафеме. Весьма близко к арнольдистам и "Лионским Бедным" стояли Umiliati; это не были еретики в полном смысле слова; это были странствующие миряне, которые, к великому соблазну духовенства, проповедовали и исповедовали.[12]
Более серьезным и продолжительным по своим результатам было антисацердотальное направление, невольным основателем которого в середине XII века явился Петр Вальдо. Это был богатый лионский купец, без особого образования, но страстно желавший познать истины Священного Писания. Для этого он приказал перевести Новый Завет, извлечения из Библии и выдержки из "Творений отцов Церкви", известные под именем "Sentences". Он горячо принялся за их учение, выучил их наизусть и пришел к убеждению, что нигде в жизни не сохранилось апостольской чистоты, переданной нам в учении Иисуса Христа.
Увлеченный евангельским идеалом, он предложил жене сделать выбор между движимостью и недвижимостью; она предпочла второе; тогда он распродал все свое движимое имущество; поместил двух своих дочерей в аббатство Фонтевро, а деньги роздал бедным, которые умирали тогда от голода. Передают, что после этого он пошел просить кусок хлеба к одному из своих друзей, который обещал давать ему в течение всей его жизни все необходимое для удовлетворения насущных потребностей; но жена Вальдо, узнав об этом, обратилась с жалобой к архиепископу, и он приказал ему брать хлеб только у жены. Отныне он посвятил свою жизнь проповедованию Евангелия по улицам и дорогам; к нему стекалось множество подражателей обоего пола, которых он рассылал как миссионеров по соседним городам. Они входили в дома, возвещая Евангелие людям; они проповедовали в церквах, толковали Писание на площадях и всюду находили слушателей, тем более внимательных, что духовенство, как мы видели выше, давно уже забросило дело проповеди. Следуя обычаям времени, они вскоре присвоили себе особое одеяние; причем, подражая апостолам, обулись в сандалии, откуда и получили имя Insabbatati или Zaptati, т. е. "Обутые"; сами же себя они называли Li Poure de Lyod, т. e. "Лионские Бедные".[13]
Начав поучать народ Слову Божию и толковать правила религии, эти ревностные, но невежественные люди неизбежно должны были впадать в заблуждения, которые легко мог обличить любой богослов. С другой стороны, эти непризванные проповедники, призывая людей к покаянию и убеждая их стремиться к вечному спасению, понятно, не щадили пороков и преступлений духовенства.
Скоро стали подниматься жалобы против новых евангелистов; Иоанн Прекраснорукий, архиепископ Лионский, вызвал их к себе и запретил им проповедовать. Они ослушались и были отлучены от Церкви. Тогда Петр Вальдо обратился к Папе (по всей вероятности, к Александру III) с жалобой на архиепископа; Папа одобрил его обет нищеты и разрешил проповедовать, если местное духовенство не будет иметь ничего против этого; первое время эта оговорка соблюдалась, но вскоре о ней забыли.
"Бедные" не перестали выдвигать положения, все более и более опасные, и продолжали нападать на духовенство с возрастающей энергией. Тем не менее, с Церковью они не разрывали и в 1179 году были даже на Латеранском соборе, где предъявили свои толкования Священного Писания и ходатайствовали о разрешении им проповедовать. Присутствовавший при этом Готье Ман посмеялся над их невежеством и наивностью и с гордостью сказал, что ему было легко опровергнуть их положения, когда собор поручил ему исследовать их богословское учение. Он даже не чувствовал уважения к их святой нищете, к их подражанию апостолам и Христу.
Позднее они просили у Рима разрешения основать орден проповедников; но Луций III отказал, ссылаясь на их сандалии, на их монашеские мантии и на то, что в их странствующих группах были и женщины, и мужчины; а вскоре, рассерженный их упорством, он предал их анафеме на Веронском соборе 1184 года. Они не согласились отказаться от своей миссии и даже не считали себя отделившимися от Церкви. Несмотря на новое отлучение на Нарбоннском соборе, они в 1190 году согласились на публичный диспут в Нарбонне, причем третейским судьей был избран Раймон де Давентер.
Решение суда, конечно, было не в их пользу; но это собеседование крайне интересно, потому что из него видно, насколько к этому времени они удалились от учения Католической Церкви.
Диспут вращался около следующих шести пунктов: 1) они не оказывают повиновения Папе и прелатам; 2) все, не исключая и мирян, имеют право проповедовать; 3) согласно учению апостолов, Богу следует повиноваться более, чем человеку; 4) женщины могут проповедовать; 5) обедни, молитвы и милостыня на помин души не имеют никакого значения; некоторые из вальденсов, как говорят, отрицали при этом чистилище; 6) молитва, произнесенная в постели, комнате или конюшне, действительна не менее молитвы, произнесенной в церкви. Все это было, в сущности, не ересь, а восстание против духовенства; но из обличительного трактата, написанного тогда же по поручению Папы Луция III Аленом де д'Иль, Doctorом Universalis, мы узнаем, что вальденсы способны были доводить свои принципы до крайних пределов и что они принимали некоторые учения, отличные от учений Католической Церкви.
Вальденцы полагали, что следует повиноваться хорошим священникам, т. е. таким, которые ведут апостольскую жизнь, и что только эти безупречные священники имеют право вязать и разрешать грехи. Подобное учение наносило смертельный удар всему внутреннему строю Церкви. И действительно, если личные заслуги, а не посвящение давали право совершать таинства и благословлять, то это мог делать и всякий простой человек, ведущий примерный образ жизни; а так как вальденсы полагали, что все они живут безупречно, то, следовательно, все они, без исключения, могли отправлять все священнические обязанности. Далее отсюда вытекало, что богослужение и требы, совершаемые недостойными священниками, не имеют никакого значения; этот вывод французские вальденсы приняли после некоторого колебания, а итальянские – сразу, не задумываясь нал ним.
Учение, что исповедь перед мирянином так же действительна, как и исповедь перед священником, сильно подрывало значение таинства покаяния, хотя IV Латеранский собор не признавал еще, что исповедь должна быть даваема исключительно перед священнослужителем; даже сам Ален признает, что, в случае отсутствия священника, можно исповедоваться и перед мирянином. Затем вальденсы отрицали систему индульгенций как выдумку духовенства. Они признавали три существенных требования нравственности, которые являются отличительным признаком их секты: всякая ложь есть смертный грех; всякая клятва, даже и перед судом, запрещена; пролитие крови человеческой всегда недопустимо, даже на войне и по приговору суда. Последнее положение заключало в себе учение о непротивлении злу и умаляло опасность, которую вальденская ересь могла оказать на нравственную сторону общества. Значительно позднее, в 1217 году, один хорошо осведомленный современник утверждал, что главные четыре заблуждения вальденсов состояли в том, что они носили сандалии, подражая апостолам, запрещали клятву и человекоубийство и учили, что всякий член их секты, ввиду того что носил сандалии, мог, в случае надобности, совершать таинство Евхаристии.[14]
Все это было вызвано наивным и искренним желанием следовать словам Спасителя и сделать Евангелие действительным руководством в повседневной жизни. Но если бы эти принципы получили всеобщее признание, они довели бы Церковь до нищеты апостольских времен и уничтожили бы большинство различий между священнослужителями и мирянами. Сектанты были вдохновленные и истинные миссионеры; их ревность в поисках прозелитов была безгранична; они переходили из страны в страну, проповедуя свое учение и находя повсюду радушный прием; особенно сердечно относились к ним низшие классы, всегда готовые принять учение, которое сулило им освобождение от тирании порочного духовенства.
Передают, что один из главных вальденских апостолов носил с собой разное платье, появляясь то в виде сапожника, то в виде цирюльника, то в виде крестьянина; возможно, что целью этих переодеваний было желание обмануть преследователей, но, с другой стороны, этот рассказ дает нам указание на то, среди каких классов общества проповедовали преимущественно вальденсы.
Число "Лионских Бедных" росло невероятно быстро по всей Европе; Церковь начала серьезно беспокоиться – и не без основания, так как, по свидетельству одного древнего вальденского документа, во время Вальдо или в эпоху, следовавшую непосредственно за ним, на вальденских соборах в среднем собиралось до 700 человек.
В 1194 году, т. е. вскоре после нарбоннского собеседования, Альфонсом II Арагонским был дан сигнал к преследованию еретиков; опубликованный им по этому поводу эдикт интересен как первый (если не считать Кларендонских постановлений) пример в современном обществе издания светской властью закона против еретиков. Вальденсы и все другие, осужденные Церковью, еретики были признаны государственными врагами, и им было предписано покинуть владения короля не позднее другого дня после Дня Всех Святых. Всякий, кто даст им приют, кто накормит их и будет слушать их проповедь, будет судим по обвинению в государственной измене, а имущество его будет конфисковано. Всем священникам было приказано читать этот указ в церквах по воскресным дням, а всем чиновникам – следить за его исполнением. Первый встречный мог безнаказанно ограбить еретика, не выехавшего через три дня после назначенного срока; всякое насилие и беззаконие в отношении его, кроме увечья и убийства, будет рассматриваться не как преступление, а как поступок, сделанный в интересах короля.
Жестокость этих постановлений, ставивших еретика вне закона, осуждавших его, не выслушав его объяснений, и без суда отдававших его на волю первого встречного, была через три года еще более увеличена сыном Альфонса, Петром II.
На национальном соборе в Жероне в 1197 году он подтвердил указ своего отца, дополнив его костром для упорствующих еретиков. Если же какой-либо знатный сеньор отказывался изгнать из пределов своего владения этих врагов Церкви, то было приказано чиновникам и всему населению епархии, без всякой ответственности за причиненные убытки, схватить его в его феодальном замке.
Всякий, кто откажется принять участие в этом походе, будет подвергнут штрафу в двадцать золотых монет. Наконец, все чиновники обязаны были через неделю явиться к епископу или его наместнику и принести присягу в том, что будут строго исполнять новый закон.
Характер этого закона показывает, в каком духе Церковь и государство готовились выступить против умственного движения эпохи. Как бы ни были безобидны вальденсы, на них смотрели как на очень опасных врагов, как на людей, которых следует преследовать без всякой жалости. На юге Франции они были уничтожены одновременно с альбигойцами, хотя все отлично знали, что эти секты ничего общего между собой не имели. В актах инквизиции постоянно говорится "ересь и вальдесианизм", причем под ересью подразумевается катаризм, как ересь по преимуществу. Да и сами вальденсы считали катаров еретиками, на которых надо действовать словом убеждения, хотя преследования, которым они подвергались вместе с ними, заставляли их иногда объединяться.
В секте, распространенной на огромном пространстве, от Арагонии до Чехии, и состоявшей преимущественно из людей бедных и неграмотных, неизбежно должно было появиться различие в учении и во внутреннем строе, и самостоятельное развитие отдельных общин не могло идти одинаково всюду. Работы Дикгофа, Герцога и особенно Монте показали нам, что первые вальденсы отнюдь не были протестантами, в современном смысле слова, и что многие из них, несмотря на преследование, продолжали считать себя членами Римской Церкви, хотя в то же время неустанно указывали на ее недостатки, что приводило их сначала к расколу, а затем к ереси. У других же дух возмущения проявлялся гораздо быстрее, и вот почему нам, в пределах нашей работы, невозможно дать точную и полную картину учения вальденсов, которое так резко изменялось в пространстве времени и места.
В XIII веке, например, один инквизитор, хорошо знакомый с учением вальденсов, редактируя наказ для испытания их в вере, допускает, что они не верят, что Святые Дары суть тело и кровь Христовы; и действительно, в 1332 году мы узнаем, что так смотрели на Евхаристию савойские вальденсы. Но к этому же самому времени относится свидетельство Бернара Ги, что вальденсы верили в пресуществление; и Монте, на основании изучения их сочинений, доказал, что они, действительно, лишь позднее изменили свое мнение по этому вопросу.
Инквизитор, сжегший в 1392 году на костре вальденсов Кельна, говорит, что они отрицали пресуществление, но при этом добавляли, что если бы это чудо было возможно, то оно не совершилось бы в руках недостойного священника. Ту же неустойчивость мы видим в их учениях о чистилище, о предстательстве святых, о призывании Святой Девы и т. д.
Бывший отличительной чертой этой секты при возникновении ее антисацердотальный характер, по мере ее дальнейшего развития, естественно, привел ее к отрицанию всех посредников, ставимых Церковью между Богом и человеком, хотя, впрочем, развитие этого учения не было одинаково у всех вальденсов. Так, сожженные в 1212 году в Страсбурге вальденсы отрицали всякое различие между духовным и мирянином; а ломбардийские общины в то же время избирали себе посредников, частью пожизненных, частью временных. Французские и ломбардские вальденсы признавали в эту эпоху, что таинство Евхаристии может быть совершаемо только священником, получившим посвящение; они расходились лишь в вопросе, необходимо ли при совершении этого таинства, чтобы священник был чист от смертного греха. Бернар Ги упоминает три иерархические степени у вальденсов – диакон, священник и епископ, Монте в одной рукописи 1404 года отыскал даже вальденский чин посвящения, а когда в 1467 году образовалась Община Чешских Братьев, то они обратились к вальденскому епископу Стефану с просьбой посвятить им первых епископов. Однако антисацердотальная тенденция стала настолько сильна, что различие между лицом духовным и светским в значительной степени сгладилось и "власть ключей" была совершенно отвергнута.
В 1400 году Нобла Лейкцон заявляет, что со времени св. Сильвестра все Папы, кардиналы, епископы и аббаты не были в состоянии отпустить ни одного смертного греха, так как власть прощать имеет один только Бог; а раз признавали непосредственное общение души человека с Богом, то все индульгенции и так называемые дела благочестия уничтожались одним ударом. Вальденсы признавали, что вера без дел мертва, но добрые дела, говорили они, суть благочестие, раскаяние, любовь к ближнему и справедливость, а не хождение по святым местам, не механическое совершение обрядов, не сооружение церквей и не почитание святых.[15]
Таким образом, вальденская система церковной организации была очень проста и стремилась к тому, чтобы стать еще более простой. Различие между светскими и духовными лицами было доведено до минимума. Мирянин мог исповедовать, крестить и проповедовать; в некоторых общинах в Великий четверг каждый глава семьи причащал своих домашних, освящая для этого хлеб и вино и сам раздавая их. Было, впрочем, и у них правильно организованное духовенство, члены которого, известные под именем "Совершенные", или Majorales, поучали верующих и обращали неверующих.
Они отрекались от всякой собственности и расставались со своими женами; некоторые из них с юных лет сохраняли самое строгое целомудрие.
Эти священники обходили земли, исповедуя верных и привлекая новых последователей; жили они на добровольные подаяния трудящегося народа. Вальденсы Померании верили, что каждые семь лет двое из их священников возносились к вратам рая, где научались Божественной мудрости. "Совершенные" резко отличались от мирян тем, что последним разрешалось, уступая перед обстоятельствами, давать присягу, тогда как первые должны были скорее умереть, чем преступить правило, запрещающее клясться. Инквизиторы, жалуясь на то, что еретики очень ловко и хитро отражали их вопросы, признавали, что при этом они всегда думали более о спасении своих родственников и друзей, чем о самих себе.
Имея своей задачей восстановление евангельской простоты, религиозное учение вальденсов должно было, прежде всего, быть нравственным. Один несчастный на суде инквизиции в Тулузе на вопрос, чему его учили наставники, ответил: "Никогда не делать и не говорить ничего дурного; не делать другому, чего не хочешь себе; не лгать и не клясться". Учение, правда, простое, но которое оставляет мало желать в практической жизни. Подобный же ответ был дан целестинскому монаху Петру в 1394 году, когда он действовал среди владельцев Померании.
Гонимая Церковь почти всегда сохраняет свою чистоту, и люди, которые в течение долгих и мрачных веков были вынуждены тайно и под вечным страхом костра распространять истинноевангельское, по их мнению, учение, не могли запятнать свою высокую и святую миссию низкими пороками, в которых обвиняли их некоторые фанатики. И действительно, все преследователи, отдающие должное вальденсам, всегда признавали, что их внешний образ жизни достоин похвалы, и многие из них отмечали, насколько безупречная жизнь еретиков была выше жизни развратного католического духовенства.
Один инквизитор, близко знакомый с вальденсами, описывает их в следующих выражениях: "Эти еретики отличаются нравами и языком, ибо они скромны и воздержны в речах. Они не проявляют суетности в одежде, которая всегда проста и чиста. Они никогда не пускаются в торговлю, боясь, что им придется обманывать и нарушать свое слово; они предпочитают жить личным трудом, как простые рабочие. Учителя их чеботари. Они не копят богатств, довольствуясь необходимым.
Они умеренны и в пище, и в питье. Они не посещают ни кабаков, ни балов, ни других каких-либо мест развлечения. Они умеют сдерживать свой гнев. Всегда найдете вы их за работой; а так как они то учат, то учатся – у них остается мало времени на молитву. Их можно еще узнать по ясности и скромности их выражений; они избегают в разговоре шуток, пересудов, неприличных выражений, лжи и божбы. Они даже не говорят vere или certe, считая это равносильным клятве".
Таково официальное свидетельство, и ввиду его мы можем спокойно отвергнуть те россказни, которые умышленно распространялись среди простого народа, чтобы возбудить его ненависть к вальденсам. Их обвиняли в грязных половых сношениях, тогда как в этом отношении им можно сделать один только упрек, что они, подражая первым христианам, доводили аскетизм до крайности.
Вальденсы признавали, что половые сношения, даже между супругами, законны только в том случае, если имеется в виду продолжение рода. Один инквизитор открыто заявляет, что он не верит возводимым на вальденсов обвинениям в страшной распущенности, так как ему ни разу не удалось получить на этот счет ни одного свидетельства, достойного веры. Ничего подобного не находим мы и в судебных процессах против еретиков, пока инквизиторы Пьемонта и Прованса в XIV и XV веках не нашли выгодным для себя вымучивать пытками у своих несчастных жертв признания в чудовищных пороках.[16] Их упрекали еще в том, что они лицемерно скрывали свои верования, исправно посещая обедни и бывая на исповеди; но это вполне извинительно для людей, которых постоянно гнали, на которых устраивались облавы и которые, по крайней мере в первое время, не могли другим путем получить причастия, признаваемого ими необходимым для получения вечного спасения. Смеялись над их скромной жизнью; и действительно, это были крестьяне, работники и бедные люди, которых все презирали и которыми Церковь интересовалась только тогда, когда нужно было потянуть с них денег, если они были католиками, или отправить их на костер, если они были еретиками.
Но главным преступлением вальденсов были их благоговейная любовь к Священному Писанию и ревность в обращении прозелитов. Пассауский инквизитор сообщает нам, что у них был полный перевод Библии на простонародный язык, который Церковь тщетно старалась уничтожить и который они изучали с невероятным усердием. Этот инквизитор лично видел одного крестьянина, который знал наизусть всю Книгу Иова; многие из вальденсов знали наизусть Евангелие, и, несмотря на всю простоту, они были опасными противниками на диспутах. А об их ревности в обращении других в свою секту тот же инквизитор рассказывает, что один вальденс в холодную зимнюю ночь переплыл Ипс в надежде совратить одного католика. Мужчины и женщины, молодые и старые, все без устали учили и учились. После долгого трудового дня они целые ночи проводили за умственными занятиями; они не боялись проникать в больницы и утешать прокаженных; ученик, через десять дней учения, уже сам искал себе учеников.
"Заучивайте, – говорили они, – по одному слову в день; в конце года вы будете знать триста слов и достигнете своей цели". Несомненно, если был когда-либо народ, боящийся Бога, то это были эти несчастные, гонимые и Церковью, и государством, которые постоянно повторяли: "Св. Павел сказал: не лги", "св. Иоаков сказал: не клянись", "св. Петр сказал: не плати злом за зло, а добром за зло". Нобла Лейкцон в этом отношении не добавляет ничего к показаниям инквизиторов, говоря, что вальденсы шли на смерть исключительно за свою любовь к Иисусу Христу и за ревностное исполнение заповедей Бога.
Вполне понятно, что, при всеобщей нравственной распущенности средних веков, на аскетизм смотрели как на проявление ереси. В 1220 году одно духовное лицо из Шпейера, вступившее впоследствии в строгий францисканский орден, было присуждено к сожжению как еретик за то только, что его проповедь побудила нескольких женщин отказаться от своих украшений и начать вести скромную жизнь; своим спасением он был обязан заступничеству Конрада, впоследствии епископа в Гильдесгейме.[17] Как глубоко верили вальденсы в правоту своего учения, видно из того, что тысячи из них с радостью шли в тюрьму, на пытки и на костер, упорно отказываясь вернуться в лоно Церкви, которую они считали удалившейся от истины. В моих разысканиях я наткнулся на такой случай: в 1320 году одна женщина была приговорена к ужасному наказанию как еретичка за то только, что она отказалась принять присягу; на все вопросы, касающиеся догматов веры, она отвечала как истинная католичка; но когда ей предложили спокойную жизнь при условии, что она присягнет на Евангелии, она отказалась принять на свою душу грех и предпочла взойти на костер.
Различные антисацердотальные секты довольно сильно отличались одна от другой; но в сравнении с теми, которые мы рассмотрели, остальные имеют очень мало значения и мало известны.
Passagii или Circumcisi были жидовствующие христиане, которые стремились освободиться от римского владычества под сенью Ветхого Завета и отрицали божественность Иисуса Христа. Joseppini известны еще менее; по-видимому, они проповедовали крайний аскетизм и полное половое воздержание. Siscidentes были, вероятно, тождественны с вальденсами, от которых они отличались лишь способом совершения Евхаристии. Ordibarii или Ortibenses, последователи Ортлиба Страсбургского, с успехом проповедовавшего в 1216 году, были также очень близки к вальденсам, но в то же время разделяли заблуждения того учения, о котором мы будем говорить ниже. Runcarii, по-видимому, занимали среднее положение между "Лионскими Бедными" и альбигойцами или манихеями; существование подобной секты было почти необходимо для того, чтобы создать звено между двумя главными ересями, последователи которых имели общие интересы и одинаково преследовались.
Молинье в своем ученом труде ("Мет. de l'Acad. de Toulouse", 1888), подвергнув критическому анализу все наши сведения о Passagii, пришел к заключению, что они представляли секту катаров.
Катар на костре.
Глава III Катары
Религиозные движения, о которых мы только что говорили, были естественным результатом стремления возвратить Церкви простоту апостольских времен. Но отличительной чертой религиозного настроения этой эпохи было то, что самая горячая ненависть к Риму была основана на веровании, которое едва ли можно назвать христианским; это смешанное учение распространялось так быстро и сохранялось так упорно, несмотря на все принимаемые против него меры, что одно время оно угрожало даже самому существованию католицизма.
Быть может, объяснение этого факта надо искать в том обаянии, которое производит дуализм – антагонизм вечных начал добра и зла – на умы тех, кто считает существование зла несовместимым с верховным владычеством бесконечно доброго и бесконечно могущественного Бога. Когда же к дуалистическому учению прибавляется учение о переселении душ, содержащее в себе и награды, и наказания за земную жизнь человека, то легко прийти к убеждению, что найдено удовлетворительное оправдание людских страданий; и понятно, что в эпоху, когда страдания эти были почти общим уделом, как это было в XI и XII веках, люди были склонны объяснять учением дуализма происхождение зла. Но эти соображения не выясняют еще, почему манихеизм катаров, патаренов или альбигойцев не остался только умозрительной школьной теорией, но сделался верой, до такой степени возбуждавшей слепой фанатизм, что верующие не отступали ни перед какой жертвой для распространения своего учения и спокойно всходили на пылающий костер.
Широко распространенное и глубоко вкоренившееся убеждение, что христианство стало суетным благодаря своему сацердотализму, что оно удалилось от своего прообраза, что оно должно погибнуть, уступив место новой религии, может в значительной степени объяснить то бескорыстное рвение, которое вызвал неодуализм среди людей бедных и неграмотных.
Из всех ересей, с которыми приходилось бороться Церкви первых веков, ни одна не возбуждала столько опасений и такого к себе отвращения, как манихеизм. Манес так искусно соединил древнеперсидский дуализм не только с христианством, но и с гностицизмом и буддизмом, что его учение нашло себе последователей как в высших, так и в низших классах, как среди образованных людей, так и среди простых работников.
Церковь инстинктивно почувствовала, что перед ней выступает новый и чрезвычайно опасный враг, и, как только она получила возможность располагать поддержкой государства, она беспощадно начала преследовать манихеизм. Среди многочисленных указов императоров – и христиан, и язычников, – указов, направленных к подавлению свободы мысли, наиболее суровыми и жестокими были указы против манихеев. Преследование достигло своей цели, и после долгой борьбы в пределах империи были подавлены все внешние проявления манихеизма, но втайне это учение продолжало существовать даже и на западе империи. На востоке манихеизм также отодвинулся к границам империи, но все же продолжал сохраняться не только во внутренних провинциях, но и в самом Константинополе. Отказавшись от почитания Манеса, манихеи признали своими руководителями двух других из своих ученых – Павла и Иоанна Самосатского, из которых первый дал еретикам свое имя – павликиане. Во время царствования императора Констанция, в 653 году, некто Константин разработал это учение, и оно удержалось, несмотря на ужасные преследования, встречаемые с тем же героизмом, который проявляли позднее манихеи Запада.
Оттесненные за границы империи, в земли сарацин, затем опять передвинувшиеся к границам империи, павликиане некоторое время жили независимо в горах Армении и, никому неизвестные, вели войны против Византии.
В VIII и IX веках Лев Исаврянин, Михаил Куропалат, Лев Армянин и императрица-регентша Феодора тщетно старались их уничтожить; во второй половине X века Иоанн Цимисхий проявил веротерпимость и переселил огромное число их во Фракию, где они быстро размножались и показали себя одинаково способными как к мирным занятиям, так и к бранному делу. В 1115 году Алексей Комнен проводил лето в Филиппополе и вел богословские диспуты с еретиками, из которых многие, по словам его дочери, обратились в истинную религию. Почти непосредственно за переселением манихеев в Европу при Цимисхии мы встречаем на Западе новые следы ереси – доказательство того, что дух прозелитизма не ослаб у них с веками.
В своих основных положениях учение павликиан было тождественно с учением альбигойцев.
Простой дуализм, или маздеизм, рассматривает вселенную как произведение творческих сил Ормузда и Аримана, причем каждый из них старается парализовать действия другого, откуда и в жизни и в природе происходит бесконечная борьба между добром и злом. Это учение объясняет причину существования зла и в то же время призывает людей прийти на помощь Ормузду, поддерживая его дело добрыми словами, добрыми помышлениями и добрыми делами.
Под влиянием гностических умозрений Манес изменил это учение, отождествив добро с духом, а зло с материей; несомненно, это положение более тонкое и более философское, но оно неизбежно вело к пессимизму и крайностям аскетизма, так как душа могла выполнить свое назначение только при условии подавления и умерщвления плоти. Таким образом, в учении павликиан мы находим два равносильных начала: Бог и Сатана, из которых первый был творцом мира невидимого, духовного и вечного, а второй – мира видимого, вещественного и тленного. Иегова Ветхого Завета – это Сатана, а пророки и патриархи – его темные слуги, и поэтому надо отвергнуть все книги Ветхого Завета.
Новый Завет является истинным Священным Писанием, но Христос не был человеком; это был призрак-фантом. Сын Бога, Он только, по-видимому, родился от Девы Марии, но в действительности сошел с неба, чтобы разрушить культ Сатаны. Переселение душ обеспечивает награду добрым и наказание злым. Таинства признавались не имеющими никакого значения, а священники и отцы – простыми наставниками. Таковы известные нам основные положения учения павликиан; тождество их с основными положениями учения катаров настолько очевидно, что мы не можем согласиться со Шмидтом, который выводит катаров из болгарских монастырей. Другое неопровержимое доказательство связи между катарами и манихеями представляет священное одеяние "Совершенных" у катаров: оно несомненно заимствовано у маздеев, у которых Kosti и Sadere были существенными частями одежды верующих.[18] Те из катаров, которые носили священные одежды, были известны у инквизиторов под именем haereticus indutus или vestitus и считались посвященными во все тайны еретического учения.[19]
Но катаризм был верованием чисто антисацердотальным. Он отрицал весь церковный строй как нечто бесполезное; в глазах его Римская Церковь была синагогой Сатаны, спасение в которой было немыслимо. Исходя из этого, он отрицал таинства, обедни, предстательство Девы Марии и святых, чистилище, мощи, иконы, кресты, святую воду, индульгенции и вообще все то, что, по словам священников, обеспечивало верным вечное спасение; равным образом катары осуждали десятинный налог и приношения, которые делали для духовенства прибыльным делом присвоенную ими себе заботу о спасении душ. Считая себя Церковью Христовой, катары полагали, что они имеют право вязать и разрешать, данное Иисусом Христом его ученикам; consolamentum, или духовное крещение, смывало все грехи, но молитва не имела никакой силы, если грешник продолжал грешить.
Священное Писание катары переводили на народный язык, но в молитвах они сохранили язык латинский, и поэтому для большинства верующих молитвы были непонятны. Для отправления их крайне простого богослужения у них было особое посвященное духовенство; но быстрый рост общин и их ревность в обращении других в свою секту создали в скором времени необходимость в правильной организации и в иерархии.
Катары называли себя просто "христианами"; над ними стояли избираемые из "Совершенных" епископ, Filins Major, Filins Minor и диакон. Всякое духовное лицо трех высших степеней имело при себе диакона, который помогал ему и в случае надобности заменял его; обязанности всех их были почти одинаковы; впрочем, главной обязанностью Filii было посещать членов Церкви и наставлять их в вере. Filius Major избирался конгрегацией, а повышение его в сан епископа происходило, когда открывалась вакансия; посвящение совершалось через наложение рук, или consolamentum, которое заменяло крещение и было необходимым обрядом при вступлении в Церковь.
Так как учение, что таинства были недействительны, если совершались руками, оскверненными грехом, вызывало среди верных немало беспокойств, то часто consolamentum делалось два или три раза. Обыкновенно, но не повсеместно, признавали, что духовное лицо низшего сана не могло посвящать в высший сан, и поэтому во многих городах было по два епископа, чтобы, в случае смерти одного, не было надобности прибегать для посвящения ему преемника к помощи Filius Major.
Ритуал катаров был суровым в своей простоте. Католическая евхаристия была заменена у них благословением хлеба, происходившим ежедневно за столом. Старейший из присутствовавших брал хлеб и вино, а остальные в это время читали молитву Господню; затем старейший со словами: "Благодать Господа нашего Иисуса Христа да будет со всеми нами", преломлял хлеб и раздавал его присутствовавшим. Этот освященный хлеб пользовался особым уважением среди массы катаров, которые в большинстве были лишь верующими, credentes, и не были еще, как "Совершенные", всецело присоединены к Церкви. Часто они по целым годам сохраняли кусок освященного хлеба и время от времени съедали по крошке его.
Перед едой и питьем катары всегда произносили молитву; если на трапезе присутствовал "Совершенный", то восседавшие, перед тем как прикоснуться к пище или к питью, говорили benedicite, на что "Совершенный" отвечал: "Diaus vos benesiga".
Ежемесячно происходила церемония исповеди, на которой присутствовали все верующие общины. Consolamentum, или cossolament, которое соединяло душу верующего со Святым Духом и, как христианское крещение, очищало от всякого греха, совершалось торжественно. Оно состояло в наложении рук и могло быть исполнено кем-либо из Совершенных, даже и женщиной, лишь бы лицо, совершающее его, не находилось в состоянии смертного греха; для выполнения обряда требовалось сослужение двух лиц. Этот способ принятия в Церковь назывался инквизиторами hereticatio; обыкновенно, за исключением тех, кто желал вступить в число служителей Церкви, к этому обряду прибегали лишь перед смертью; весьма возможно, что это обусловливалось боязнью преследований; но часто верующий, credens, присоединялся посредством обряда la covenansa, обязуясь принять соnsolamentum перед смертью; это обязательство должно было быть выполнено даже и в том случае, если умирающий был не в состоянии говорить и не мог отвечать на вопросы. Сам по себе обряд был несложен, но ему обыкновенно предшествовал продолжительный пост. Священнодействующий спрашивал вступающего: "Брат, желаешь ли ты принять нашу веру?" После многих коленопреклонений и благословений неофит отвечал: "Моли Бога! обо мне, грешном, чтобы привел Он меня к благому концу и сделал из меня доброго христианина". На это священнослужитель отвечал: "Да услышит Господь Бог моление наше, и да соделает Он из тебя доброго христианина, и да приведет тебя ко благому концу. Отдаешь ли ты себя Богу и Евангелию?" Если от вступающего следовал утвердительный ответ, то его снова спрашивали: "Обещаешься ли ты, что отныне ты не будешь вкушать ни мяса, ни яиц, ни сыру, ничего животного, кроме водного и растительного; что не будешь говорить неправду, не будешь клясться, не будешь вести развратной жизни, не пойдешь один, если будешь иметь возможность найти спутника; что не отречешься от веры из боязни воды, огня или другого какого-либо наказания?" Если неофит давал требуемые от него обеты, то присутствовавшие склоняли колени, а священнодействующий накладывал ему на голову Евангелие и читал первую главу от Иоанна: "В начале бе Слово" и т. д., после этого он облекал его в священные одежды, и все присутствующие давали друг другу лобзание мира: мужчины целовались между собой, а женщины прикасались к локтю.
Эта церемония, при которой неофит давал обет вести чистую и безупречную жизнь, считалась символом отречения от Духа Зла и возвращения души к Богу. Если вступающий находился в браке, то требовалось обязательное согласие обоих супругов. Когда hereticatio совершалась на смертном одре, то обыкновенно она сопровождалась обрядом endura, или privatio. Священнодействующий спрашивал вступающего, желает ли он быть исповедником или мучеником; если он избирал последнее, то на уста ему накладывали подушку или салфетку (германские катары называли ее Untertuch) и в это время читали над ним известные молитвы. Если он выражал желание сделаться исповедником, то он три дня должен был провести без пищи, получая лишь немного воды для утоления жажды. Если он выздоравливал, то становился "Совершенным".
Среди катаров было распространено самоубийство, и нередко, чтобы лишить себя жизни, прибегали к обряду endura. Мучение, претерпеваемое перед смертью, освобождало, по мнению катаров, от мук загробного мира, и добровольное лишение себя жизни голодом, ядом, истолченным стеклом или открытием вен не было редкостью среди катаров; а родственники умирающего, со своей стороны, обыкновенно старались еще ускорить его конец, полагая, что этим они исполняют свой долг по отношению к нему.
Обряд сектантов, известный под именем melioramentum и называемый инквизиторами veneratio, имел в глазах последних большое значение, так как служил для них доказательством принадлежности к ереси. Когда верующий, credens, подходил к своему духовному лицу или прощался с ним, он трижды преклонял перед ним колени, говоря: "Benedicite", на что священнослужитель отвечал: "Diaus vos benesiga". Этим со стороны верующего выражалось уважение к Святому Духу, который, как думали, пребывал на священнослужителе; об этом обряде часто упоминается в судебных процессах, так как он служил несомненным подтверждением виновности тех, кто совершал его.[20] Эти обряды, равно как наставления, даваемые при hereticatio, свидетельствуют о том, как сильна была у катаров тенденция аскетизма; и это было неизбежным последствием дуализма, лежавшего в основе их учения. Так как все вещественное было создано Сатаной и было поэтому злом, то дух вел против него постоянную борьбу, и катары в своих молитвах просили Бога не щадить их тела, рожденного в грехе, но быть милостивым к их душе, заключенной в телесной оболочке, как в тюрьме ("No aias merce de la earn nada de corruptio, mais aias merce de l'esperit pausat en career"). Отсюда вытекало требование избегать всего, что вело за собой воспроизведение животной жизни.
Чтобы подавлять плотские желания, катары три дня в неделю ели только хлеб и воду, исключая те случаи, когда они были в пути; кроме того, в году у них было три поста по сорок дней каждый. Браки также были запрещены, и лишь немногие еретики разрешали брак между девственными молодыми людьми и девственными девушками при условии, что они прекратят половые сношения после рождения первого ребенка. Более снисходительные дуалисты, безусловно запрещая брак для "Совершенных", разрешали его простым верующим, но среди более строгих телесный брак заменялся духовным единением души с Богом, совершавшимся через обряд consolamentum. Катары были убеждены, что половое, сношение было первородным грехом Адама и Евы, запрещенным плодом, посредством которого Сатана продолжает сохранять свою власть над людьми.
В показаниях перед судом тулузской инквизиции в 1310 году об одном из наставников ереси было сказано, что он ни за какие блага мира не коснется женщины; в другом деле одна женщина показала, что ее отец, после того как над ним была совершена hereticatio, запретил ей прикасаться к нему, и она не нарушала этого запрещения даже у его смертного одра. Аскетизм катаров доходил до того, что им было запрещено употреблять в пищу все животного происхождения – мясо, яйца и молоко; исключение делалось только для рыбы.[21] Осуждение брака, запрещение мяса и возбранение клятвы были главными внешними признаками, на которых основывались при привлечении к суду инквизиции.
В 1229 году два видных тосканских катара, Петр и Андрей, публично, в присутствии Папы Григория IX, отреклись от своих заблуждений; через два дня они торжественно засвидетельствовали искренность своего обращения, вкусив мяса перед собранием епископов, что и отмечено в официальном протоколе.
Поделиться книгой: