Замес

ЗАМЕС

Бертон был невысок, смугл и черноволос. Одевался он в безукоризненно подогнанные по фигуре костюмы, а густые черные кудри и аккуратную бородку содержал всегда в идеальном порядке. Что занимался он криминальным бизнесом — так это скорее не он такой, жизнь такая. Будь у него возможностей побольше да образование получше, он давно бы влился в стройные ряды руководителей высшего звена в какой-нибудь транспланетарной корпорации, такой, чтоб с офисами на Луне, Марсе, Церере и Ганимеде. Ну а так приходилось держать пару-тройку полузатопленных кварталов на окраине Балтимора. Под его руководством трудилось целое предприятие из дюжины помощников, пары сотен уличных бандюг и разбойников и целой россыпи варщиков, курьеров, грязных копов, торговцев оружием и взломщиков личных данных. Ну и где-то, может, с тысячу профессиональных терпил — торчков, шлюх, мелких хулиганов, незарегистрированных детей и прочих одноразовых персонажей — смотрели на Бертона снизу вверх, как он на Луну: икона богатства и власти на том краю непреодолимой пропасти. Природное явление.

Бертону выпало родиться в неудачное время в неудачном месте — в городе греха и порока, в эпоху, когда в общественном сознании люди делились на тех, кто живет на выделяемый правительством базовый доход, и тех, у кого есть настоящая профессия и собственные деньги. Начать жизнь как он, с незарегистрированного рождения, и дотянуться до ощутимой власти, серьезного статуса — достижение громадное, хоть и невидимое. Всех этих мужчин и женщин, эту его собственность, тот факт, что он сумел подняться с самого дна, никого ни в коем случае не вдохновлял, а лишь еще больше утверждал его силу, его невероятные способности, лепил из него настоящий миф, легенду о чайке, что добралась до луны. Сам Бертон об этом никогда не задумывался, но раз вышло у него, значит, ничего невозможного в этом нет. Если у кого-то нет его, Бертона, решимости, жестокости и удачи, он вполне заслуживает дерьма, в котором живет. А если этот кто-то выходит за рамки, то какое тут может быть сочувствие.

— Он… что? — переспросил Бертон.

— Грохнул его, — ответил Эстра, глядя в стол.

В закусочной говорили, ели, звенели вилками, создавали белый шум, звуковую завесу для разговора.

— Грохнул. Его.

— Ну. Остин как раз плел, что с деньгами порядок, только ему пару дней нужно. И договорить не успел, а Тимми хвать свою ублюдскую самопальную волыну и…

Эстра рукой изобразил выстрел и тут же пожал плечами. Жест вышел одновременно и агрессивным, и виноватым. Бертон откинулся на спинку и глянул на Эриха. Во взгляде явно читалось: «твой щенок нассал мне на ковер».

Эрих привел Тимми, поручился за него, то есть и за косяки теперь отвечал. А косяк, похоже, вышел нешуточный. Эрих наклонился вперед и облокотился на здоровую руку, пытаясь скрыть страх за наигранной небрежностью. Больная, левая, размером подошла бы максимум шестилетнему ребенку, и вся была жутко скрючена. Эриха много били в детстве, так и изуродовали. Этим обстоятельством он с Бертоном не поделился, да и сейчас упоминать не собирался, но оно вносило весомые корректировки в жизненные расчеты Эриха. Как и Тимми.

— Он же не просто так, — сказал Эрих.

— Не просто так? — спросил Бертон и с наигранным терпением приподнял брови. — А как?

В животе Эриха завязался узел. Больная рука сжалась в крохотный кулачок. Острый металл во взгляде Бертона мигом напомнил Эриху, что не он один умеет лепить поддельные идентификационные записи. Не он один может состряпать липовый профиль ДНК. Не он один способен делать для Бертона подобную работу. Что он — расходник. Именно это Бертон и хотел донести.

— Не знаю, — сказал Эрих. — Но с Тимми я знаком сколько себя помню. Он никогда и ничего не делает просто так.

— Нуу, — Бертон умудрился растянуть один слог на два. — Раз сколько себя помнишь, тогда, похоже, все в порядке.

— Понимаешь, раз он так сделал, то по любому _зачем-то_.

Эстра почесал руку и нахмурился, чтобы облегчение от того, что Бертон перенес внимание с него на Эриха, не так бросалось в глаза.

— Я его в кладовке запер.

Бертон встал и оттолкнул стул задней стороной коленей. Официантка старалась не замечать, как они втроем проходят через зал и исчезают в дверях с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» — Бертон, за ним Эстра, последним хромает Эрих. Она даже стол начала убирать, только убедившись, что они точно ушли.

Кладовка могла вызвать приступ клаустрофобии и без всех этих полок и ящиков, делающих ее еще теснее. На боках кремовых биоразлагаемых коробок красовались зеленые наклейки, где указывалось содержимое и данные с дешевых одноразовых датчиков, детекторов гниения и целостности конструкции. Посреди крохотного пустого пространства стоял стол из ДСП. За ним сидел Тимми, сверху на него светила диодная лампа, и тени от бровей скрывали его глаза. Он едва ли дожил до середины своего второго десятка, но рыжеватые волосы надо лбом уже вовсю редели. Был он крепкий, высокий, а его способность долго сидеть без движения нервировала. Он поднял глаза на троих вошедших и улыбнулся равно и другу детства, и профессиональному бандиту, которому доставил столько хлопот, и тонкому, с иголочки одетому мужчине, от которого сейчас зависело в его жизни все.

— Здрасьте, — поздоровался Тимми со всеми разом.

Эрих двинулся было к столу, собираясь сесть, но посмотрел на неподвижных Эстру и Бертона и вернулся на место. Тимми, если и заметил, промолчал.

— Говорят, ты Остина убил, — сказал Бертон.

— Ага, — ответил Тимми. Пустая улыбка ничуть не изменилась.

Бертон отодвинул стул напротив Тимми, сел. Эстра и Эрих очень старались не смотреть ни друг на друга, ни на Бертона. Тимми, объект всеобщего внимания, с самым дружелюбным видом ждал, что же дальше.

— Не потрудишься растолковать, с чего бы это? — спросил Бертон.

— Ты сам так сказал, — ответил Тимми.

— Мужик торчал мне денег. Я говорил выбить из него чего получится. Это было твое тестовое задание, юноша. Чтоб понимать, каков ты в деле. Ну а теперь объясни, какая связь между моими словами и тем, что ты учудил?

— Я выбил чего получилось, — ответил Тимми. Никакого страха ни в голосе, ни в выражении лица, отчего Бертону казалось, что он говорит с идиотом. — Денег у парня взять не вышло бы. У него ни гроша не было. Если б было хоть что-то, он бы давно тебе отнес. Всей пользы от него — напомнить остальным, что платить надо вовремя. Пришлось обойтись этим.

— Правда?

— Ага.

— Ты уверен… ты точно знаешь, что моих денег у Остина не было?

— Не хотелось бы подвергать сомнению решение человека, который, для начала, ему их дал, — ответил Тимми, — но у парня в жизни не было ни бакса, который бы он не снюхал, не проторчал, не пробухал.

— И ты, значит, все хорошенько обдумал и пришел к выводу, что будет разумно и правильно превратить этот мимолетный визит из сбора долгов в убийство?

Тимми чуть наклонил голову.

— Да не особо и обдумывал. Вода мокрая. Небо вверху. Остин полезнее мертвый, чем живой. Очевидно вроде.

Бертон замолчал. Эстра и Эрих смотрели в стороны. Бертон потер руки, шорох ладоней друг о друга прозвучал в тихой комнате очень громко. Тимми почесал ногу и сидел ни беспокойно, ни терпеливо. Эрих почувствовал, как вместе с тошнотой в нем растет уверенность, что его старый друг и защитник вот-вот умрет прямо у него на глазах. Чахлая ручонка сжималась и разжималась, Эрих пытался не сглотнуть. Еле заметную довольную улыбку Бертона видел лишь Тимми, но если ее и понял, не подал никакого вида.

— Подождешь здесь, юноша?

— Не вопрос, — ответил Тимми в спину выходящему за дверь Бертону.

В кафе начиналась обеденная сутолока. Люди заполняли кабинки и столики, в дверях толкался народ, хмурясь на посетителей, успевших занять место раньше, и на пустой стол, зарезервированный для Бертона и тех, кого он захочет видеть рядом. Только он сел на место, к нему, как к новому посетителю, вопросительно подняв брови, поспешила официантка. Он отмахнулся. Было в этом какое-то удовольствие — сидеть вот так, за пустым столом в окружении голодных мужчин и женщин. Своего рода послание — я могу забрать то, чего вы хотите, а могу оставить. Выбор за мной. Эрих и Эстра сели.

— Мальчишка-то, — сказал Бертон, намеренно растягивая слова, — охренеть сложный.

— Точно, — сказал Эстра.

— Он умеет работать, — сказал Эрих. — Будет стараться.

Бертон надолго замолчал. Мужчина в дверях со злостью указывал пальцем на стол Бертона и что-то требовал у официантки. Та схватила чужака за рукав и опустила его руку. Мужчина в гневе удалился. Бертон смотрел ему вслед. Раз не понимает, места здесь не получит.

— Эрих, я не думаю, что твоего приятеля получится освободить от испытательного срока. После такого-то. Пока нет.

Эрих кивнул, у него в глотке воевали друг с другом отчаянное желание говорить за Тимми и страх потерять шаткую благосклонность Бертона. Молчание нарушил Эстра.

— Ты собираешься ему еще работу дать?

В голосе слышалось тщательно, до последнего грамма взвешенное недоверие.

— Подходящую работу, — ответил Бертон. — По крайней мере, на данный момент подходящую. Говоришь, он за тобой присматривал в детстве?

— Присматривал.

— Ну вот пусть и присматривает. Тимми будет твоим личным телохранителем на новой работе. Будет беречь тебя от неприятностей. Заодно посмотрим, убережешь ли ты от неприятностей его самого. Надеюсь, выйдет хоть немного лучше, чем у Эса.

Бертон засмеялся. Через миг засмеялся и Эстра, правда, чуть кисловато. Эриха хватило только на вялую облегченную ухмылку.

— Я с ним поговорю, — сказал он. — Все сделаю.

— Давай.

Бертон улыбался. Эрих неловко поднялся, от благодарности и смущения кивая как птица. Бертон и Эстра смотрели, как он хромает обратно в кладовку. Эстра вздохнул.

— Не понимаю, чего ты нянчишься с этим уродцем, — сказал Бертону его лейтенант.

— Он нигде не замазан и клепает отличные документы, — ответил Бертон. — Хорошо, когда твое имя держит чистым кто-то, кого не отследить.

— Я не про этого уродца. Про того, в кладовке. С ним же реально что-то не в порядке.

— Мне кажется, из него выйдет толк.

— Какой?

— Вот именно, — сказал Бертон. — Так, ладно, выкладывай дальше. Что у нас вообще творится?

Эстра наморщил лоб, подался вперед, облокотился на стол. Парни устроили на побережье подпольные игры, а обычную долю занести забыли. В одном из борделей случилась вспышка антибиотик-резистентного сифилиса; самому младшему из мальчиков, пяти лет от роду, перекинулся на глаза. У северного соседа Бертона, земной ветви Лока Гриега, кто-то грабил нарколаборатории. Бертон слушал с полуприкрытыми глазами. По отдельности ничего значимого, но в целом выглядело, как первые тяжелые капли грядущей бури. Эстра понимал то же.

Обеденный пик спал, столы и кабинки заполнялись и освобождались — систола и диастола большого сердца города, а в голове Бертона крутилось сразу с дюжину разных мыслей. Эрих, Тимми и мертвый мелкий лоботряс не забылись, но занимали не сильно. Вот это и значило быть Бертоном: то, что маленькому человеку заполонило бы весь горизонт, для Бертона было лишь небольшой частью пейзажа. Он босс, он видит общую картину. Как сам Балтимор, Бертон пережил немало штормов.

* * *

Время не щадило город. Вся береговая линия лежала в руинах, спасти полузатопленные здания не позволяли сложности с правами, юрисдикцией и регламентом, и наступающее море просто забирало их себе. Движение «Город-аркология» набрало силу за десять-двадцать лет до появления технологий, способных воплотить в реальность идею настолько огромных устойчивых сооружений. После себя оно оставило сложенную из прогнивших надежд и строительных полимеров двадцатиэтажую стену семи миль в длину, тянущуюся от окружной дороги до озера Монтебелло. В проезжих частях скрывались электросети, от коих питались совместимые с ними машины. Воробьиный остров торчал среди волн подобно вдове, что все высматривает в море корабль, который едва ли уже вернется домой, а Федерал-Хилл, как император разоренной империи, хмурился на город поверх мелкой, грязной воды.

Везде, по всему городу, жилье было роскошью. Люди большими семьями жили в разваливающихся апартаментах, рассчитанных на вдвое меньшее количество народу. Мужчины и женщины, лишенные всякой возможности сбежать из тесноты своих комнат, тратили день за днем, уставившись в экраны терминалов, смотря новости, мыльные оперы и порно, жуя текстурированный протеин и обогащенный рис из базового пайка. Для большинства отношения с криминалом были не серьезнее нерешительной, легкой интрижки — подпольный пивовар варил слабое, бледное пиво; дети воровали соседское белье или ломали соседскую мебель; банда мусорщиков с крадеными инструментами обдирала металл с давно почившей городской инфраструктуры. Балтимор был городом, самым что ни на есть земным — маленьким, набитым людьми и скучным. Его граждане оказались зажаты между унылым прозябанием на базовый доход, классовыми и расовыми барьерами, отсутствием каких бы то ни было возможностей и свирепой конкуренцией за крайне скудные ресурсы, так что в итоге профессией и заработком обзавестись получалось у очень и очень немногих. Диктат регионального управления из Чикаго просачивался на улицы города медленно, а у местного руководства власти было хоть и поменьше, чем у правительства, но оно было ближе, и взаимное тяготение закона и беззакония нашло равновесную точку где-то к северу от Лэнсдауна.

Лидию время тоже не пощадило. Регистрация у нее была, но из действительно важного в жизни Лидии в официальные записи попало очень немногое. Например, имя (не Лидия) и адрес, по которому она не жила ни дня. Настоящим домом ей служили четыре комнаты на пятом этаже меньшей аркологии на самом берегу залива. Настоящая работа заключалась в отслеживании логистики на складах Льева, бертоновского лейтенанта. До этого она была его любовницей. А до того — его шлюхой, одной из целого стада. Кем была еще раньше — уже и не вспомнить. Когда она оставалась один на один с собой, а такое случалось нередко, она все твердила себе, как же ей все-таки повезло. У нее получилось слезть с базового, обзавестись на работе и влиятельными друзьями, и наставниками, встать на ключевой пост в весьма специфической структуре городской организованной преступности. Многим, очень многим повезло куда как меньше. Да, она постарела. Волосы подернулись сединой. В уголках глаз появились морщинки, на руках — первые неяркие старческие пятна. Она говорила себе, что все это — доказательства успеха. Слишком уж у многих ее друзей никогда не было ни единого подобного признака. И уже никогда не будет. Жизнь Лидии напоминала сшитое из жестокости и любви лоскутное одеяло, где лоскуты изрядно накладывались друг на друга.

Но она все равно занавешивала окна шелком теплых тонов и носила на запястьях и лодыжках серебряные колокольчики, какие были в моде у женщин куда моложе. Жизнь, вот такая, какая есть, была прекрасна.

Вечернее солнце висело над западными крышами, августовская жара делала воздух вязким. Лидия сидела на кухне и разогревала миску замороженного хумуса. Звякнула входная дверь, щелкнули и открылись замки. Вошел Тимми, мотнул, здороваясь, головой. Лидия подняла на него глаза, улыбнулась в ответ. Он пришел один, иначе и быть не могло. Когда они оставались вдвоем, рядом никому больше не было места. С той самой ночи, как умерла его мать.

— Ну, как прошло?

— Я типа все просрал, — ответил Тимми.

Сердце Лидии замерло, она старалась говорить спокойно и легко:

— Как так?

— Бертон сказал выбить из парня что получится. Я потом только понял, что речь шла о деньгах. Вот так. — Тимми прислонился к спинке дивана, сунул руки в карманы поглубже и пожал плечами. — Лажа вышла.

— Бертон разозлился?

Тимми отвернулся и опять пожал плечами. Когда он так делал, Лидия снова видела его маленьким мальчиком, ребенком, деткой. Она знала его мать, они работали вместе, и одна прикрывала другую, пока та прокручивала очередной фокус. Лидия была рядом с ней в подпольной клинике с истертым кафелем и холодными лампами, где Тимми появился на свет. Готовила ему суп в ночь, когда Льев впервые взял его в оборот, а пока он ел, плела байки про своего первого клиента и пыталась рассмешить. Они вместе выбирали музыку для поминок по его матери, и Лидия говорила тогда, что та как жила, так и умерла, и что он тут ни в чем не виноват. Хоть она никогда и ни от чего не могла его защитить, зато помогала выжить в мясорубке окружающего мира, а он взамен платил чем-то неосязаемым, неопределимым, но нужным, жизненно важным как игла для торчка.

— Сильно разозлился? — спросила она осторожно.

— Не то чтобы. Какое-то время буду прикрывать спину Эриху. Ему придется что-то там работать, и босс хочет, чтобы все прошло ровно. Так что тут все нормально.

— А ты? Ты-то как?

— Я? Да в порядке, — ответил Тимми. — Похоже, заразу какую-то подхватил. Грипп, что ли.

Лидия вышла из кухни, начисто забыв про еду, и положила руку ему на лоб. Холодный.

— Температуры нет, — сказала она.

— Да ерунда, — ответил он, стягивая рубашку через голову. — Потряхивает немного, да пару раз голова кружилась по дороге. Ничего серьезного.

— А с тем мужиком что случилось, ну, к кому тебя Бертон посылал?

— Застрелил.

— Насмерть?

Лидия пошла в спальню. Алый свет заката пробивался сквозь желтый шелк. У стены стоял древний платяной шкаф с потемневшей, изъеденной годами серебряной отделкой. Двуспальная кровать была из дешевой пены, точно на такой Лидия когда-то работала, простыни от времени стали тонкими, мягкими как попка младенца.

— Пальнул из дробовика в грудь, стоя где-то в метре. — Тимми пошел за ней. — В дырку можно было кулак засунуть. Так что да, скорее всего.

— Ты когда-нибудь человека убивал? — Она потянула платье вверх — бедра, талия, голова.

Тимми расстегнул ремень, нахмурился.

— Не знаю. Довольно сильно отметелил нескольких парней. Кто-то из них мог и не встать больше, но уж чего не знаю, того не знаю. В смысле, чтобы наверняка.

Лидия расстегнула лифчик, он соскользнул на дешевый ковер. Тимми стянул штаны, откинул их вместе с ботинками. Белья он не носил, эрегированный член болтался в воздухе, словно принадлежал кому-то другому. В лице не читалось и тени желания, одно лишь легкое огорчение.

— Тимми, — сказала Лидия, задирая бедра, — ты не заболел. Это травма.

— Думаешь? — Его по-настоящему удивила эта мысль. И позабавила. — А что, может быть. Хм.

Он стащил с нее трусы.

— Бедный Тимми, — прошептала она.

— Твою мать. — Он взгромоздился на нее сверху. — Так я в порядке. По крайней мере, не болею.

В сексе для Лидии было мало тайн. И она трахала, и ее трахало больше народу, чем она могла сосчитать, и от каждого она чему-то, да научилась. Иногда мерзкому. Иногда прекрасному. На глубоком, животном уровне секс она воспринимала некоей музыкой, неким языком. Он всегда что-то выражал. Любовь. Гнев, горечь или отчаяние. С помощью секса можно скорбеть, а можно отомстить. Он может стать оружием, кошмаром или утешением. Секс сам по себе бессмысленен, поэтому способен нести любой смысл.

Что, зачем и как они с Тимми делали друг с другом, никогда не обсуждалось. Ее ничего из этого не тяготило. Остальные могли сколько угодно считать извращением, когда взрослая женщина и выращенный ею мальчик доставляют друг другу удовольствие, эти люди просто не понимали, каково это — жить вот этой жизнью, выживать вот в этом мире. Тимми и Лидия — не любовники, и никогда ими не будут. Она не суррогатная мать, а он не дитя кровосмешения. Она Лидия, он Тимми. То, чем они занимались, отлично встраивалось в картину кривого, изломанного мира. У большинства и того не было.