Помоги проекту - поделись книгой:
В то утро я пришел на службу очень рано. Секретарши еще не было, и мне никто не мешал составить докладную послу.
Подписав ее, я задумался, почему таинственный посетитель, утверждавший, что он камердинер английского посла, явился к Енке. Но ведь вся Анкара знала, что Енке — зять Риббентропа. Вот в чем дело, скорее всего. Однако мне не пришлось долго ждать, чтобы выяснить истинную причину, хотя сомнения в искренности этого предложения сохранялись еще долго. Пока я ждал приезда посла, позвонил герр Енке и вызвал меня к себе. В отличие от меня, супруги Енке спали нормально.
Я сел с ними за стол. Енке явно горел желанием узнать о событиях минувшей ночи, хотя, конечно, ничего не говорил, пока в комнате находилась служанка. Она, казалось, целую вечность разносит кофе с булочками, а нам пришлось тем временем болтать о пустяках. Меня смешило нескрываемое нетерпение Енке. Это была своего рода месть за мою бессонную ночь. Когда служанка наконец-то ушла, я повернулся к фрау Енке.
Этот ваш странный тип сделал совершенно удивительное предложение.
— Знаю, — перебил меня Енке. — Я с ним перекинулся парой слов до вашего приезда. Я решил, что вам лучше всего иметь с ним дело. Мне в моем положении опасно ввязываться в подобные вещи. Его предложение несколько необычно, мягко говоря; вот для таких дел и требуются подающие надежды молодые атташе. На дипломатической службе, как вам известно, существуют только две идеальные должности: атташе и жена первого секретаря. Им можно то, что другим нельзя. Если, конечно, они не попадутся.
Все мы рассмеялись, а жена первого секретаря чокнулась со мной чашкой кофе. Потом я спросил у Енке:
— Значит, вы с ним разговаривали. Как вы думаете, почему он вышел на вас?
— Я с ним встречался, и он меня тоже знает, — пояснил Енке. — Лет шесть семь назад, до моего поступления на дипломатическую службу, он некоторое время работал в нашем доме. С тех пор я его не видел.
— Не помню, как его зовут, но в лицо я его узнал, когда он пришел сюда. Что ему нужно? Надо полагать, деньги?
— Ясное дело, подтвердил я. Конкретно он хочет двадцать тысяч фунтов стерлингов.
— Что-о?! — хором воскликнули супруги. Двадцать тысяч фунтов!
Я кивнул, но не успел раскрыть рот, как зазвонил телефон. Я просил приема у посла, как только он явится. Теперь он вызвал меня. Вместе с Енке.
В кабинет фон Папена мы вошли вдвоем. Это было большое помещение на втором этаже, просто и со вкусом обставленное, с красивыми картинами на стенах. За столом сидел седовласый красавец посол. Я ощутил пристальный взгляд его голубых глаз.
— Ну-с, господа, что вас привело ко мне?
— Прошлой ночью, начал я, — в доме герра Енке у меня была чрезвычайно интересная беседа с камердинером британского посла.
— С кем, с кем? переспросил фон Папен.
Я повторил и вручил ему докладную. Он надел очки и, пока читал, поглядывал на меня поверх них, что придавало его серьезному лицу проказливое выражение. Дочитав, он брезгливо отодвинул бумагу в дальний угол стола, словно не хотел иметь ничего общего с ее содержанием. Он встал, подошел к окну, раскрыл его и молча рассматривал местность вплоть до синих гор вдали. Наконец он повернулся к нам.
— А что за камердинеры служат в нашем посольстве?
Я удивленно взглянул на посла, затем на Енке. Оба молчали.
— Что нам делать, ваше превосходительство? — наконец спросил я.
— Не знаю. В любом случае запрошенная сумма слишком велика, чтобы я мог решить вопрос. Подготовьте донесение в Берлин и покажите мне лично. Тогда еще поговорим.
Я пошел к себе, Енке остался у посла. Когда через полчаса я вернулся, фон Папен был один. Я держал в руках черновик донесения.
— Вы понимаете, что за этим может стоять? — спросил посол.
— Да, ваше превосходительство, это вполне может быть ловушкой. Они подбросят нам кое-какие документы, возможно, даже подлинные, а дальше будут нас кормить небылицами. Даже если этот человек не обманывает и не подослан англичанами, может разразиться грандиозный скандал, если все это выйдет наружу.
— Какое впечатление он на вас произвел?
— Не особенно благоприятное, ваше превосходительство, хотя к концу разговора я готов был ему поверить. Мне он показался неразборчивым в средствах, а ненависть к англичанам, если она действительно есть, служит дополнительным мотивом, хотя на первом месте, конечно, жажда денег. Вряд ли это обычный мошенник. Конечно, это все лишь мое субъективное мнение.
— Что, по-вашему, сделали бы англичане, если бы кто-то из наших обратился к ним с подобным предложением?
— Думаю, они бы его приняли, ваше превосходительство. Во время войны ни одна страна не может отказаться от такой возможности. В мирное время, возможно, было бы разумно поступить по-джентельменски и предупредить английского посла, а не связываться с крадеными документами. Но когда идет война, ваше превосходительство…
Посол взял мой черновик и внимательно прочел. Потом взял зеленый карандаш никому другому в посольстве не разрешалось пользоваться зеленым цветом при подписании документов или открытии досье, внес несколько поправок, еще раз перечитал текст и подписал. После чего придвинул листок ко мне Теперь это был уже официальный документ.
Прочтите вслух, приказал он.
Я прочел:
«РЕЙХСМИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
МЫ ПОЛУЧИЛИ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОТ СЛУЖАЩЕГО БРИТАНСКОГО ПОСОЛЬСТВА, ПРЕДПОЛАГАЕМОГО КАМЕРДИНЕРА ПОСЛА. ПРЕДСТАВИТЬ ФОТОКОПИИ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНЫХ ДОКУМЕНТОВ. ЗА ПЕРВУЮ ПАРТИЮ ТРЕБУЮТ ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ НАЛИЧНЫМИ. СРОК 30 ОКТЯБРЯ ЗА КАЖДУЮ СЛЕДУЮЩУЮ КАТУШКУ ПЛЕНКИ ЗАПРАШИВАЮТ ПЯТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ФУНТОВ. ПРОСИМ СООБЩИТЬ, ПРИЕМЛЕМО ЛИ ТАКОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. ЕСЛИ ДА, ТО ДЕНЬГИ ДОЛЖЕН ДОСТАВИТЬ СПЕЦИАЛЬНЫЙ КУРЬЕР НЕ ПОЗДНЕЕ.40 ОКТЯБРЯ. КАМЕРДИНЕР НЕСКОЛЬКО ЛЕТ НАЗАД ЯКОБЫ РАБОТАЛ У ПЕРВОГО СЕКРЕТАРЯ. БОЛЬШЕ НАМ НИЧЕГО СУЩЕСТВЕННОГО НЕ ИЗВЕСТНО. ПАПЕН».
Донесение было немедленно зашифровано и передано по радио до полудня 27 октября. Через час оно лежало на столе у Риббентропа.
Нн 27-го, ни 28 октября ничего не произошло, и к вечеру я считал, что ответ министра, если он вообще придет, будет отрицательным. Уже не раз бывало, что предложения посла отвергались только потому, что исходили от него, в том числе и имевшие большое значение для страны. Отношения между рейхсминистром иностранных дел и предшественником Гитлера на посту канцлера Германии были крайне напряженными, и даже в лучшие времена и по самым простым вопросам очень трудно было добиться согласия Риббентропа[1]. В данных обстоятельствах мы были абсолютно уверены, что Берлин скажет «нет».
28 октября — канун турецкого национального праздника, и вся Анкара была иллюминирована.
29-го я почти забыл об ответе, который мы ожидали из Берлина. Если и вспоминал, то с полной уверенностью в отказе. Кроме того, в тот день некогда было заниматься чем бы то ни было, помимо дипломатических церемоний. Наряду с бесконечными хлопотами в связи с праздником и официальными мероприятиями, на которых полагалось присутствовать, это был еще день рождения Папена, поэтому утром в посольстве был прием, а вечером обед. У всех было по горло работы.
После утреннего приема в посольстве, где присутствовали дипломаты стран, не воевавших с Германией, и многочисленные турецкие друзья, дипломатический корпус в полном составе отправился на прием, который давал президент Турции в здании Национального собрания. На этом торжественном мероприятии присутствовали и враги, и друзья, но наши тактичные хозяева устроили так, чтобы враждующие лагеря не сталкивались между собой. Для этого туркам пришлось пускаться во все тяжкие. Во фраках и с наградами, возглавляемые послом, мы гуськом выстроились перед президентом. Сразу после выхода из зала приемов я чуть не натолкнулся на величественного пожилого джентльмена при всех регалиях. Я сразу не узнал его, но вскоре сообразил, что это британский посол, который во главе своих сотрудников направляется в зал, откуда еще не успели уйти все немцы.
Я немедленно отступил в сторону. Но пока я дошел до дверей, мне пришлось миновать длинный ряд английских дипломатов. Может быть, мне и показалось, но я ощущал на себе враждебные взгляды. Это был последний большой прием у турецкого президента, на котором присутствовали дипломатические представители третьего рейха. В следующем году в это время мы были интернированы, и немцы больше уже не стояли на пути англичан в Турции.
Днем на ипподроме состоялся военный парад. Дипломатические ложи были переполнены, но противники и тут оказались тактично разведенными по разным местам. Только немногие нейтралы могли свободно передвигаться.
Вообще существование дипломатов в Анкаре военного времени было довольно своеобразно. С одной стороны, приходилось придерживаться обычного церемониала и соблюдать дипломатическую вежливость в мире, терзаемом войной. С другой стороны, надо было демонстрировать и должную враждебность. Тем не менее дома я продолжал употреблять хорошее шотландское виски, а мои коллеги из вражеского лагеря по-прежнему пили хороший немецкий рейнвейн. Индийский порошок кэрри широко обменивался на венгерскую паприку через слуг-турок. Их нейтралитет обеспечивал удобство контактов с обеими сторонами.
Я не мог не думать об этих маленьких человеческих радостях, наблюдая внушительный военный спектакль, устроенный хозяевами для той и другой стороны. Враги сидели менее чем в пяти метрах от меня. Среди них я видел немало открытых, приятных лиц. Но лучше было не смотреть в ту сторону. Это не только не приветствовалось, но и могло породить ненужное смятение в душе. Они — враги, и этим все сказано.
После парада, вернувшись в посольство, я увидел записку, что посол желает немедленно видеть меня. Я направился в кабинет, и Папен безмолвно вручил мне расшифрованную депешу. Я прочел:
«ПОСЛУ ФОН ПАПЕНУ ЛИЧНО В РУКИ
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО.
ПРИНЯТЬ ПРЕДЛОЖЕНИЕ БРИТАНСКОГО КАМЕРДИНЕРА, СОБЛЮДАЯ ВСЕ МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ. СПЕЦИАЛЬНЫЙ КУРЬЕР ПРИБУДЕТ В АНКАРУ 30 ОКТЯБРЯ ДО ПОЛУДНЯ. ПОСЛЕ ПОЛУЧЕНИЯ ДОКУМЕНТОВ ДОЛОЖИТЬ НЕМЕДЛЕННО. РИББЕНТРОП».
Вопрос решен за нас.
30 октября ровно в три часа дня в моем кабинете зазвонил телефон. С бешено колотившимся сердцем я схватил трубку. Голос на другом конце звучал слабо и удаленно.
— Это Пьер. Bonjour, monsieur. Получили мои письма?
— Да.
— Увидимся вечером. Au revoir!
Раздались гудки. Я слышал щелчок в трубке. Секретарша удивленно смотрела на меня. Я буквально выхватил у нее трубку, когда она хотела ответить на звонок В ее глазах я прочел упрек. Она догадалась, что здесь какая-то тайна, которую ей не положено знать.
Я попросил приема у посла. Через пару минут его секретарша, фрейлейн Розе, позвонила, что он меня ждет. Я пошел немедленно.
— Только что звонил камердинер, ваше превосходительство. Я встречаюсь с ним в десять вечера.
Будьте с ним поосторожнее, мой мальчик, не дайте себя обмануть. Между нами, меня нисколько не волнует это дело. Прежде всего мы не может допустить никакого скандала. Я, конечно, приказываю вам действовать. Но вы должны иметь в виду, что если что-то пойдет не так, если, например, возникнет скандал, я не могу вас защитить и буду отрицать, что мне хоть что-нибудь известно о ваших действиях. Особо предупреждаю, что вы не должны говорить об этом никому, повторяю, никому. Никто не должен об этом знать, кроме тех, кому абсолютно необходимо. Помните, on n’est trahi que par les siens[2].
Я много размышлял над этим, ваше превосходительство, включая способ передачи денег. Я их не отдам, пока не удостоверюсь, что материалы настоящие. Откровенно говоря, ваше превосходительство, меня все это дело волнует не больше, чем вас. Я буду стараться и вполне понимаю, что в случае неприятностей отвечать буду я и только я. Но я уверен, что мы совершили бы ошибку, если бы отказались от этого предложения. Во время войны никто не может позволить себе такую роскошь. На той стороне не стали бы отказываться.
— Может, — согласился посол. — Откровенно говоря, я не уверен, что буду сильно жалеть в таком случае. Как бы там ни было, вот деньги. Пересчитайте их.
Герр фон Папен достал из ящика стола пухлую пачку банкнот и бросил ее мне через стол. Значит, курьер из Берлина прибыл вовремя. Меня потрясло такое количество бумажек по десять, двадцать и пятьдесят фунтов, оклеенных лентами. Неужели в Берлине не нашлось купюр покрупнее? Столько бумаги никакие карманы не выдержат. Более того, они выглядели подозрительно новыми. Похоже, лишь немногие успели побывать в обращении. Эта валюта мне почему-то не понравилась.
Посол, видимо, читал мои мысли.
— Что-то уж очень новенькие эти бумажки.
Я пожал плечами и принялся считать. Двадцать тысяч, все сходится. Все деньги я завернул в газету «Репюблик», лежавшую у посла на столе. Фон Папен проводил меня до двери.
— Помните, не устраивайте мне неприятностей — и себе тоже.
Замечательное пожелание, подумал я. К сожалению, ему не суждено было исполниться.
С ценным грузом в охапке я спустился в вестибюль и через сад прошел в свой кабинет. Там я запер деньги в сейф.
Позднее я вызвал свою секретаршу. Я понимал, что обижаю ее, но тут было не до тонкостей. Я не хотел допустить ни малейшей степени риска.
— Кстати, пожалуйста, отдайте второй ключ от сейфа. Я теперь сам буду работать с ним.
Она широко раскрыла глаза. Видно было, что она уязвлена.
— Вы мне больше не доверяете?
— Милая моя Шнурхен, тут дело не в том, доверяю я вам или нет. Просто могут произойти события, которые потребуют от меня иметь оба ключа. Поверьте, меньше всего мне хочется вас огорчать.
Она беспрекословно отдала ключ и удалилась с видом оскорбленной невинности. Я жалел, что пришлось так поступить, но при этом помнил слова фон Папена: on n’est trahi que par les siens. Рисковать я не мог. Через неделю, отправляясь в командировку в Берлин, я вернул ключ Шнурхен и больше не отбирал. Это было просто неизбежно. И никогда, ни при каких обстоятельствах, она меня не подвела.
Без десяти десять вечера я вернулся в посольство. Я задернул шторы в кабинете и выключил свет в холле, чтобы никто не мог увидеть моего посетителя снаружи.
В подвале посольства фотограф уже дежурил в лаборатории. Это был проверенный шифровальщик, который до войны работал профессиональным фотографом. Если камердинер действительно доставит пленку, ее нужно будет немедленно проявить. Я и сам был фотографом-любителем, но проявлять не умел. Поэтому на ранней стадии операции «Цицерон» я вынужден был прибегать к помощи специалиста, но, надеюсь, сумел не дать ему понять, в чем дело. Думаю, он догадывался, что обрабатывает важные документы, но откуда они берутся и что в них написано, не знал, во всяком случае, от меня.
Без двух минут десять я стоял, как было условлено, в конце посольского сада, возле сарая с инструментом. Ночь была совсем темная, хотя светили кое-какие звезды, и меня это весьма устраивало.
Было довольно холодно и совершенно тихо. Я даже слышал биение собственного сердца. Не прошло и минуты, как я увидел, что кто-то приближается ко мне. Я пытался хоть что-нибудь рассмотреть в темноте. Потом услышал его шепот:
— Это я, Пьер. Tout va bien?[3]
Мы молча прошли от сарая до здания посольства. Двигались быстро, и у него, видимо, было феноменальное зрение, потому что он ни разу не споткнулся в незнакомом месте, где было много ступенек. А может, это место ему знакомо? Никто не произнес ни слова.
Через темный холл мы прошли в мой кабинет. Когда я повернул выключатель, оба мы на мгновение были ослеплены.
Сейчас он совершенно не нервничал, в отличие от первой встречи. Видимо, он был в прекрасном настроении и полностью уверен в себе. Зато, должен признаться, нервничал я. Я вовсе не был уверен, чем это все может кончиться.
Он заговорил первым:
— Деньги есть?
Я кивнул.
Он опустил руку в карман пиджака и достал две катушки 36-миллиметровой пленки. Они лежали у него на ладони, но он спрятал руку, когда я потянулся к ним.
— Сначала деньги, — негромко произнес он.
Я подошел к сейфу и отпер его. Мне пришлось повозиться с цифровой комбинацией, видимо, из-за сильного волнения. Я стоял к нему спиной, что еще больше тревожило меня. Мне пришло в голову, что ему ничего не стоит ударить меня по затылку, схватить деньги и скрыться. В конце концов, в сейфе лежало двадцать тысяч фунтов, не говоря уже о других вещах, которые тоже представляли интерес для кого-то. Когда я наконец справился с замком и достал сверток, руки у меня слегка дрожали. Я рывком захлопнул тяжелую дверь, чуть не повторив ошибку Шнурхен, у которой при этом застрял большой палец.
Я обернулся. Он стоял на том же месте, не сводя глаз с неуклюжего пакета в моих руках. Лицо его выражало смесь любопытства и алчности.
Это был критический момент. Теперь я должен был сохранять твердость и не отдавать денег, пока не проверю, что же я покупаю. Развернув газету, я прошел к столу и начал пересчитывать деньги — громко и очень медленно. Он подошел ближе и считал вместе со мной, — я видел, как шевелятся его губы.
— …пятнадцать тысяч… двести пятьдесят… пятьсот… семьсот пятьдесят… шестнадцать тысяч…
И так до конца. Закончив считать, я снова завернул деньги в газету. Настал решающий момент.
— Давайте пленки, — сказал я, накрыв деньги левой рукой и протягивая правую. Он отдал обе катушки и протянул руку к деньгам.
— Пока еще нет, — отрезал я. — Вы получите их, когда я увижу, что это за пленки. Вам придется подождать здесь минут пятнадцать, пока я проявлю их. Все готово. Деньги здесь, вы их видели и пересчитали. Если не согласны, забирайте свои пленки. Идет?
— Вы чересчур подозрительны. Вам бы следовало больше доверять мне. Ладно. Я подожду.
Я испытал огромное облегчение. Значит, эго все-таки не жульничество. Впервые за все время у меня появилось ощущение, что все получится. Вид денег и нарочито медленное пересчитывание оказали нужное действие. Он уже видел себя владельцем огромного состояния и не хотел лишаться его из-за мелочного упрямства. Более того, я сообразил, что этими деньгами приобрел какую-то власть над ним. Очевидно, он доверял мне больше, чем я ему.
Он стоял неподвижно, пока я запирал деньги обратно в сейф. К этому времени я вполне овладел собой. Критический момент миновал.
— Сигарету? — Я раскрыл коробку, и он взял несколько штук.
— Этого мне хватит, пока вы не вернетесь, — вполне спокойно заметил он.
Камердинер сел и закурил. Я запер кабинет снаружи, потому что не хотел, чтобы ночной сторож случайно заглянул туда при обходе. Камердинер должен был слышать, как поворачивается ключ, но, к моему удивлению, не протестовал против того, что его запирают, словно заключенного. Потом с двумя катушками я поспешил в лабораторию, где ждал фотограф.
Он уже все приготовил. Проявитель был составлен и подогрет. Фотограф бросил обе пленки в проявочные бачки. Я попросил, чтобы он подробно объяснял мне все операции, потому что в дальнейшем намеревался проявлять сам. Это заняло гораздо больше времени, чем я рассчитывал.
— Можно курить? — поинтересовался я.
— Конечно, пока пленки в бачках.
Фотограф возился под красной лампой. Десять минут спустя он открыл первый бачок. Я сам вынул бобину и положил в промывочный бачок, а оттуда в фиксажный. Последовала вторая пленка.
Прошло еще несколько минут, которые мне показались вечностью. Наконец фотограф сказал:
— Первая, наверное, готова.
Он поднес конец пленки к просмотровому окошку.
Поделиться книгой: