Помоги проекту - поделись книгой:
Юрий Нагибин
НА ОЗЕРЕ ВЕЛИКОМ
От редакции
Дорогие ребята!
В этой книге собраны рассказы для детей писателя Юрия Нагибина. Наверно, с тобой или твоими друзьями тоже происходили истории, похожие на те, что тут описаны.
Возможно, ты встречал маленьких мечтателей вроде Саши из рассказа «Сны», — мечтателей, которым бывает очень обидно, когда им не верят.
Возможно, и ты, как герой рассказа «Кнут», был иногда несдержанным, а потом горько сожалел об этом.
Автор хотел, чтобы его рассказы помогли тебе лучше понять и вернее увидеть то, что тебя окружает.
Свой отзыв о книге присылай по адресу:
Папа, мама, собака и я
Свой дьявольский характер он обнаружил еще крошечным серым комочком с непомерно длинной, чуть ли не длиннее всего его тельца, чёрной шёлковой мордочкой и вислыми, до полу, ушами. И длинная морда, и тяжёлые уши, и короткие передние лапки обещали, что из него выйдет чистопородный спаниель, добрый утиный охотник. И хватка у него была замечательная: быстрая, как молния, и безошибочная. Мы только посмеивались, когда он, изловчившись, выхватывал из рук мамы гребёнку, моток шерсти или, стремительно подпрыгнув, снимал почти с носа папины очки, или, вскочив на кресло, длинным розовым языком слизывал с обеденного стола крошки еды, кусочки хлеба, а то и что-нибудь посущественнее.
Мы перестали смеяться, когда он утащил из кухни кило телятины — весь наш обед. Он бежал по коридору к выходной двери, телятина путалась у него между ног, он спотыкался и рычал. Пиршество происходило на пороге квартиры и длилось почти весь день, потому что кусок телятины был большой, а щенок маленький. И на весь день мы оказались закупоренными в квартире. Наши попытки отбить телятину ни к чему не привели, хотя в дело были пущены уговоры, брань, половая щётка и ремень. На слова, и нежные и гневные, он отвечал глубоким клокочущим рыком, не переставая жевать мясо и дробить кости молодыми зубами. Щётку он ощипал так, что она стала как бритая, ремень изорвал в клочья, и все мы, укушенные кто в руку, кто в ногу, оказывали друг другу первую помощь.
Поздним вечером он покончил с телятиной, обнюхал порог, прорычал для верности ещё раз и, виляя куцым обрубком хвоста, попросился во двор.
С тех пор у щенка вошло в привычку создавать вокруг места своей еды запретную зону. Если он грыз кость, мимо него нельзя было пройти даже на почтительном расстоянии. Низкое грозное «Р-р-р!», стремительно переходящее в тонкий, высокий захлёб, и вслед за тем неотвратимая атака. Было полбеды, когда он выбирал для расправы с костью или коркой хлеба кухню, столовую или кабинет; куда хуже, если он располагался в коридоре: тогда мы были отрезаны от всего света. Часто, услышав знакомый рык, мы замолкали и, напрягая слух, пытались угадать место бедствия.
— Он на кухне! — радостно говорил папа.
Мама бледнела, затем взгляд её загорался торжеством:
— Он в кабинете!
Тогда бледнел папа.
— Нет, — говорил я, — он в коридоре!
И тут бледнели мы все трое — несчастье становилось общим.
Пока он охранял только еду, с этим можно было как-то мириться. Ведь и самый здоровенный мосол в конце концов перемалывался его острыми зубами, самая сухая и невкусная корка в конце концов уничтожалась. Но пришла настоящая беда, когда он стал охранять вещи. Он был вороват и таскал всё — от катушки ниток до платяной щётки, от карандаша до свежего номера журнала «Огонёк», от очков до калош. Всё украденное он считал своим и охранял с такой же яростью и упорством, как кость или хлеб. То и дело слышалось знакомое «Р-р-р!», и радость уходила из нашего дома.
Иногда, если украденная вещь была совсем дрянью — пуговицей, кнопкой, бритвенным лезвием или заколкой, — пса удавалось выманить из квартиры свежим куском мяса или обещанием прогулки без намордника. Украденный предмет убирался. Но у щенка была на редкость крепкая память. Возвращаясь домой, он с рыком кидался к тому месту, где оставил своё сокровище, и, не обнаружив его, кусал папу, маму или меня, никогда не ошибаясь в виновнике пропажи.
Однажды он счёл своим солнечный блик на полу столовой и весь день охранял его, продвигаясь вслед за ним наискось комнаты, от окна к буфету. Когда же блик исчез под буфетом, он ещё долго лежал, уткнув нос в пыльную, тёмную щель и недовольно рыча. Но, к счастью, мы обедали на кухне и за исчезновение блика не отвечали.
С каждым днём он наглел всё больше. Он выхватывал вещи прямо из наших рук. Если же нечего было стащить, он объявлял своим пылесос, диван, дверь, помойное ведро, газовую плиту со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Избавление пришло случайно.
Однажды, защищая от посягательства щенка свой завтрак, исчерпав все угрозы, окрики, брань, просьбы и мольбы, мама в смятении зарычала совсем так, как это делал он сам:
— Р-р-р!..
И — о чудо! — щенок поджал хвост и, кося чёрным, в красноватом ободе глазом, робким, крадущимся шагом отошёл к дивану. Когда он опять приблизился к столу, мама зарычала снова — и снова он испуганно и униженно отполз прочь.
Наша домашняя жизнь наладилась.
— Р-р-р! — рычит мама у швейной машинки, охраняя свои катушки, шпульки, мотки шерсти, пуговицы, кусочки материи.
— Р-р-р! — рычу я за письменным столом, чтоб уберечь от внезапного нападения листы рукописи, вечную ручку, резинку и карандаши.
— Р-р-р! — слышится из передней — это рычит вернувшийся с работы папа: ведь ему надо успеть снять и спрятать калоши, перчатки и шарф.
Так мы и живём — рыча…
Пятерки и единицы
Путешествуя по Германии, мы, группа московских туристов, побывали в средней школе одного очень молодого, очень нового города неподалёку от Берлина. Этот город так молод, что в нём нет ни одного старого здания под красной черепичной крышей, ни одной островерхой кирхи, вонзающейся в небо, как игла, ни ратуши с круглыми часами, гулко выбивающими часы и получасья. Этот город похож на нашу улицу Горького или на район Песчаной, где высокие, одного роста, дома тянутся вдоль широких, длинных улиц, обсаженных деревьями.
Под стать городу молода была и школа. Она пахла масляной краской, свежим деревом и ещё чем-то острым и бодрящим, чем всегда пахнут новостройки. Молоды и её учителя, даже самому директору не больше двадцати пяти лет. Школьное помещение с просторными, светлыми классами, с двумя физкультурными залами, с широкими коридорами, уставленными аквариумами и клетками с певчими птицами, так красиво и нарядно, что всем нам, людям уже пожилым, захотелось опять поступить в школу.
Но, конечно, самым лучшим в этой школе были дети. Весёлые и шумные, как все дети мира, и при этом очень вежливые и подтянутые, как далеко не все дети мира.
С нами была учительница одной из московских школ, круглолицая и седоволосая Анна Сергеевна. Она отлично владела немецким языком, и вскоре у неё завязался с ребятами живой, дружеский разговор.
— А вот скажите, ребята, кто из вас учится на одни пятёрки? — спросила Анна Сергеевна.
Ребята замялись, словно этот простой вопрос поставил их в затруднительное положение. А затем вразнобой закричали:
— Курт! Курт Бордин!.. У него больше всех пятёрок!..
— Где этот мальчик? — спросила Анна Сергеевна. — Нам бы хотелось с ним познакомиться.
Пёстрая стайка ребят зашевелилась, раздалась и вытолкнула вперёд рослого крепыша в коротких замшевых штанах, с голыми, поцарапанными коленками. Верно, Курт Бордин был очень скромен: на его курносом, веснушчатом лице не отразилось никакого удовольствия от того, что он оказался в центре внимания. Он хмуровато глянул на Анну Сергеевну и шмыгнул своим курносым носом. Анна Сергеевна немного растерялась, — верно, она иначе представляла себе образ круглого отличника.
— Ты правда пятёрочник, Курт? — спросила она.
Курт шумно вздохнул и ничего не ответил.
— Курт замечательно работает головой, — заметил какой-то мальчик в больших роговых очках.
— В особенности на футбольном поле, — добавил другой.
Отличник, скромник и к тому же спортсмен, Курт сразу вырос в наших глазах.
— Слушай, Курт, — растроганно произнесла Анна Сергеевна, — московские пионеры, ученики четвёртого «В», просили меня вручить этот значок самому лучшему ученику. — Анна Сергеевна достала из портфеля плоскую коробочку и бережно вынула оттуда новенький красный пионерский значок. — Тот, кто носит этот значок, Курт, должен быть всегда и во всём хорошим человеком. — Близоруко прищурившись, Анна Сергеевна приколола значок к клетчатой рубашке Курта.
Тот недоверчиво покосился на значок, потом на Анну Сергеевну и, ничего не сказав, отошёл за спины товарищей.
— Ну, а двоечники у вас есть? — улыбаясь, спросила Анна Сергеевна.
— О, много! — весело отозвался мальчик в роговых очках. — У нас и на единицы учатся. Вот Бербель — у неё по всем предметам единицы.
И другие ребята закричали:
— Бербель!.. Бербель Крафт!..
И девочка, которая учится на одни единицы, вышла вперёд и поздоровалась с нами, слегка присев, как это делают все немецкие девочки. На нас смотрело открыто и ясно худенькое милое лицо с большими задумчивыми тёмными глазами.
— Как же ты так, Бербель?.. — пробормотала Анна Сергеевна, отчего-то смутившись.
— У нас многие хорошо учатся, — просто сказала Бербель. — Вот у Георга тоже все единицы.
— У меня двойка по пению и рисованию, — возразил мальчик в роговых очках.
И тут только открылась нам ужасная наша ошибка. В Германии отметки ставятся не так, как в наших школах, а наоборот: высшая отметка — единица, низшая — пятёрка. Самое печальное — у нас не было второго пионерского значка. Круглое лицо Анны Сергеевны так покраснело, что даже седые волосы подсветились красным. Из неловкого положения нас вывел… Курт.
Растолкав товарищей, он вышел вперёд и протянул Бербель значок.
— На… возьми… — сказал он хрипло.
— Нет, Курт, — ответила Бербель, — пусть значок останется у тебя. И ты докажешь московским пионерам, что это не ошибка. А если тебе будет очень трудно, Курт, мы тебе поможем. Правда, ребята?..
Сны
Дима и Саша возвращались из школы вместе. В школу они ходили тоже вместе. Вместе играли во дворе, вместе завтракали, обедали и ужинали. Они жили в одной квартире, их матери преподавали в одном и том же институте, и поручены мальчики были заботам одной и той же бабушки — Диминой бабушки. Им не оставалось ничего иного, как дружить, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении. Дима был третьеклассником и пионером, Саша первый год ходил в школу и мог лишь мечтать о пионерском галстуке. Саше льстила дружба с третьеклассником. Дима был бы не прочь покровительствовать младшему, если б не Сашин несносный язык.
Вот и сейчас, едва они вышли из дверей школы, как Саша произнёс восторженным голосом:
— Смотри! Правда они похожи на новорождённых цыплят?
— Кто? — сухо спросил Дима, хотя отлично понял, к чему относится Сашино восклицание.
Из-за чугунной ограды школьного сада клён выбросил в переулок длинные ветви с ярко-жёлтыми листьями. Было начало ноября, листья с деревьев давно облетели, только клён сохранял свой последний золотистый наряд.
— Ничего не похожи, — угрюмо сказал Дима. — Цыплята круглые, а листья зубчатые.
— Правда! — с лёгкостью согласился Саша. — Они больше похожи на руки с растопыренными пальцами. Смотри, — засмеялся он, — вот эти руки давно не умывались! — и показал на слипшиеся в ком чёрные, сопревшие листья.
Дима ничего не ответил. Его раздражала манера Саши говорить всякие неожиданные и, как ему казалось, бессмысленные вещи. Самое обидное — что эти нелепости нередко нравились взрослым. Так, вчера мама рассказывала отцу, что на праздники к ним приедет её двоюродная сестра Вероника.
— Вероника? — задумчиво повторил находившийся при этом Саша. — Красивое имя — Вероника. Будто белая птица пролетела над озером.
А когда Саша ушёл к себе, отец заметил:
— Занятный товарищ!..
— Ломается, — ревниво сказал Дима, но в глубине души он чувствовал, что Саша не ломается: недаром он сам никогда не запоминал своих словечек.
Но оттого Диме лишь сильнее хотелось показать всем, что Саша вовсе не занятный, а самый пустой человек, выдумщик и кривляка.
— А вон тот дядька, — послышался опять голос Саши, — сейчас полетит на своих усах.
Дима поднял голову и увидел на крыше двухэтажного дома пожилого мужчину с огромными и разлётистыми рыжими усами. Мужчина командовал отрядом подростков, укреплявших под карнизом гирлянду разноцветных ламп. Его роскошные усы раздувались по ветру, и впрямь можно было поверить, что он вот-вот полетит.
«Я бы сам мог это придумать, если б увидел его раньше», — с досадой подумал Дима. Он огляделся. Тихий арбатский переулок готовился к близкому празднику. Дворник в белом фартуке красил парадную дверь; две женщины, пожилая и молодая, приколачивали к стене лозунг, написанный мелом на кумачовом полотнище; в конце переулка тянули транспарант на крышу семиэтажного дома. Лёгкая, тут же подавленная улыбка тронула Димины губы. Искоса взглянув на Сашу, он сказал:
— Папа обещал взять меня на демонстрацию!.. Мы пойдём, как двое мужчин!..
В ответ послышался глубокий вздох. Сашин папа работал метеорологом в Арктике, и вот уже второй год, как Саша слышал своего папу только по радио. Да и то он никогда не узнавал папин голос. Быть может, потому, что по радио папа говорил так, будто обращался не к Саше, а ко всем мальчикам Москвы.
— Папа купит мне флажок, — самодовольно сказал Дима. — И наша колонна пойдёт ближе всех к Мавзолею.
— Счастливый ты!.. — снова вздохнул Саша.
Ему стало грустно. А грустить Саша не любил. Он любил радоваться и удивляться жизни. Вот и сейчас он окинул взглядом знакомый переулок в надежде найти что-нибудь такое, чему бы он мог обрадоваться.
— Знаешь, мне вчера приснился смешной сон, — медленно, словно припоминая, начал Саша, и на лице его вновь появилась улыбка. — Будто плыву я на корабле по синему-синему морю, и вдруг над кораблём — стая летающих рыб, золотых, серебряных, красных… Понимаешь, машут себе плавниками, как крылышками, и летают над кораблём. Я схватил удочку, закинул её в небо, будто в воду, и стал ловить. Много уже наловил, как вдруг крючок зацепился за мачту. Я дёрнул — и сразу проснулся. Смешно, правда?..
— Смешно… — серьёзно подтвердил Дима, а сам думал о том, почему ему всю ночь снились два скучных бассейна из задачника по арифметике: серая вода лениво переливалась из одного бассейна в другой. Вдруг он пристально взглянул на Сашу. — А море было очень синее? — спросил он со странным выражением.
— Синее-пресинее, вот как небо сейчас! — подтвердил Саша.
— Рыбы золотые, серебряные… Какие ещё?
— Красные, розовые…
— А серо-буро-малиновых в крапинку не было?
— Не было…
— То-то и оно, что не было! — злорадно сказал Дима. — Ничего не было: и рыб не было, и моря не было, и сна не было.
Поделиться книгой: