Пой песню, поэт, Пой. Ситец неба такой Голубой. Море тоже рокочет Песнь. Их было 26. 26 их было, 26. Их могилы пескам Не занесть. Не забудет никто Их расстрел На 207-ой Версте. Там за морем гуляет Туман. Видишь, встал из песка Шаумян. Над пустыней костлявый Стук. Вон еще 50 Рук Вылезают, стирая Плеснь. 26 их было, 26. Кто с прострелом в груди, Кто в боку, Говорят: «Нам пора в Баку — Мы посмотрим, Пока есть туман, Как живет Азербайджан». . . . . . . . . . . . . Ночь, как дыню, Катит луну. Море в берег Струит волну. Вот в такую же ночь И туман Расстрелял их Отряд англичан. Коммунизм — Знамя всех свобод. Ураганом вскипел Народ. На империю встали В ряд И крестьянин И пролетарьят. Там, в России, Дворянский бич Был наш строгий отец Ильич. А на Востоке Здесь Их было 26. Все помнят, конечно, Тот, 18-ый, несчастный Год. Тогда буржуа Всех стран Обстреливали Азербайджан. Тяжел был Коммуне Удар. Не вынес сей край И пал, Но жутче всем было Весть Услышать Про 26. В пески, что как плавленый Воск, Свезли их За Красноводск, И кто саблей, Кто пулей в бок — Всех сложили на желтый Песок. 26 их было, 26. Их могилы пескам Не занесть. Не забудет никто Их расстрел На 207-ой Версте. Там за морем гуляет Туман. Видишь, встал из песка Шаумян. Над пустыней костлявый Стук. Вон еще 50 Рук Вылезают, стирая Плеснь. 26 их было, 26. . . . . . . Ночь как будто сегодня Бледней. Над Баку 26 теней. Теней этих 26. О них наша боль И песнь. То не ветер шумит, Не туман. Слышишь, как говорит Шаумян: «Джапаридзе! Иль я ослеп? Посмотри: У рабочих хлеб. Нефть как черная Кровь земли. Паровозы кругом... Корабли... И во все корабли, В поезда Вбита красная наша Звезда». Джапаридзе в ответ: «Да, есть. Это очень приятная Весть. Значит, крепко рабочий Класс Держит в цепких руках Кавказ. Ночь, как дыню, Катит луну. Море в берег Струит волну. Вот в такую же ночь И туман Расстрелял нас Отряд англичан». Коммунизм — Знамя всех свобод. Ураганом вскипел Народ. На империю встали В ряд И крестьянин И пролетарьят. Там, в России, Дворянский бич Был наш строгий отец Ильич. А на Востоке, Здесь, 26 их было, 26. . . . . . . Свет небес все синей И синей. Молкнет говор Дорогих теней. Кто в висок прострелен, А кто в грудь. К Ахч-Куйме Их обратный путь... Пой, поэт, песню, Пой, Ситец неба такой Голубой. Море тоже рокочет Песнь — 26 их было, 26. Сентябрь 1924
Баку
Письмо к женщине
Вы помните, Вы всё, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали мне. Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел — Катиться дальше, вниз. Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был, как лошадь загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком. Не знали вы, Что я в сплошном дыму, В разворочённом бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму — Куда несет нас рок событий. Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстояньи. Когда кипит морская гладь, Корабль в плачевном состояньи. Земля — корабль! Но кто-то вдруг За новой жизнью, новой славой В прямую гущу бурь и вьюг Ее направил величаво. Ну кто ж из нас на палубе большой Не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, Кто крепким в качке оставался. Тогда и я Под дикий шум, Незрело знающий работу, Спустился в корабельный трюм, Чтоб не смотреть людскую рвоту. Тот трюм был — Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб, не страдая ни о ком, Себя сгубить В угаре пьяном. Любимая! Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах. Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В разворочённом бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несет нас рок событий... . . . . . . Теперь года прошли, Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по-иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому! Сегодня я В ударе нежных чувств. Я вспомнил вашу грустную усталость. И вот теперь Я сообщить вам мчусь, Каков я был И что со мною сталось! Любимая! Сказать приятно мне: Я избежал паденья с кручи. Теперь в советской стороне Я самый яростный попутчик. Я стал не тем, Кем был тогда. Не мучил бы я вас, Как это было раньше. За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ламанша. Простите мне... Я знаю: вы не та — Живете вы С серьезным, умным мужем; Что не нужна вам наша маета, И сам я вам Ни капельки не нужен. Живите так, Как вас ведет звезда, Под кущей обновленной сени. С приветствием, Вас помнящий всегда Знакомый ваш Сергей Есенин. 1924
Письмо от матери
Чего же мне Еще теперь придумать, О чем теперь Еще мне написать? Передо мной На столике угрюмом Лежит письмо, Что мне прислала мать. Она мне пишет: «Если можешь ты, То приезжай, голубчик, К нам на святки. Купи мне шаль, Отцу купи порты, У нас в дому Большие недостатки. Мне страх не нравится, Что ты поэт, Что ты сдружился С славою плохою. Гораздо лучше б С малых лет Ходил ты в поле за сохою. Стара я стала И совсем плоха, Но если б дома Был ты изначала, То у меня Была б теперь сноха И на ноге Внучонка я качала. Но ты детей По свету растерял, Свою жену Легко отдал другому, И без семьи, без дружбы, Без причал Ты с головой Ушел в кабацкий омут. Любимый сын мой, Что с тобой? Ты был так кроток, Был ты так смиренен. И говорили все наперебой: Какой счастливый Александр Есенин! В тебе надежды наши Не сбылись, И на душе С того больней и горьше, Что у отца Была напрасной мысль, Чтоб за стихи Ты денег брал побольше. Хоть сколько б ты Ни брал, Ты не пошлешь их в дом, И потому так горько Речи льются, Что знаю я На опыте твоем: Поэтам деньги не даются. Мне страх не нравится, Что ты поэт, Что ты сдружился С славою плохою. Гораздо лучше б С малых лет Ходил ты в поле за сохою. Теперь сплошная грусть, Живем мы, как во тьме. У нас нет лошади. Но если б был ты в доме, То было б все, И при твоем уме — Пост председателя В волисполкоме. Тогда б жилось смелей, Никто б нас не тянул, И ты б не знал Ненужную усталость. Я б заставляла Прясть Твою жену, А ты как сын Покоил нашу старость». . . . . . . Я комкаю письмо, Я погружаюсь в жуть. Ужель нет выхода В моем пути заветном? Но все, что думаю, Я после расскажу. Я расскажу В письме ответном... 1924
Ответ
Старушка милая, Живи, как ты живешь. Я нежно чувствую Твою любовь и память. Но только ты Ни капли не поймешь — Чем я живу И чем я в мире занят. Теперь у вас зима, И лунными ночами, Я знаю, ты Помыслишь не одна, Как будто кто Черемуху качает И осыпает Снегом у окна. Родимая! Ну как заснуть в метель? В трубе так жалобно И так протяжно стонет. Захочешь лечь, Но видишь не постель, А узкий гроб И — что тебя хоронят. Как будто тысяча Гнусавейших дьячков, Поет она плакидой — Сволочь-вьюга! И снег ложится Вроде пятачков, И нет за гробом Ни жены, ни друга! Я более всего Весну люблю. Люблю разлив Стремительным потоком, Где каждой щепке, Словно кораблю, Такой простор, Что не окинешь оком. Но ту весну, Которую люблю, Я революцией великой Называю! И лишь о ней Страдаю и скорблю, Ее одну Я жду и призываю! Но эта пакость — Хладная планета! Ее и в триста солнц Пока не растопить! Вот потому С больной душой поэта Пошел скандалить я, Озорничать и пить. Но время будет, Милая, родная! Она придет, желанная пора! Недаром мы Присели у орудий: Тот сел у пушки, Этот — у пера. Забудь про деньги ты, Забудь про все. Какая гибель?! Ты ли это, ты ли? Ведь не корова я, Не лошадь, не осел, Чтобы меня Из стойла выводили! Я выйду сам, Когда настанет срок, Когда пальнуть Придется по планете. И, воротясь, Тебе куплю платок, Ну, а отцу Куплю я штуки эти. Пока ж — идет метель. И тысячей дьячков Поет она плакидой — Сволочь-вьюга. И снег ложится Вроде пятачков, И нет за гробом Ни жены, ни друга. 1924 Стансы
Посвящается П. Чагину
Я о своем таланте Много знаю. Стихи — не очень трудные дела. Но более всего Любовь к родному краю Меня томила, Мучила и жгла. Стишок писнуть, Пожалуй, всякий может О девушке, о звездах, о луне... Но мне другое чувство Сердце гложет, Другие думы Давят череп мне. Хочу я быть певцом И гражданином, Чтоб каждому, Как гордость и пример, Был настоящим, А не сводным сыном В великих штатах СССР. Я из Москвы надолго убежал: С милицией я ладить Не в сноровке, За всякий мой пивной скандал Они меня держали В тигулевке. Благодарю за дружбу граждан сих, Но очень жестко Спать там на скамейке И пьяным голосом Читать какой-то стих О клеточной судьбе Несчастной канарейки. Я вам не кенар! Я поэт! И не чета каким-то там Демьянам. Пускай бываю иногда я пьяным, Зато в глазах моих Прозрений дивных свет. Я вижу все. И ясно понимаю, Что эра новая — Не фунт изюму нам, Что имя Ленина Шумит, как ветр по краю, Давая мыслям ход, Как мельничным крылам. Вертитесь, милые! Для вас обещан прок. Я вам племянник, Вы же мне все дяди. Давай, Сергей, За Маркса тихо сядем, Понюхаем премудрость Скучных строк. Дни, как ручьи, бегут В туманную реку. Мелькают города, Как буквы по бумаге. Недавно был в Москве, А нынче вот в Баку. В стихию промыслов Нас посвящает Чагин. «Смотри, — он говорит, — Не лучше ли церквей Вот эти вышки Черных нефть-фонтанов. Довольно с нас мистических туманов. Воспой, поэт, Что крепче и живей». Нефть на воде, Как одеяло перса, И вечер по небу Рассыпал звездный куль. Но я готов поклясться Чистым сердцем, Что фонари Прекрасней звезд в Баку. Я полон дум об индустрийной мощи, Я слышу голос человечьих сил. Довольно с нас Небесных всех светил, Нам на земле Устроить это проще. И, самого себя По шее гладя, Я говорю: «Настал наш срок, Давай, Сергей, За Маркса тихо сядем, Чтоб разгадать Премудрость скучных строк». 1924
Письмо деду
Покинул я Родимое жилище. Голубчик! Дедушка! Я вновь к тебе пишу. У вас под окнами Теперь метели свищут, И в дымовой трубе Протяжный вой и шум, Как будто сто чертей Залезло на чердак. А ты всю ночь не спишь И дрыгаешь ногою. И хочется тебе, Накинув свой пиджак, Пойти туда, Избить всех кочергою. Наивность милая Нетронутой души! Недаром прадед За овса три меры Тебя к дьячку водил В заброшенной глуши Учить: «Достойно есть» И с «Отче» «Символ веры». Хорошего коня пасут. Отборный корм Ему любви порука. И, самого себя Призвав на суд, Тому же с`амому Ты обучать стал внука. Но внук учебы этой Не постиг. И, к горечи твоей, Ушел в страну чужую. По-твоему, теперь Бродягою брожу я, Слагая в помыслах Ненужный глупый стих. Ты говоришь, Что у тебя украли, Что я дурак, А город — плут и мот. Но только, дедушка, Едва ли так, едва ли, Плохую лошадь Вор не уведет. Плохую лошадь Со двора не сгонишь, Но тот, кто хочет Знать другую гладь, Тот скажет: Чтоб не сгнить в затоне, Страну родную Нужно покидать. Вот я и кинул. Я в стране далекой. Весна. Здесь розы больше кулака. И я твоей Судьбине одинокой Привет их теплый Шлю издалека. Теперь метель Вовсю свистит в Рязани. А у тебя Меня увидеть зуд. Но ты ведь знаешь — Никакие сани Тебя сюда Ко мне не довезут. Я знаю — Ты б приехал к розам, К теплу. Да только вот беда: Твое проклятье Силе паровоза Тебя навек Не сдвинет никуда. А если я помру? Ты слышишь, дедушка? Помру я? Ты сядешь или нет в вагон, Чтобы присутствовать На свадьбе похорон И спеть в последнюю Печаль мне «аллилуйя»? Тогда садись, старик. Садись без слез, Доверься ты Стальной кобыле. Ах, что за лошадь, Что за лошадь паровоз! Ее, наверное, В Германии купили. Чугунный рот ее Привык к огню, И дым над ней, как грива, — Черен, густ и четок. Такую б гриву Нашему коню, То сколько б вышло Разных швабр и щеток! Я знаю — Время даже камень крошит. И ты, старик, Когда-нибудь поймешь, Что, даже лучшую Впрягая в сани лошадь, В далекий край Лишь кости привезешь. Поймешь и то, Что я ушел недаром Туда, где бег Быстрее, чем полет. В стране, объятой вьюгой И пожаром, Плохую лошадь Вор не уведет. Декабрь 1924
Батум
Ленин [Окончательная редакция]
Отрывок из поэмы «Гуляй-поле» Еще закон не отвердел, Страна шумит, как непогода. Хлестнула дерзко за предел Нас отравившая свобода. Россия! Сердцу милый край, Душа сжимается от боли, Уж сколько лет не слышит поле Петушье пенье, песий лай. Уж сколько лет наш тихий быт Утратил мирные глаголы. Как оспой, ямами копыт Изрыты пастбища и долы. Немолчный топот, громкий стон, Визжат тачанки и телеги. Ужель я сплю и вижу сон, Что с копьями со всех сторон Нас окружают печенеги? Не сон, не сон, я вижу въявь, Ничем не усыпленным взглядом, Как, лошадей пуская вплавь, Отряды скачут за отрядом. Куда они? И где война? Степная водь не внемлет слову. Не знаю, светит ли луна? Иль всадник обронил подкову? Все спуталось... Но понял взор: Страну родную в край из края, Огнем и саблями сверкая, Междуусобный рвет раздор. . . . . . . Россия — Страшный, чудный звон. В деревьях березь, в цветь — подснежник. Откуда закатился он, Тебя встревоживший мятежник? Суровый гений! Он меня Влечет не по своей фигуре. Он не садился на коня И не летел навстречу буре. Сплеча голов он не рубил, Не обращал в побег пехоту. Одно в убийстве он любил — Перепелиную охоту. Для нас условен стал герой, Мы любим тех, что в черных масках, А он с сопливой детворой Зимой катался на салазках. И не носил он тех волос, Что льют успех на женщин томных. Он с лысиною, как поднос, Глядел скромней из самых скромных. Застенчивый, простой и милый, Он вроде сфинкса предо мной. Я не пойму, какою силой Сумел потрясть он шар земной? Но он потряс... Шуми и вей! Крути свирепей, непогода. Смывай с несчастного народа Позор острогов и церквей. . . . . . . Была пора жестоких лет, Нас пестовали злые лапы. На поприще крестьянских бед Цвели имперские сатрапы. . . . . . . Монархия! Зловещий смрад! Веками шли пиры за пиром. И продал власть аристократ Промышленникам и банкирам. Народ стонал, и в эту жуть Страна ждала кого-нибудь... И он пришел. . . . . . . Он мощным словом Повел нас всех к истокам новым. Он нам сказал: «Чтоб кончить муки, Берите всё в рабочьи руки. Для вас спасенья больше нет — Как ваша власть и ваш Совет»... . . . . . . И мы пошли под визг метели, Куда глаза его глядели: Пошли туда, где видел он Освобожденье всех племен... . . . . . . И вот он умер... Плач досаден. Не славят музы голос бед. Из медно лающих громадин Салют последний даден, даден. Того, кто спас нас, больше нет. Его уж нет, а те, кто вживе, А те, кого оставил он, Страну в бушующем разливе Должны заковывать в бетон. Для них не скажешь: Ленин умер. Их смерть к тоске не привела. . . . . . . Еще суровей и угрюмей Они творят его дела... 1924
Метель
Прядите, дни, свою былую пряжу, Живой души не перестроить ввек. Нет! Никогда с собой я не полажу, Себе, любимому, Чужой я человек. Хочу читать, а книга выпадает, Долит зевота, Так и клонит в сон... А за окном Протяжный ветр рыдает, Как будто чуя Близость похорон. Облезлый клен Своей верхушкой черной Гнусавит хрипло В небо о былом. Какой он клен? Он просто столб позорный — На нем бы вешать Иль отдать на слом. И первого Меня повесить нужно, Скрестив мне руки за спиной, За то, что песней Хриплой и недужной Мешал я спать Стране родной. Я не люблю Распевы петуха И говорю, Что если был бы в силе, То всем бы петухам Я выдрал потроха, Чтобы они Ночьми не голосили. Но я забыл, Что сам я петухом Орал вовсю Перед рассветом края, Отцовские заветы попирая, Волнуясь сердцем И стихом. Визжит метель, Как будто бы кабан, Которого зарезать собрались. Холодный, Ледяной туман, Не разберешь, Где даль, Где близь... Луну, наверное, Собаки съели — Ее давно На небе не видать. Выдергивая нитку из кудели, С веретеном Ведет беседу мать. Оглохший кот Внимает той беседе, С лежанки свесив Важную главу. Недаром говорят Пугливые соседи, Что он похож На черную сову. Глаза смежаются, И как я их прищурю, То вижу въявь Из сказочной поры: Кот лапой мне Показывает дулю, А мать — как ведьма С киевской горы. Не знаю, болен я Или не болен, Но только мысли Бродят невпопад. В ушах могильный Стук лопат С рыданьем дальних Колоколен. Себя усопшего В гробу я вижу. Под аллилуйные Стенания дьячка Я веки мертвому себе Спускаю ниже, Кладя на них Два медных пятачка. На эти деньги, С мертвых глаз, Могильщику теплее станет, — Меня зарыв, Он тот же час Себя сивухой остаканит. И скажет громко: «Вот чудак! Он в жизни Буйствовал немало... Но одолеть не мог никак Пяти страниц Из “Капитала”». Декабрь 1924
Весна
Припадок кончен. Грусть в опале. Приемлю жизнь, как первый сон. Вчера прочел я в «Капитале», Что для поэтов — Свой закон. Метель теперь Хоть чертом вой, Стучись утопленником голым, Я с отрезвевшей головой Товарищ бодрым и веселым. Гнилых нам нечего жалеть, Да и меня жалеть не нужно, Коль мог покорно умереть Я в этой завирухе вьюжной. Тинь-тинь, синица! Добрый день! Не бойся! Я тебя не трону. И коль угодно, На плетень Садись по птичьему закону. Закон вращенья в мире есть, Он — отношенье Средь живущих. Коль ты с людьми единой кущи, Имеешь право Лечь и сесть. Привет тебе, Мой бедный клен! Прости, что я тебя обидел. Твоя одежда в рваном виде, Но будешь Новой наделен. Без ордера тебе апрель Зеленую отпустит шапку, И тихо В нежную охапку Тебя обнимет повитель. И выйдет девушка к тебе, Водой окатит из колодца, Чтобы в суровом октябре Ты мог с метелями бороться. А ночью Выплывет луна. Ее не слопали собаки: Она была лишь не видна Из-за людской Кровавой драки. Но драка кончилась... И вот — Она своим лимонным светом Деревьям, в зелень разодетым, Сиянье звучное Польет. Так пей же, грудь моя, Весну! Волнуйся новыми Стихами! Я нынче, отходя ко сну, Не поругаюсь С петухами. Земля, земля! Ты не металл. Металл ведь Не пускает почку. Достаточно попасть На строчку И вдруг — Понятен «Капитал». Декабрь 1924
Письмо к сестре
О Дельвиге писал наш Александр, О черепе выласкивал он Строки. Такой прекрасный и такой далекий, Но все же близкий, Как цветущий сад! Привет, сестра! Привет, привет! Крестьянин я иль не крестьянин?! Ну как теперь ухаживает дед За вишнями у нас, в Рязани? Ах, эти вишни! Ты их не забыла? И сколько было у отца хлопот, Чтоб наша тощая И рыжая кобыла Выдергивала плугом корнеплод. Отцу картофель нужен. Нам был нужен сад. И сад губили, Да, губили, душка! Об этом знает мокрая подушка Немножко... Семь... Иль восемь лет назад. Я помню праздник, Звонкий праздник мая. Цвела черемуха, Цвела сирень. И, каждую березку обнимая, Я был пьяней, Чем синий день. Березки! Девушки-березки! Их не любить лишь может тот, Кто даже в ласковом подростке Предугадать не может плод. Сестра! Сестра! Друзей так в жизни мало! Как и на всех, На мне лежит печать... Коль сердце нежное твое Устало, Заставь его забыть и замолчать. Ты Сашу знаешь. Саша был хороший. И Лермонтов Был Саше по плечу. Но болен я... Сиреневой порошей Теперь лишь только Душу излечу. Мне жаль тебя. Останешься одна, А я готов дойти Хоть до дуэли. «Блажен, кто не допил до дна»[1] И не дослушал глас свирели. Но сад наш!.. Сад... Ведь и по нем весной Пройдут твои Заласканные дети. О! Пусть они Помянут невпопад, Что жили... Чудаки на свете. <1925>
Мой путь
Жизнь входит в берега. Села давнишний житель, Я вспоминаю то, Что видел я в краю. Стихи мои, Спокойно расскажите Про жизнь мою. Изба крестьянская. Хомутный запах дегтя, Божница старая, Лампады кроткий свет. Как хорошо, Что я сберег те Все ощущенья детских лет. Под окнами Костер метели белой. Мне девять лет. Лежанка, бабка, кот... И бабка что-то грустное, Степное пела, Порой зевая И крестя свой рот. Метель ревела. Под оконцем Как будто бы плясали мертвецы. Тогда империя Вела войну с японцем, И всем далекие Мерещились кресты. Тогда не знал я Черных дел России. Не знал, зачем И почему война. Рязанские поля, Где мужики косили, Где сеяли свой хлеб, Была моя страна. Я помню только то, Что мужики роптали, Бранились в черта, В Бога и в царя. Но им в ответ Лишь улыбались дали Да наша жидкая Лимонная заря. Тогда впервые С рифмой я схлестнулся. От сонма чувств Вскружилась голова. И я сказал: Коль этот зуд проснулся, Всю душу выплещу в слова. Года далекие, Теперь вы как в тумане. И помню, дед мне С грустью говорил: «Пустое дело... Ну, а если тянет — Пиши про рожь, Но больше про кобыл». Тогда в мозгу, Влеченьем к музе сжатом, Текли мечтанья В тайной тишине, Что буду я Известным и богатым И будет памятник Стоять в Рязани мне. В пятнадцать лет Взлюбил я до печенок И сладко думал, Лишь уединюсь, Что я на этой Лучшей из девчонок, Достигнув возраста, женюсь. . . . . . . Года текли. Года меняют лица — Другой на них Ложится свет. Мечтатель сельский — Я в столице Стал первокласснейший поэт. И, заболев Писательскою скукой, Пошел скитаться я Средь разных стран, Не веря встречам, Не томясь разлукой, Считая мир весь за обман. Тогда я понял, Что такое Русь. Я понял, что такое слава. И потому мне В душу грусть Вошла, как горькая отрава. На кой мне черт, Что я поэт!.. И без меня в достатке дряни. Пускай я сдохну, Только...... Нет, Не ставьте памятник в Рязани! Россия... Царщина... Тоска... И снисходительность дворянства. Ну что ж! Так принимай, Москва, Отчаянное хулиганство. Посмотрим — Кто кого возьмет! И вот в стихах моих Забила В салонный вылощенный Сброд Мочой рязанская кобыла. Не нравится? Да, вы правы — Привычка к Лориган И к розам... Но этот хлеб, Что жрете вы, — Ведь мы его того-с... Навозом... . . . . . . Еще прошли года. В годах такое было, О чем в словах Всего не рассказать: На смену царщине С величественной силой Рабочая предстала рать. Устав таскаться По чужим пределам, Вернулся я В родимый дом. Зеленокосая, В юбчонке белой Стоит береза над прудом. Уж и береза! Чудная... А груди... Таких грудей У женщин не найдешь. С полей обрызганные солнцем Люди Везут навстречу мне В телегах рожь. Им не узнать меня, Я им прохожий. Но вот проходит Баба, не взглянув. Какой-то ток Невыразимой дрожи Я чувствую во всю спину. Ужель она? Ужели не узнала? Ну и пускай, Пускай себе пройдет... И без меня ей Горечи немало — Недаром лег Страдальчески так рот. По вечерам, Надвинув ниже кепи, Чтобы не выдать Холода очей, — Хожу смотреть я Скошенные степи И слушать, Как звенит ручей. Ну что же? Молодость прошла! Пора приняться мне За дело, Чтоб озорливая душа Уже по-зрелому запела. И пусть иная жизнь села Меня наполнит Новой силой, Как раньше К славе привела Родная русская кобыла. <1925>
Сказка о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве
Пастушонку Пете Трудно жить на свете: Тонкой хворостиной Управлять скотиной. Если бы корова Понимала слово, То жилось бы Пете Лучше нет на свете. Но коровы в спуске На траве у леса Говори по-русски — Смыслят ни бельмеса. Им бы лишь мычалось Да трава качалась. Трудно жить на свете Пастушонку Пете. Хорошо весною Думать под сосною, Улыбаясь в дреме, О родимом доме. Май всё хорошеет, Ели всё игольчей; На коровьей шее Плачет колокольчик. Плачет и смеется На цветы и травы, Голос раздается Звоном средь дубравы. Пете-пастушонку Голоса не новы, Он найдет сторонку, Где звенят коровы. Соберет всех в кучу, На село отгонит, Не получит взбучу — Чести не уронит. Любо хворостиной Управлять скотиной. В ночь у перелесиц Спи и плюй на месяц. Ну, а если лето — Песня плохо спета. Слишком много дела — В поле рожь поспела. Ах, уж не с того ли Дни похорошели, Все колосья в поле, Как лебяжьи шеи. Но беда на свете Каждый час готова, Зазевался Петя — В рожь зайдет корова. А мужик как взглянет, Разведет ручищей Да как в спину втянет Прямо кнутовищей. Тяжко хворостиной Управлять скотиной. Вот приходит осень С цепью кленов голых, Что шумит, как восемь Чертенят веселых. Мокрый лист с осины И дорожных ивок Так и хлещет в спину, В спину и в загривок. Елка ли, кусток ли, Только вплоть до кожи Сапоги промокли, Одежонка тоже. Некому открыться, Весь как есть пропащий. Вспуганная птица Улетает в чащу. И дрожишь полсутки То душой, то телом. Рассказать бы утке — Утка улетела. Рассказать дубровам — У дубровы опадь. Рассказать коровам — Им бы только лопать. Нет, никто на свете На обмокшем спуске Пастушонка Петю Не поймет по-русски. Трудно хворостиной Управлять скотиной. Мыслит Петя с жаром: То ли дело в мире Жил он комиссаром На своей квартире. Знал бы все он сроки, Был бы всех речистей, Собирал оброки Да дороги чистил. А по вязкой грязи, По осенней тряске Ездил в каждом разе В волостной коляске. И приснился Пете Страшный сон на свете. Все доступно в мире. Петя комиссаром На своей квартире С толстым самоваром. Чай пьет на террасе, Ездит в тарантасе, Лучше нет на свете Жизни, чем у Пети. Но всегда недаром Служат комиссаром. Нужно знать все сроки, Чтоб сбирать оброки. Чай, конечно, сладок, А с вареньем дважды, Но блюсти порядок Может, да не каждый. Нужно знать законы, Ну, а где же Пете? Он еще иконы Держит в волсовете. А вокруг совета В дождь и непогоду С самого рассвета Уймища народу. Наш народ ведь голый, Что ни день, то с требой. То построй им школу, То давай им хлеба. Кто им наморочил? Кто им накудахтал? Отчего-то очень Стал им нужен трактор. Ну, а где же Пете? Он ведь пас скотину, Понимал на свете Только хворостину. А народ суровый, В ропоте и гаме Хуже, чем коровы, Хуже и упрямей. С эдаким товаром Дрянь быть комиссаром. Взяли раз Петрушу За живот, за душу, Бросили в коляску Да как дали таску... . . . . . . Тут проснулся Петя... Сладко жить на свете! Встал, а день что надо, Солнечный, звенящий, Легкая прохлада Овевает чащи. Петя с кротким словом Говорит коровам: «Не хочу и даром Быть я комиссаром». А над ним береза, Веткой утираясь, Говорит сквозь слезы, Тихо улыбаясь: «Тяжело на свете Быть для всех примером. Будь ты лучше, Петя, Раньше пионером». Малышам в острастку, В мокрый день осенний, Написал ту сказку Я — Сергей Есенин. 7/8 октября 1925
Песнь о Евпатии Коловрате
За поёмами Улыбыша Кружат облачные вентери. Закурилася ковыльница Подкопытною танагою. Ой, не зымь лузга-заманница Запоршила переточины, — Подымались злы татаровья На зарайскую сторонушку. Не ждала Рязань, не чуяла А и той разбойной допоти, Под фатой варяжьей засынькой Коротала ночку темную. Не совиный ух защурился, И не волчья пасть оскалилась, — То Батый с холма Чурилкова Показал орде на зарево. Как взглянули звезды-ласточки, Загадали думу-полымя: Чтой-то Русь захолынулася, Аль не слышит лязгу бранного? Щебетнули звезды месяцу: «Ой ты, желтое ягнятище! Ты не мни траву небесную, Перестань бодаться с тучами. Подыми-ка глазы-уголья На рязанскую сторонушку Да позарься в кутомарине, Что там движется-колышется?» Как взглянул тут месяц с привязи, А ин жвачка зубы вытерпла, Поперхнулся с перепужины И на землю кровью кашлянул. Ой, текут кровя сугорами, Стонут пасишные пажити, Разыгрались злы татаровья, Кровь полониками черпают. Впереди сам хан на выпячи На коне сидит улыбисто И жует, слюнявя бороду, Кус подохлой кобылятины. Говорит он псиным голосом: «Ой ли, титники братанове, Не пора ль нам с пира-пображни Настремнить коней в Московию?» От Ольшан до Швивой Заводи Знают песни про Евпатия. Их поют от белой вызнати До холопного сермяжника. Хоть и много песен сложено, Да ни слову не уважено, Не сочесть похвал той удали, Не ославить смелой доблести. Вились кудри у Евпатия, В три ряда на плечи падали. За гленищем ножик сеченый Подпирал колено белое. Как держал он кузню-крыницу, Лошадей ковал да бражничал, Да пешнёвые угорины Двумя пальцами вытягивал. Много лонешнего смолота В закромах его затулено. Не один рукав молодушек, Утираясь, продырявился. Да не любы, вишь, удалому Эти всхлипы серых журушек, А мила ему зазнобушка, Что ль рязанская сторонушка. Ой, не совы плачут полночью, — За Коломной бабы хныкают, В хомутах и наколодниках Повели мужей татаровья. Свищут потные погонщики, Подгоняют полонянников, По пыжну путю-дороженьке Ставят вехами головушки. Соходилися боярове, Суд рядили, споры ладили, Как смутить им силу вражию, Соблюсти им Русь кондовую. Снаряжали побегушника, Уручали светлой грамотой: «Ты беги, зови детинушку, На усуду свет Евпатия». Ой, не колоб в поле катится На позыв колдуньи с Шехмина, — Проскакал ездок на Пилево, Да назад опять ворочает. На полях рязанских светится Березняк при блеске месяца, Освещая путь-дороженьку От Ольшан до Швивой Заводи. Прискакал ездок к Евпатию, Вынул вязевую грамоту: «Ой ты, лазушновый баторе, Выручай ты Русь от лихости!» У Палаги-шинкачерихи На меду вино развожено, Кумачовые кумашницы Рушниками занавешаны. Соходилися товарищи Свет хороброго Евпатия, Над сивухой думы думали, Запивали думы брагою. Говорил Евпатий бражникам: «Ой ли, други закадычные, Вы не пейте зелена вина, Не губите сметку русскую. Зелено вино — мыслям пагуба, Телесам оно — что коса траве, Налетят на вас злые вороги И развеют вас по соломинке!» Не заря течет за Коломною, Не пожар стоит над путиною — Бьются соколы-дружинники, Налетая на татаровье. Всколыхнулось сердце Батыя: Что случилось там, приключилося? Не рязанцы ль встали мертвые На побоище кроволитное? А рязанцам стать — Только спьяну спать; Не в бою бы быть, А в снопах лежать. Скачет хан на бела батыря, С губ бежит слюна капучая. И не меч Евпатий вытянул, А свеча в руках затеплилась. Не березки-белоличушки Из-под гоноби подрублены — Полегли соколья-дружники Под татарскими насечками. Возгов`орит лютый ханище: «Ой ли, черти-куралесники, Отешите череп батыря Что ль на чашу на сивушную». Уж он пьет не пьет, курвяжится, Оглянётся да понюхает: «А всего ты, сила русская, На тыновье загодилася». 1912, <1925>
Другие редакции
Ленин [Первая редакция]
Отрывок из поэмы «Гуляй-поле»а) ПовстанцыI Еще закон не затвердел, Страна шумит, как непогода. Хлестнула дерзко за предел Нас отравившая свобода. Россия! Сердцу милый край! Душа сжимается от боли. Петушье пенье, песий лай Уж десять лет не слышит поле. Уж десять лет наш тихий быт Утратил мирные глаголы. Как оспой, ямами копыт Изрыты пастбища и долы. Немолчный топот, громкий стон, Визжат тачанки и телеги. Ужель я сплю и вижу сон, Что с копьями со всех сторон Нас окружают печенеги. Не сон! Не сон! Я вижу въявь Ничем не усыпленным взглядом Как, лошадей пуская вплавь, Отряды скачут за отрядом. Куда они? И где война? Степная рекь не внемлет слову. Не знаю, светит ли луна Иль всадник обронил подкову. Все спуталось. Но понял взор: Страну родную в край от края, Огнем и саблями сверкая, Междуусобный рвет раздор. II Кто милость сильных не искал, Тот шел всегда напропалую. Мой поэтический запал Я чту, как вольность удалую. Украйна! Страшный чудный звон. В деревьях тополь, в цветь подснежник. Откуда закатился он, Тебя встревоживший мятежник? Задорный гений! Он меня Влечет по всей своей фигуре. Он, ловко вспрыгнув на коня, [Лет<ит?>] б) <Отрывок> Но что там за туманной дрожью? То ветер ли колышет рожью Иль движется людская рать, Ужель проснулось Запорожье Опять на ляхов, воевать, Ужели голос прежней славы Расшевелил былую Сечь Прямым походом на Варшаву, Чтоб победить иль всем полечь, Иль татарвы набег свирепый Опять стране наносит брешь, Или в видении Мазепа Бежит со шведом за рубеж? Ни то — ни это. Страшный год, Год восемнадцатый в исторьи. Тогда маячил пулемет Чуть не на каждом плоскогорьи, И каждое почти село С другим селом войну вело. Здесь в схватках, зверски оголтелых, Рубили красных, били белых За провиантовый грабеж, За то, чтоб не топтали рожь. . . . . . . Крестьяне! Да какое ж дело Крестьянам в мире до войны. Им только б поле их шумело, Чтобы хозяйство было цело, Как благоденствие страны. Народ невинный, добродушный, Он всякой власти непослушный, Он знает то, что город — плут, Где даром пьют, где даром жрут, Куда весь хлеб его везут, Расправой всякою грозя, Ему не давши ни гвоздя. в) Отрывок из «Гуляй-поле» Плач несознательный досаден, Не славят музы голос бед. Из меднолающих громадин Салют последний даден, даден, Того, кто жил — уж больше нет. Его уж нет, кто шел со славой, За счастье угнетенных масс, Кто речью гордой, чуть картавой, Как сокрушающею лавой, Вселенную до недр потряс... Была пора жестоких лет, Нас пестовали злые лапы. На поприще крестьянских бед Цвели имперские сатрапы. Монархия! Зловещий смрад! Веками шли пиры за пиром, И продал власть аристократ Промышленникам и банкирам. Народ стонал, и в эту жуть Страна ждала кого-нибудь. И он пришел. Он мощным словом Повел нас всех к истокам новым. Он нам сказал: «Чтоб кончить муки, Берите всё в рабочьи руки. Для вас спасенья больше нет, Как ваша власть и ваш Совет». И мы пошли, пошли к той цели, Куда глаза его глядели, Пошли туда, где видел он Освобожденье всех племен... И вот он умер. Плач досаден. Не славят музы голос бед. Из меднолающих громадин Салют последний даден, даден, Того, кто спас нас — больше нет. г) Отрывок из поэмы Еще закон не отвердел, Страна шумит, как непогода. Хлестнула дерзко за предел Нас отравившая свобода. Россия! Сердцу милый край! Душа сжимается от боли. Уж сколько лет не слышит поле Петушье пенье, песий лай. Уж сколько лет наш тихий быт Утратил мирные глаголы. Как оспой, ямами копыт Изрыты пастбища и долы. Немолчный топот, громкий стон, Визжат тачанки и телеги... Ужель я сплю и вижу сон, Что с копьями со всех сторон Нас окружают печенеги? Не сон! Не сон! Я вижу въявь, Ничем не усыпленным взглядом, Как, лошадей пуская вплавь, Отряды скачут за отрядом. Куда они? И где война? Степная водь не внемлет слову. Не знаю, светит ли луна Иль всадник обронил подкову... Все спуталось. Но понял взор: Страну родную в край от края, Огнем и саблями сверкая, Междуусобный рвет раздор. . . . . . . . . . . . . Россия! Страшный чудный звон! В деревьях — березь, в цветь — подснежник. Откуда закатился он, Тебя встревоживший мятежник? Ученый бунтовщик, он в кепи, Вскормлённый духом чуждых стран, С лицом киргиз-кайсацкой степи Глядит, как русский хулиган. Сей образ, вольностью воспетый, И скажем, Чтоб кто не вспылил: Хоть не всегда, но есть портреты, В которых он поэтам мил. Таких мы любим. Ну, а в общем Серьезной славы не потопчем. Суровый гений, он меня Влечет не по своей фигуре, Он не садился на коня И не летел навстречу буре. Сплеча голов он не рубил, Не обращал в побег пехоту. Одно в убийстве он любил — Перепелиную охоту. Для нас условен стал герой. Мы любим тех, что в черных масках, А он с сопливой детворой Зимой катался на салазках. И не носил он тех волос, Что льют успех на женщин томных, — Он с лысиною, как поднос, Глядел скромней из самых скромных. Застенчивый, простой и милый, Он вроде сфинкса предо мной. Я не пойму, какою силой Сумел потрясть он шар земной? Но он потряс. . . . . . . . . Шуми и вей, Крути свирепей, непогода, Смывай с несчастного народа Позор острогов и церквей. Была пора жестоких лет, Нас пестовали злые лапы. На поприще крестьянских бед Цвели имперские сатрапы. Монархия! Зловещий смрад! Веками шли пиры за пиром, И продал власть аристократ Промышленникам и банкирам. Народ стонал, и в эту жуть Страна ждала кого-нибудь. И он пришел. . . . . . . . . Он мощным словом Повел нас всех к истокам новым. Он нам сказал: «Чтоб кончить муки, Берите все в рабочьи руки. Для вас спасенья больше нет — Как ваша власть и ваш Совет». И мы пошли под визг метели, Куда глаза его глядели, Пошли туда, где видел он Освобожденье всех племен... . . . . . . . . . . . . И вот он умер. Плач досаден. Не славят Музы голос бед. Из меднолающих громадин Салют последний даден, даден, Того, кто спас нас, Больше нет. Его уж нет! А те, кто вживе, А те, кого оставил он, Страну в бушующем разливе Должны заковывать в бетон. Для них не скажешь: «Ленин умер!» Их смерть к тоске не привела... Еще суровей и угрюмей Они творят его дела. Сказание о Евпатии Коловрате, О хане Батые, Цвете Троеручице, о Черном Идолище и Спасе нашем Иисусе Христе
1 За поёмами Улыбыша Кружат облачные вентери. Закурилася ковыльница Подкопытною танагою. Ой, не зымь лузга-заманница Запоршила переточины, — Подымались злы татарове На зарайскую сторонушку. Задрожали губы Трубежа, Встрепенулись очи-голуби, И укромы крутоборые Посолонью зачаведели. Не ждала Рязань, не чуяла А и той разбойной допоти, Под фатой варяжьей засынькой Коротала ночку темную. Не совиный ух защурился, И не волчья пасть осклабилась, — То Батый с холма Чурилкова Показал орде на зарево. Как взглянули звезды-ласточки, Загадали думу-полымя: Штой-то Русь захолынулася? Аль не слышит лязга бранного? Щебетнули звезды месяцу: «Ай ты, Божие ягнятище! Ты не мни траву небесную, Перестань бодаться с тучами. Подыми-ка глазы-уголья На святую Русь крещеную, Да позарься в кутомарии, Что там г`орами ерошится?». Как взглянул тут месяц с привязи, А ин жвачка зубы вытерпла, Поперхнулся с перепужины И на землю кровью кашлянул. Ой, текут кровя сугорами, Стонут пасишные пажити, Разыгрались злы татарове, Кровь полониками черпают. Впереди ль сам хан на выпячи На коне сидит улыбисто И жует, слюнявя бороду, Кус подохлой кобылятины. Говорит он псиным голосом: «Ой ли, титники братанове, Не пора ль нам с пира-пображни Настремнить коней в Московию?» 2 От Ольг`и до Швивой Заводи Знают песни про Евпатия. Их поют от белой вызнати До холопного сермяжника. Хоть и много песен сложено, Да ни слову не уважено, Не сочесть похвал той удали, Не ославить смелой доблести. Вились кудри у Евпатия, В три ряда на плечи падали. За гленищем ножик сеченый Подпирал колено белое. Как держал он кузню-крыницу, Лошадей ковал да бражничал, Да пешнёвые угорины Двумя пальцами вытягивал. Много лонешнего смолота В закромах его затулено. Только нет угожей засыньки, Чернокосой побеседнушки. Не одна краса-зазнобушка Впотайную по нем плакала, Не один рукав молодушек От послезья продырявился. Да не любы, вишь, удалому Эти всхлипы серых журушек, А мила ему зазнобушка, Што ль рязанская сторонушка. 3 Как гулял ли, хороводничал Удалой-те добрый молодец И Ольг`у ли волноватую В молоко парное вспенивал. Собирались злы татарове, На Москву коней шарахали. Собегалися боярове На кулажное устанище. Наряжали побегушника, Уручали серой грамотой: «Ты беги, буди, детинушка, На усуду свет Евпатия». Ой, не колоб в поле котится На позыв колдуньи с Шехмина, — Проскакал ездок на Пилево Да назад опять ворочает. Крутозыбы волны белые, Далеко их видно по лугу. Так и мечутся, яруются Укусить седое облако. Подскакал ездок ко берегу, Тянет поводы на быстрицу, Да не лезет конь в сумятицу, В две луны подковы вытянув. Как слезал бегун, задумывал: «Ай, с чего же речка пенится? Нет ни чичерного сиверка, Ни того ль лесного шолоха». 4 Да вставал тут добрый молодец, Свет Евпатий Коловратович, Выходил с воды на посолонь, Вытирался лопушиною. Утихала зыбь хлябучая, Развивались клубы пенные, И надводные коряжины По-лягвачьему пузырились. А и крикнет побегушниче: «Ой ты, лазушновый баторе!.. Ты беги, померяй силушку За Рязанью над татарами». 5 На узёмном погорелище За Коломной бабы хныкают. В хомутах и наколодниках Повели мужей татаровья. Хлыщут потные погонщики, Подгоняют полонянников, По пыжну путю-дороженьке Ставят вехами головушки. У загнетки неба синего Облака горят, поленища, На сухменьи ель-ухватище Пламя-полымя ворочает. Не кухта в бору замешкалась И не лышник чешет бороду, Ходит Спасе, Спас-угодниче Со опущенной головушкой. Отворялась Божья гридница Косятым окном по нудышу, Выходила Троеручица На крылечко с горней стражею. И шумнула мать пелеганцу: «Ой ты, сыне мой возлюбленный, Помути ты силу вражию, Соблюди Урусь кондовую». Не убластилося Батыю, Не во сне ему почуялось, Наяву ему предвиделось — Дикомыти рвут татаровье. Повернул коня поганище На застепное пристанище, За пожнёвые утырины, На укрепы ли козельские. Ой, бахвалятся провытники Без уёму, без попречины. За кого же тебя пропили, Половецкая любовница? 6 У Палаги-шинкачерихи На меду вино развожено. Корачевые кумашницы Рушниками занавешаны. Не облыжники пеняются, Не кусомни-поминушники, — Соходилися товарищи Свет хороброго Евпатия. Говорит-гудит детинушка: «Ой ли, други закадышные, Не пора ль нам тыквы-головы Попытать над ятаганами? Не назря мы, чай, за пожнями Солнце стрелами утыкали, Не с безделья в стены райские Два окошка пробуравили». Не загулины кувекали, Не тетерники скликалися, А удалые головушки С просулёнами прощалися. Плачут засыньки по дружникам, По Евпатию ль все Ольговичи. Улетают молодикочи Во погоню на потравников. Ой, не суки в тыне щенятся Под козельскими корягами, Налетала рать Евпатия, Сокрушала сыть поганую. Защемило сердце Батыя, Хлябушиной закобонилось. Не рязанцы ль встали мертвые На угубу кроволитную? 7 А на райских пашнях побрани — Спорит идолище с Господом: «Ты отдай победу выкрому, Правоверу мусульманину». Говорит Господь узывчиво: «Ай ты, идолище черное, У какой ты злюки-матери Титьку-вишенье высасывал?» Бьются соколы-дружинники, А не знают волю сполову. Как сидеть их белым душенькам В терему ли, в саде райскоем. Стонет идолище черное, Брови-поросль оторачает. Как кипеть ли злым татаровьям — Во смоле, котлах кипучиих. Скачет хан на бела батыря, С губ бежит слюна капучая. И не меч Евпатий вытянул, А свеча в руках затеплилась. Не березки-белолипушки Из-под гоноби подрублены, Полегли соколья-дружники Под татарскими насечками. Не карачевое гульбище, Не изюм-кутья поминная — Разыгрались злы татаровья, Кровь полониками черпают. Возгов`орит лютый ханище: «Ой ли, черти-куралесники, Отешите череп батыря Что ль на чашу на сивушную». Уж он пьет не пьет, курвяжится, Оглянётся да понюхает: «А всего ты, сила русская, На тыновье загодилася». От Ольг`и до Швивой Заводи Знают песни про Евпатия. Их поют от белой вызнати До холопного сермяжника. 1912. В<еликий> пост Варианты
Марфа Посадница
Черновой автограф ст. 1–80 (РНБ, ф. К. К. Владимирова):
Заглавие
Новгород[2]
Марфа Посадница
1–3
Ой как выходила Марфа за ворота —
