Аннабэль

Но как бы там ни было, моих слёз они не увидят. Моих слёз и моих просьб сжалиться. Папа учил, никогда не сдаваться перед трудностями и никогда не показывать врагам свою слабость. А это — явно мои враги, тут нет никакого сомнения. Враги, так долго прятавшие свои истинные обличья под масками доброты. Папа, папа, жаль, что ты не сумел рассмотреть то, что таилось под масками!

Мои волосы отпускают и стиснув зубы я медленно поднимаюсь. Я уже вижу тёмные, от времени, деревянные стены, но сейчас они кружатся, а желудок норовит подскочить к горлу. И это при том, что мой живот совершенно пуст — со вчерашнего вечера в нём нет даже крошки.

— Закончишь мыть полы, отправляйся в подвал, — командует Матильда, даже не подумав спросить, всё ли со мной в порядке. — Принесёшь сыра и вяленого мяса. И да, захватишь что-нибудь к мясу. Но не вздумай откусить хотя бы кусочек — знаю я, как ты там постоянно набиваешь своё бездонное пузо!

Ну да, кому же, как не мне, набивать своё пузо так, что припасы стремительно тают. А после начинаются лицемерные вздохи о высоких расходах и урезание порций для прислуги.

Ну и для меня, как же без этого! Я же так набиваю своё пузо, что оно постоянно жалобно пищит и приходится пить воду, чтобы не так хотелось есть.

— Работай, бездельница, — бросает Матильда и уходит. Тяжёлые шаги мачехи ещё долго отдаются эхом в коридоре, а я стою, прижимая пальцы к вискам и опираясь на стену спиной, чтобы не упасть.

Священник, отец Персиваль, говорил, что мученикам воздастся после смерти и уж тогда они получат всё то, чего им недоставало в жизни. Честно, мне плевать на те блаженства, которые расписывал священник, единственно, чего бы хотелось, так это вновь увидеть папу, обнять его, прикоснуться щекой к его груди и вновь почувствовать себя нужной и любимой.

Хочется верить в то, что это произойдёт.

И очень хочется, чтобы Матильда и её дочки попали в ад!

Более-менее прихожу в себя и заканчиваю с коридором. Руки болят так сильно, что кажется будто они вот-вот отвалятся. И такое — каждый день. А ещё предстоит мыть посуду в конце дня. Раньше этим занималась Марианна — хромая старуха из Веренара, но пару месяцев назад Матильда решила, что три лиарада в месяц — чересчур большие расходы и Марианне велели больше сюда не приходить. Но посуда сама себя не вымоет.

Стало быть, её буду мыть я. Мне ведь платить не нужно.

Ну а заодно, я могу почистить и печь. Ну, чтобы далеко не ходить и не бить ноги. Вот такая забота о неблагодарной падчерице. Матильда так и сказала. И при этом даже не улыбнулась.

В конце коридора сидит мышь и деловито грызёт крохотный кусок сухого хлеба. Если бы Жанна или Анна увидели маленькое безобидное создание, то уже принялись бы визжать и бежать, куда глаза глядят. А после притащили бы Поля — ленивое лохматое чудище, которое привезла Матильда специально, чтобы ловить мышей. Но единственное, что у кота получается хорошо, так это воровство еды, оставленной без присмотра. Мачех, кстати, не верит, будто «её милая пуся» способна на подобное и всякий раз лупит меня за кражу. Поль, точно понимает, как его хозяйка относится ко мне и стоит пройти мимо, шипит и выпускает когти. Бывало, даже кусал за лодыжку.

— Кушай, маленький, — тихо говорю я.

Мышь торопливо догрызает сухарь и прячется в какой-то, едва заметной щели. Ну всё, я снова осталась одна. Правда, одиночество уже давно перестало меня тяготить. И в конце концов у меня всегда есть Бер…  Если бы ещё подруга не исчезала время от времени так надолго. Последний раз она пропала где-то в середине апреля и появилась лишь позавчера. Говорит, пыталась найти работу в Перпиньяне, но единственное, что предлагали молодой симпатичной девице — это кое-что, о чём мне ещё рано знать. Так папа говорил.

В конце концов, работа закончена, и некоторое время я стою, прислонившись спиной к стене. Рассматриваю паутину под потолком и думаю, какие красивые узоры плетёт крохотная ткачиха. Ещё думаю о том, как хочется спать. Но невзирая на это сегодня ночью я вновь выйду гулять в лес. И ещё думаю, как мне не хочется спускаться в подвал.

В детстве я жутко не любила тёмное холодное подземелье, в котором большие бочки напоминали мне каких-то огромных жутких чудищ. Да, вот так, какие-то монстры прятались в коридоре второго этажа, а какие-то облюбовали подвал. И все они хотели поймать маленькую Аннабель. Жаль, что у них тогда не получилось. А теперь Аннабель выросла и точно знает, что никаких чудовищ на самом деле не существует, поэтому никто не украдёт её и не унесёт от настоящих монстров, живущих в этом доме.

Беру тяжёлое деревянное ведро с грязной водой и волоку его вниз. Руки болят, так что приходится делать остановки на лестнице, чтобы немного отдохнуть. А в детстве я мечтала, что стану принцессой и буду лишь танцевать на балах, да кушать сладкие пирожные. Папа меня так и называл: «Моя маленькая принцесса, Ани». Теперь маленькая принцесса Ани моет полы, чистит печь, и спит на сундуке с золой. Едва ли там она дождётся своего принца.

Выливаю воду, вешаю тряпку и рассматриваю ладони. Кода на них съежилась, и руки напоминают лягушачьи лапки. Может и мне поискать своего принца на болоте, как в той старой сказке? Какие глупости лезут в голову.

Когда оказываюсь на кухне, Констанц, рослая толстая повариха угощает меня фугасе с травами — всегда обожала этот хлебушек, но последнее время так редко удаётся им полакомиться. Торопливо грызу угощение, сама себе напоминая мышку со второго этажа. Если Матильда увидит, как Констанц меня подкармливает, достанется и мне, и поварихе.

— Спасибо тебе большое, — я благодарно целую мягкие пальцы Констанц, пахнущие чем-то невыразимо вкусным.

— На здоровье, милая Анни, — она вытирает краем передника глаза. — Так больно видеть… Заходи ещё, дитя моё. Ты такая худая, как веточка, странно, что тебя ещё не сдувает ветром.

Беру корзину и спускаюсь в подвал. Вспоминается детство и тот страх, с которым я спускалась по скрипящим деревянным ступеням. Жюль, сын мельника, с которым мы тогда дружили, вечно подначивал дразнить подземных чудищ, и мы медленно спускались в подвал, освещая себе путь огрызком свечи. Пламя плясало, и чёрные тени прыгали впереди, напоминая тех самых чудовищ.

Масляная лампа даёт куда более ровный свет, так что тени ведут себя смирно и спокойно лежат на местах, точно уставшие после охоты псы. Приходится постараться, чтобы отрезать кусок сыра и уж совсем налечь на нож, когда дело доходит до мяса.

Фух, справилась. Теперь наберём того самого, «К мясу». Это самое находится в больших деревянных бочках и тихо булькая, льётся в подставленную бутылку. Тут куда больше пинты и всё это Матильда употребит за один-единственный вечер. А ведь когда был жив папа, она пила один маленький фужер и смеясь, говорила, что ей и этого — чересчур много.

Беру корзинку и начинаю подниматься по лестнице. Внезапно тихий звук, подобный вздоху ветра, привлекает моё внимание, и я останавливаюсь. Поднимаю лампу и всматриваюсь в темноту подвала. Там, возле дальней стенки что-то есть. Что-то или… кто-то? Светящийся силуэт вроде бы напоминает человека.

Делаю шаг вниз по лестнице, однако около стены уже нет никого и ничего. Должно быть мне почудилось. Да и то, откуда здесь мог кто-то появиться? Пожав плечами, возвращаюсь в дом.

3

Жак долго вертит книгу в руках, зачем-то нюхает кожаную обложку и вытирает рукавом большой горбатый нос. Лишь проделав все эти загадочные манипуляции, конюший открывает книгу и листает жёлтые хрупкие страницы. Некоторые ломаются в крючковатых пальцах и тогда Жак недовольно шипит.

— Ну, что там? — спрашиваю я. — Есть что-то интересное?

— А? — Жак поднимает взгляд, однако такое ощущение, будто конюший смотрит сквозь меня. — Анни, детка, тут действительно есть кое-что любопытное, однако же, позволь мне, как следует полистать этот дневник. Обещаю, потом я расскажу тебе про всё, что прочитал.

— Так это всё-таки дневник? — уточняю я, и Жак ворчит нечто, похожее на утверждение. — Ладно. Когда подойти?

— Завтра… Нет, послезавтра, — Жак захлопывает книгу и прячет её в большую полотняную сумку, которая висит у него на боку. Никогда не видела конюшего без этой сумки. Знаю, что в неё он хранит сухари, которыми угощает своих подопечных и ещё что-то, что звенит при каждом шаге Жака. — Матильда приказала вычистить лошадок, чтобы блестели, как золото. Вроде бы готовится куда-то выезжать, хрен поймёшь эту ведьму с её закидонами.

— Ты уж с ней не ссорься, — советую я. — Сам знаешь, на что она способна.

— Ну да, — Жак трёт щёку, на которой ещё остался след от удара. Мачехе не понравилось, как конюший вычистил большую карету, и она ударила его кнутовищем по лицу. Пообещала в следующий раз выпороть лентяя на глазах у всех слуг. — Чокнутая стерва. Будь я помоложе, да поздоровее…

Тяжёло вздохнув, Жак топает в сторону конюшни. Левую ногу конюший подволакивает, придерживая рукой — даёт знать о себе ранение, которое Жак получил много лет назад во время войны. Он не знает, что Матильда всерьёз намерилась подыскать старику замену. Слышала, как мачеха, выпив вина, рассуждала, что дряхлый лентяй не в состоянии выполнять работу и нужно поискать кого-то моложе.

Темнеет. Луи, наш сторож и одновременно охотник и рыболов, лязгает засовом на воротах, после чего идёт вдоль ограды, проверяя, не желает ли кто залезть внутрь. Проходя мимо, Луи останавливается и ставит лампу на землю.

— Как ты? — интересуется он. — Эта ведьма ещё не съела тебя?

— Поперёк горла ей стану, — Луи улыбается, но невесело. Все знают, как Матильда ко мне относится, и стараются поддержать, как могут. — Поперхнётся и одной ведьмой станет меньше.

— Вряд ли, — Луи вздыхает. — Ведьмы кого угодно переживут, сама знаешь. Ну, если их только не сжечь. Или соли на хвост насыпать.

— Почему бы тебе этим не заняться? — спрашиваю я. — Видела, как она к тебе приставала, а в голом-то виде хвост у ведьмы куда как легче отыскать.

— Так не только она, — Луи сплёвывает и морщится, словно у него болит зуб. — Доченьки её тоже… Сбегу я отсюда, к чёртовой матери! Вот в чём я перед богом провинился, а?

Мы ещё некоторое время болтаем. Луи рассказывает последние сплетни и новости округи. Толстуха Жаннет третий раз вышла замуж и вновь за рыбака. Учитывая, что два предыдущих мужа утонули во время рыбалки, новому мужу стоит быть, как можно осторожнее. Впрочем, кое-кто говорит, что смерти несчастных, как-то связаны с качеством наливки, которую готовит Жаннет.

В лесах, западнее Пуртула, опять объявилась крупная банда и теперь на главном тракте неспокойно. Отряды солдат пытались прочёсывать леса, но так никого и не нашли. А посему торговцы и крестьяне вынуждены собираться в большие обозы, которые охраняют наёмные ландскнехты. Впрочем, охрана едва ли лучше тех, от кого они оберегают путников и часто обозников обчищают сами охранники.

В окрестностях продолжает свирепствовать странная болезнь, начавшаяся где-то с полгода назад. Люди, без видимых признаков хвори, теряют силы и волю к жизни, превращаясь в каких-то живых покойников. Приглашали известного знахаря, Николя-трёхпалого, но все его снадобья оказались бессильны, так же, как и молитвы гаварданского священника. Кто-то сказал, де местные жители чересчур большие грешники, и пока все не покаются, проклятье продолжит висеть над округой.

— Ладно, пошёл я. — говорит в конце концов Луи. — А ты — держись.

— Постараюсь.

Луи поднимает светильник и продолжает обход. К этому времени солнце окончательно прячется и наступает темнота. Мне ещё предстоит мыть посуду и чистить печку. Потом — греть воду для Матильды и её дочек. И попробуй нагреть недостаточно или перегреть — недосчитаешься волос на голове. Или забудь положить в кровати тёплые камни — тут пахнет ударом в живот или затрещиной.

Вздохнув, я вытираю руки о передник и иду в дом.

Этот вечер оказывается самым тихим и спокойным из всех, за последнее время. Матильда перебрала с вином и едва ворочает языком. Пока я готовлю мачеху ко сну, она пытается объяснить мне, что её отношение — на самом деле забота о том, чтобы я выросла достойной девушкой. Интересно, почему же она так же не заботится о своих дочерях? Кому-кому, а вот им не помешала бы хорошая трёпка.

Например, за те щипки, которые я получаю от них, пока помогаю переодеваться и ложиться в кровати. Анна сонно требует рассказать её интересную историю, чтобы она могла заснуть, а Жанна приказывает оставить свет, потому что ей страшно, когда темно.

А ведь обе — старше, чем я. А мне приходится спать в темноте на неудобном сундуке.

Всё, наконец я полностью свободна.

Отправляюсь за дом, по пути успевая дернуть за хвост Поля, который сидит, уставившись в ночное небо. Кот мерзко орёт и пытается ударить меня когтями. Ага, так я тебе это и позволила! Посмеиваюсь и обхожу сарай, в котором мы храним хворост и дрова. Тут имеется один секрет, про который знаю только я. Ну, сейчас только я. А прежде о нём знал ещё и папа. Ругался на свою непутёвую дочь, но так ничего и не сделал.

Нужно ухватиться рукой за щель между досками задней стены сарая, а после вставить ногу в щель забора. Теперь подтянуться и взяться за верхнее бревно. Главное не попасть на один из деревянных шипов, торчащих вверху. Вот тут в ограде ещё одна щель, так что можно стоять и держаться за крышу сарая. Ф-фух, прямо перед лицом пролетают летучие мыши! Чуть вниз не свалилась из-за этой напасти.

Ладно, продолжаем. Упираясь ногами в забор, заползаю на крышу. Осталось разбежаться и прыгнуть. Всякий раз, когда делаю это в темноте, кажется, будто земли внизу нет, и я лечу в абсолютной пустоте — дух захватывает! Прямо перед лицом из мрака возникает ветка дерева, и я хватаюсь за неё обеими руками. Пальцы скользят, но я всё же удерживаюсь и ветвь медленно опускается вниз, покуда я не касаюсь подошвами земли.

— Когда-нибудь твои безумства закончатся сломанной ногой, — доносится голос из зарослей. — Мне, откровенно говоря, страшно на это смотреть, даже не представляю, что ощущаешь ты.

— А мне нравится, — потираю ладони и морщусь. — Чувствую себя птичкой.

Из темноты выходит человек в плаще с капюшоном, наброшенным на голову. Лица не видно.

— Когда я была в Перпиньяне, — Бер отбрасывает капюшон, — то видела там смешного зверька. Говорят, его привезли откуда-то с далёкого юга. Там так жарко, что у всех людей чёрная кожа.

— Чёрная кожа! — я смеюсь. — Ну ты и выдумщица.

— Ага, я тоже посмеялась. Так вот, этот зверёк очень ловко прыгал по веткам деревьев — прямо, как ты сейчас.

— Ну, спасибо, — я щипаю Бер за бок, и она жалобно пищит. — Получай!

— Ах ты так? — меня щипают в ответ. — На и тебе!

Так мы развлекаемся, покуда за оградой не начинает лаять Фора — наш дворовый пёс, которого на ночь спускают с верёвки. Ну, если старая глухая собака услышала нашу возню, значит пора прекращать веселье.

— Идём? — спрашиваю я, и Бер отрицательно качает головой. — Что такое?

— Не могу, — в слабом свете низко висящей луны я вижу выражение тревоги и печали на лицо подруги. — Слышала про хворь, которая высасывает жизнь из человека?

— Да, Луи сегодня рассказывал. Странно, что больше никто до этого не упоминал.

— Люди боятся. Ходит слух, дескать, если упомянуть болезнь, то она перекинется на тебя. И знаешь, что-то в этом есть.

— Но ты не боишься? — уточняю я.

— Нет, у меня есть один хороший оберег. Он мне остался от бабушки.

— Её, вроде как, тоже считали ведьмой? — я щёлкаю Бер по носу. — От ведьмы к ведьме?

— Пусть так, — она вздыхает. — Так вот, в соседнем доме живёт девочка, её зовут Луиза и она подхватила этот недуг.

— А ты тут при чём? — спрашиваю я. — На лекаря ты вроде бы не училась и зелья никогда не варила.

— Я знаю, что нужно делать, — подруга смотрит мне в глаза. Сейчас Бер абсолютно серьёзна. — Думаю, эту неделю я не смогу гулять с тобой по ночам, ты уж прости. Потом, когда всё закончится…

— Ладно, — я машу рукой. — Неделя — это не так уж много. Так, может быть, я пойду с тобой?

— Нет! — сейчас Берн кажется даже испуганной. — Не надо. Ани, понимаешь… В общем, это такая вещь, которую я должна делать в одиночестве.

— Ну и пожалуйста, — делаю вид, будто обиделась. — Так и скажи, что я тебе буду мешать.

— Ани, — Бер дёргает меня за рукав. — Ну не могу я тебя взять с собой, поверь.

— Да хорошо, — прекращаю притворяться обиженной. — Пошли, пройдёмся до дороги.

По пути Бер рассказывает про свою бабушку и про то, как её один раз едва не сожгли на костре. В самый последний миг её парень, дедушка Бернадет, и его товарищи напали на толпу жаждущих крови ублюдков и отбили несчастную. Ту потасовку до сих пор помнят местные старики и называют Большой дракой за ведьму.

— Срочно заводи себе парня, — советую я подруге. — А то некому тебя будет отбивать, если что.

— Оливье набивается, — Бер вздыхает. — Но ты же сама знаешь, какой он придурок. Вчера вот сказал, что если я не стану с ним встречаться, то он всем расскажет, будто видел, как я колдую. И ещё у него изо рта вечно смердит — фу!

Мы прощаемся на перекрёстке, и некоторое время я думаю, куда пойти погулять. Настроение, если честно, слегка подпорчено, и я ощущаю, как грусть мало-помалу наполняет душу. В такие моменты хочется с кем-то поговорить, выплеснуть всё, что грызёт изнутри. Но кому?..

Я знаю, кто всегда готов выслушать меня.

Так было, пока папа был жив.

Надеюсь, и сейчас он слышит меня на небесах.

В нашем семейном склепе, как обычно, темно, тихо и спокойно. Не знаю, почему некоторые люди боятся кладбищ и склепов. Как по мне — это самые безопасные места, где ты можешь отдохнуть от суеты и пообщаться с близкими людьми.

Поглаживая каменную стену саркофага, я рассказываю папе, про свою жизнь, жалуюсь на мачеху и её дочек и прошу, чтобы папа, как можно быстрее забрал меня к себе. Если подумать, то что меня здесь держит? Бер? Рано или поздно подруга найдёт себе парня и забудет про Аннабель. Тогда у меня не останется ни единой причины продолжать жить.

Хочется остаться в склепе, но приходится возвращаться. Я медленно иду по кладбищу, и всё вокруг расплывается, точно я утонула и бреду по дну реки.

— Папа, папа, — бормочу я, вытирая слёзы с глаз. — Ты же говорил, что всё будет хорошо. Рассказывал, что если станет плохо, то ко мне прилетит моя крёстная фея и всё исправит. Махнёт волшебной палочкой и…

То ли звук, то ли неожиданное движение заставляет остановиться и вертеть головой. Сейчас я стою возле склепа королевской семьи — большущей постройки, больше похожей на жилой дом, чем на обитель мертвецов. Колонны, купол крыши и тёмная арка входа — очень красивое строение; папа рассказывал, что королевский склеп возводил зодчий из далёкой жаркой страны, где в пустыне стоят исполинские пирамиды.

Мне кажется, или во мраке дверного проёма на мгновение качнулось что-то белое? Глупости! Кто может прятаться в склепе королевской семьи? Однако я ощущаю непреодолимое желание войти внутрь. Настолько непреодолимое, что сама не замечаю, как подхожу всё ближе. Это какое-то наваждение, не иначе! Кроме того, я чувствую чей-то пристальный взгляд, от которого кожа на лице начинает пылать, как от ожога.

— Ани, остановись! — голос папы слышится так отчётливо, будто он стоит у меня за спиной.

Морок отпускает, и я испуганно отбегаю от склепа. Что произошло? Я не в силах понять, почему едва не вошла внутрь королевской усыпальницы. Чужой взгляд некоторое время ещё продолжает обжигать лицо, но чем дальше я отхожу, тем слабее он ощущается, пока не исчезает вовсе.

Подхожу к воротам кладбища и останавливаюсь. Смотрю назад.

— Аннабель, — шепчет ночной ветер, блуждая между крестов. — Аннабель…

4

С самого утра в доме царит непонятное оживление. Матильда носится с физиономией такой загадочной, будто ночью ангелы сообщили ей некое важное известие, может быть даже от самого бога. Кощунственно так думать, понимаю, но как только взгляну на мачеху, эта мысль приходит в голову снова и снова.

Жак и Луи метут двор, убирают сухие листья и сорняки в саду, а после щётками из конского волоса чистят ограду и стены дома. Констанц порхает по кухне, будто птичка и напевает про эту самую птичку, сумевшую удрать из силка охотника. Повариха довольна, что и не удивительно: в кои-то веки Матильда разрешила ей класть в блюда все необходимые ингредиенты в нужных количествах. А не так, как всегда; куда, столько сахара? И муки давай меньше, хватит и половины.