Легенда старого Чеколтана

— Приходите, я буду ждать! — уже на бегу повторил Павел.

Ответа не получил, но с какой-то особой радостью шел в строю и, хотя никогда особыми музыкальными данными не отличался, на этот раз пел, пожалуй, громче всех.

Не пообещала, но пришла. Постояли, посмотрели на море, на вскипающие белой пеной волны за бонами, а потом пошли по городу. Просто так, безо всякой цели. И столько было интересного для двоих в этом городе, где каждый камень, каждый метр земли — история.

Потом встретились еще раз, еще. А в одно из воскресений они посадили дерево в новом парке, там, где вывернул он тогда неподатливый камень. Посадили, полили, взрыхлили землю сверху, чтобы не испарялась влага от уже начинавшего крепко припекать солнца, забили рядом колышек — опору деревцу в его еще не окрепшей судьбе.

— Пусть растет, как наша…

Павел хотел сказать «любовь», но почему-то не мог произнести этого слова и только взглянул на Наташу. А она и так, без слов, по сиянию глаз поняла.

Они вообще говорили мало, больше молчали, а если и говорили, то только не о любви. Да и не нужны тут были слова…

А вот в прошлое воскресенье Наташа не пришла. Не было ее и сегодня. Коваль просто голову потерял. Даже адреса не спросил у нее, а то сходил бы, проведал — может, заболела. Да он только и знает о ней, что она — Наташа Вдовиченко, и еще, что она самая лучшая, самая красивая, самая дорогая для него девушка.

Мучился, терялся в догадках Павел. И невольно его тянуло к деревцу, посаженному ими. В прошлый раз он взял ведро и лопату из части, чтобы взрыхлить землю вокруг, полить. Да садовник сказал, что все это у него есть.

Набрал Павел полное ведро воды, спустился по склону. Растет деревцо, тянутся к солнцу, к свету зеленые листья. И уже кто-то побывал здесь: земля у корней влажная, разрыхленная.

Растет деревцо. А Наташи нет, и неизвестно, что с ней, где она. Хоть бы на минутку ее увидеть, только спросить — неужели все забыла — и это дерево, и встречи?

Полил Павел еще раз деревцо, присыпал сверху сухой землей, чтобы не испарялась влага, затем сел рядом на траву и до темноты сидел, думая все об одном и том же…

* * *

Еще ничего между ними не было сказано, но их тянуло друг к другу — Оля и Виктор каждый вечер встречались на Приморском бульваре. Они уже осмотрели все памятники в городе, все исторические места, а сегодня ушли далеко за город, в горы, поднялись на обрывистую скалу и остановились здесь.

Со скалы открывался широкий простор. Внизу, уступами сбегая с гор, жались к бухте белые дома города; около причалов и в стороне от них виднелись овальные силуэты кораблей, и такими маленькими казались они сверху. Далеко, в самом углу бухты, Шорохов различил приземистые здания эллингов своей части.

А впереди — море. Оно казалось застывшим и в то же время постоянно менялось: то наливалось глубокой синевой, то бледнело до светло-голубого, то становилось матовым, как старинное серебро; временами легкий ветерок нагонял темные пятна ряби, затем они исчезали, и море постепенно зеленело, словно подсвечиваемое из глубины.

Сверху казалось, что море выгнутое, как чаша; края его постепенно поднимались к горизонту и там незаметно сливались с более светлым, словно бледным отражением моря, небом. Вот на самом краю чаши показалась черная точка; она постепенно увеличивалась, и уже стало видно, что это корабль. Он двигался медленно-медленно, словно стоял на месте, и только белый бурун за кормой говорил о скорости хода.

— Хорошо! — неожиданно для себя воскликнул Шорохов и взглянул на соседку.

Оля сидела, опустив руки на колени, тоже смотрела на море, и спокойная, радостная улыбка чуть трогала ее губы. Вот она взглянула на Виктора, и в голубовато-зеленых глазах ее, казалось, отразились и небо, и солнце, и само море.

От этого взгляда у Виктора сильнее забилось сердце, он осторожно обнял ее за плечи и, волнуясь, тихонько заговорил.

— Сидеть бы здесь так всегда… «вместе с вами», — хотел добавить, но почему-то не решился. — Глупо, наверное, но мне хочется сейчас полететь, — и снова хотелось сказать «вместе с вами», и снова не решился. — Вот туда, далеко-далеко, на край моря и неба, в неведомое…

Оля неожиданно зябко передернула плечами, глаза ее потемнели.

— Что с вами? — встревоженно спросил Виктор.

— Ничего, — голос у Оли стал каким-то глухим, незнакомым. — Знаете… Я страшусь этого слова — «неведомое». Когда я его слышу, мне всегда становится не по себе…

— Ну, что ж тут такого?! Неведомое — это новые страны, новые моря, корабли, незнакомые люди…

— Это я знаю… Но, понимаете, само слово — «неведомое»… Это что-то такое, что не поддается определению, чего нельзя понять.

Виктор смущенно пожал плечами.

— Может быть, только у меня такое… У нас… у меня пропал брат… Без вести…

— Когда?

— Как это страшно — без вести!.. Я понимаю — война. Погибло много людей. И на фронте, и в тылу, и в фашистском плену… Но от них что-то осталось — могилы, записи в архивах. А тут — без вести… Человек жил, кого-то любил, о чем-то мечтал и вдруг исчез, растворился в… неведомом. Я знаю, пропал не один Федор, таких много. Но от этого не легче…

— Вы пробовали его разыскивать?

А Оля, словно не расслышав вопроса, продолжала:

— Ведь вот, я его почти не помню… Казалось бы, что мне до него… Отец мне ближе, дороже — он умер всего три года назад. Тяжело, когда вспомнишь о нем, но на кладбище есть его могила, на ней памятник, надпись… А от Федора — ничего. Только несколько писем.

Помолчала.

— Конечно, погиб. Уже, наверное, и кости истлели. Но где он погиб, где его кости? А мама… Он для нее и сейчас как живой. Все думает: а может, в чужой стране, а может, ранен и ничего не помнит… И так у нее всегда будет, пока не найдем могилу или хотя бы место, где он погиб… Убивается мама, и я вместе с ней…

Замолчала и Оля, глядя на море неподвижным взглядом. Виктор хотел снова спросить, разыскивали ли они брата, да девушка сама ответила:

— Запрашивали мы… Сообщили, что служил и отряде морской пехоты, во время боев пропал без вести.

— А…

— Однажды, — продолжала Оля, — я прочитала в газете, что есть человек, который после контузии ничего о себе не помнит. Его так и звали — Неизвестный. Мы с мамой сразу же поехали туда, думали, может, это он… Нет, другой… Но все равно у Неизвестного найдутся родители, не родители — так родственники или друзья. А о брате…

— Где, в каких боях участвовал отряд, в котором он служил? — перебил Олю Шорохов.

— В этих местах… Я понимаю, это глупо, но я и на практику специально сюда попросилась: а может быть, что-нибудь удастся узнать… Приехала вместе с мамой. Заходили в политотдел. Оказывается, воинская часть, в которой он служил, и сейчас существует. Побывали мы там, один мичман даже вспомнил брата. Да пробыл он там недолго, ушел в морскую пехоту…

— Я сейчас служу в этой части, — сказал Шорохов.

Оля удивленно посмотрела на него.

— Когда вы разговаривали с мичманом в Комнате боевых традиций, я заходил туда. Вы даже взглянули на меня.

— Простите, не запомнила, не до того было… Мама даже заболела от огорчения, домой уехала. А я все на что-то надеюсь. Вот и в музее тогда так тщательно все рассматривала… Но — ничего. Ничего…

— Может быть, я сумею чем-нибудь вам помочь, — негромко сказал Виктор и подумал: «Посоветуюсь-ка с Рыбаковым».

* * *

Шорохов сначала просматривал схемы одну за другой на столе, а затем разложил их на полу. Нет, никакого порядка нет. В каждой системе мин своя система ловушек.

«Может, это на схемах незаметно?»

Пригладил лейтенант прядь волос на затылке, направился к разоруженной мине.

Неподалеку Коваль и Колокольников монтируют новый макет. По обыкновению негромко переговариваются между собой.

— …Вид у тебя прямо-таки неважный, — с насмешкой в голосе говорил Колокольников. — Лицо такое, что можно подумать, на твоей могиле уже травка выросла.

Коваль молча припаивает контакты.

— Значит, ни привета и ни письма?

— А письмо-то откуда? Она же адреса не знает…

— Темный ты все-таки человек, Павел. Ну сколько раз я тебе говорил: познакомился — и сразу же адрес в зубы. Да еще добавь: наше дело, мол, моряцкое, «только небо да море вокруг», а весточка от вас укрепит мои душевные силы, поможет стойко переносить лишения и трудности, успешно выполнять приказания и распоряжения вышестоящего начальства…

Молчит Коваль.

— А ты ей писал?

— Я ее адреса тоже не знаю.

Колокольников всплеснул руками.

— Понятия не имею, как ты во флот попал, да еще минером… Сторожем, нет, даже помощником сторожа тебе на баштане быть, не больше… Звать-то хоть знаешь как?

— Наташа…

— А фамилию?

— Вдовиченко.

— Удивительно!.. Прямо удивительно, что ты еще хоть додумался фамилию спросить. Это ты тогда с ней познакомился, когда камни ворочал?

Коваль кивнул головой.

— Время было не только адрес узнать… Слушай, а может, мы плюнем единогласно на это дело, а? Подберем тебе другую, в городе девчат…

Коваль недоуменно взглянул на своего друга.

— Да что ты…

— Обожди! — остановил его Колокольников.

Он взъерошил свой рыжеватый чуб, снова пригладил его.

— Значит, тогда познакомился? С той самой, кареокой. Так, так…

Неожиданно вскинул голову, улыбнулся от уха до уха:

— Считай, Павлик, нашли мы твою Наташу!..

— Как?

— Ты думаешь, я тебе такой друг, как тень — в ясный день не отвяжешься, в ненастье — не найдешь? Нет, брат…

— Да довольно тебе философствовать, говори!

— Непонятливый ты все-таки человек, а еще хочешь на преподавателя истории учиться… Иди проси у старшего лейтенанта увольнительную!

— Зачем?

— Ведь на субботниках людей по участкам распределяли. Такая воинская часть — туда-то, такое учреждение — туда-то. Так?

— Так.

— Значит, мы можем узнать, откуда девчата рядом с нами работали?

— Точно! И как мы раньше до этого не додумались?

— Говорят тебе — иди проси увольнительную, да на двоих!..

Коваль направился было к старшему технику-лейтенанту, но в это время дверь открылась, и вошел Рыбаков. Капитан третьего ранга ответил на приветствие и, окинув взглядом кабинет, направился к Бондаруку. Шорохов заметил, что Рыбаков словно помолодел, а на посмуглевшем от загара лице как будто сохранился отблеск моря — последние дни он все время был в походах, испытывал новую аппаратуру.

Бондарук и капитан третьего ранга о чем-то негромко говорили: до Шорохова долетали только обрывки фраз:

— Вы уверены, что может получиться? — спрашивал Рыбаков.

— Теоретически все правильно, но вот кое-какие технические трудности встречаются…

— Может быть, вызвать консультанта?

— Пока нет необходимости…

— Нужное дело… Продолжайте!..

— Как у вас дела? — поинтересовался Рыбаков, подходя к Шорохову.

— Идут помаленьку, — уклончиво ответил Виктор.

Рыбаков с минуту внимательно разглядывал чертеж.

— Я бы сказал, что не помаленьку, а хорошо идут дела. С учебным оборудованием ознакомились?

— Ознакомился…

— Пойдемте посмотрим! — и Рыбаков зашагал по кабинету. — Как этот прибор работает?

— Вчера вечером проверял, показания хорошие. Сегодня утром проходили занятия, отклонений также не было.

— На катерах не пошаливает?

— Здесь он тоже немного пошаливал. Отрегулировали.