Помоги проекту - поделись книгой:
Утром, пока Бурдин по спутниковому пытался договориться, чтобы кто-то забрал нас с маяка и довез до Ягодного, мы обследовали то, что осталось от маячного поселка. Вид был колоритный, в этих декорациях вполне можно было бы снять какой-нибудь постапокалиптический блокбастер. Повсюду наблюдались следы былого величия империи: ржавые останки циклопических антенн, склады, забитые вперемешку запчастями и мусором, трижды устаревшие ламповые приборы невыясненного назначения, горы бочек. Рядом с обшарпанным желтым бараком тянулся длинный полуразрушенный сарай с остатками оборудования, а вокруг простиралась тундра, более или менее равномерно заполненная ржавыми скелетами старой советской техники – вездеходов, грузовиков, снегоходов и даже одного неведомо как попавшего на этот край света старенького ЛуАЗа без стекол, но еще с остатками краски на корпусе. Дальше в тундре виднелись еще несколько заброшенных зданий и три огромные, уходящие в небо радиомачты высотой 140 метров, расположенные в ряд вдоль перешейка на расстоянии около двух с половиной километров друг от друга. Когда и зачем их построили, неизвестно, но все они были давно заброшены, а маленькие будки с оборудованием у подножия каждой антенны разграблены охотниками за цветным металлом.
На следующий день циклон ослаб, все дрова на маяке были переколоты и уложены в ленинской комнате, и заняться было уже решительно нечем. Мы снова попытались вызвать какую-то помощь, чтобы добраться до Ягодного, но безуспешно. Кудашов пообещал послать к нам кого-то, если представится возможность, а окрестные рыболовные суда на вызовы по рации не отвечали. Ближе к обеду маячник собрался на своей автоцистерне съездить к морю, чтобы проверить поставленную там рыболовную сеть, и позвал нас с Женей составить ему компанию, а заодно проверить нашу лодку, спрятанную на берегу. Едва мы выехали на пляж, как заметили поодаль, метрах в пятистах, небольшую мэрээску, уткнувшуюся носом в берег. Женя сразу же сделала на нее стойку – у нее уже два дня как закончились сигареты, а на маяке никто не курил, поэтому первая мысль, которая возникла у нее при виде суденышка, – что у матросов-то уж точно должен быть табак. Анатолий остался выбирать сеть, а мы пошли к мэрээске. Матросы поначалу вели себя как-то странно – посмотрели на нас издалека, засуетились, подняли трап и попрятались в рубке. Когда мы дошли до судна и встали прямо напротив него на берегу, игнорировать нас, видимо, стало совсем уж неудобно, поэтому они опасливо выбрались на палубу. Впрочем, услышав про сигареты, они сразу же расслабились и стали заметно приветливее. Выяснилось, что они пропьянствовали в море две недели и, совсем уже одурев от водки, решили выбраться на сушу, чтобы «подышать». Часть команды на дрожащих ногах расползлась по тундре – дышать и по грибы, а те, что остались, были на стреме, опасаясь наткнуться на пограничников. Остров был погранзоной, и для высадки на берег требовалось разрешение. Поняв, что бояться нечего, они снова скинули в воду трап и позвали нас на борт. До трапа, по которому можно было залезть на нос судна, мы дошли по воде с трудом, раскатав болотники как можно выше – вплотную к берегу мэрээска подойти не могла. На палубе Женя обрела желанные сигареты и немедленно закурила. Мы рассказали похмельным рыбакам свою невеселую историю и спросили между делом, не могут ли они случайно подбросить нас до Ягодного за умеренную плату. «Да без проблем», – ответили ребята.
Маячники, по-моему, даже немного расстроились из-за нашего скорого отбытия. Мы обменялись контактами, поблагодарили гостеприимных хозяев, и Анатолий отвез нас на автоцистерне обратно на пляж, где мэрээска все еще ждала гулявших по берегу членов своей команды. Мы погрузили на борт «пеликаны», привязали «Зодиак» сзади судна, дождались рыбаков с грибами и стартовали в сторону Ягодного. Расстояние, которое за эти полтора дня стало казаться нам почти непреодолимым, мы прошли часа за два, напротив Ягодного перегрузились в лодку и без проблем добрались на веслах до берега.
На этом наш карагинский квест бесславно завершился, но такие, как мы, не понимают с первого раза, поэтому на следующий год было решено снова попытать счастья на Карагинском.
На этот раз мы подошли к делу более основательно. Чтобы не застрять опять в Оссоре, мы сразу договорились с судном (это тоже был пэтээр, но уже другой), что нас выгрузят в поселке маячников. Это место нам показалось более перспективным для работы, чем Ягодное, так как находилось с внешней, океанической стороны острова, шельф там поуже, и в целом мы решили, что косаток там встретить должно быть проще. К тому же там не было детей.
Наши спасители Анатолий с супругой к тому времени уже были в Петропавловске, и мы связались с ними, чтобы узнать, как обстановка на маяке. Выяснилось, что там отбывают вахту какие-то новые люди. Мы ехали почти тем же составом, только вместо Саши Волкова был Миша Нагайлик. Дорога и выгрузка прошли штатно – во всяком случае, с нашей стороны, а вот для новых маячников это, кажется, стало серьезным потрясением, когда после полугода, проведенного в одиночестве на почти необитаемом острове, к их берегу неожиданно подошел пэтээр и выгрузил кучу странного груза и четырех всклокоченных биологов с безумными глазами. Честно говоря, я бы на месте маячников была совсем не рада незваным гостям, но нам повезло – в отличие от меня, они оказались добрыми людьми и встретили нас тепло и гостеприимно. Через несколько часов после выгрузки мы уже сидели у них на кухне и уплетали домашний суп под оживленную беседу.
Маячников на сей раз оказалось не двое, а трое – к традиционной супружеской паре, какими обычно укомплектовывают маяки, зачем-то добавили холостого мужичонку по имени Дима. Будучи классическим петропавловским бичом и алкоголиком, Дима сам не помнил, как нанялся на маяк, и пришел в сознание уже на борту гидрографического судна, идущего на Карагинский. После того как Дима перевел на брагу весь доступный сахар из годовых запасов маячников, остатки продуктов заперли на ключ, а ему стали выдавать положенную долю раз в неделю. Он разобиделся и демонстративно отказался работать, чего, впрочем, и до того не делал. В маячном поселке пить стало нечего, и высвободившуюся энергию он направил на то, чтобы донимать соседей, чем и занимался всю зиму. К нашему приезду Саша и Дима не разговаривали уже несколько месяцев и, по обоюдному признанию, не убили друг друга только благодаря миротворческой деятельности Сашиной жены. Обе стороны обрадовались новым людям и возникшему временному перемирию. Но в особенности рад был Дима, который следовал за нами неотвязно и бесконечно нудил, высказывая свои претензии к соседям и к миру в целом, время от времени уверяя, что, вообще-то, он афганец и служил в той самой Девятой роте.
Звериное население маячного поселка с прошлого года ничуть не изменилось – те же диковатые кошки в шалаше посреди ленинской комнаты и маленькая черная собачонка Тишка, которую уехавшие маячники оставили на попечение сменщикам. По ночам из тундры приходил молодой кудлатый лис, который заигрывал с кошками и собакой. Едой он не очень интересовался, и складывалось впечатление, что он просто изнывает от скуки. Мимо поселка изредка проходили олени, медведь и даже росомаха, оставляя свои следы на песчаной лайде.
Прибыли мы на остров в самом начале июня и, похоже, поторопились – в море плавали льдины, а из китообразных первое время нам попадались в основном обыкновенные морские свиньи. Кроме того, несколько раз мы видели довольно крупных акул, а вот косаток не было. Погода стояла отличная, солнечная и почти безветренная, и мы безнадежно плавали взад-вперед вдоль восточного берега Карагинского, вокруг южного мыса Крашенинникова и даже заходили довольно далеко в пролив Литке, но косаток не было.
Первых китов мы встретили только 9 июня, и то это оказались не косатки, а горбачи – две пары кормились недалеко от южной оконечности острова. В то время мы еще не особенно интересовались горбачами, но в отсутствие косаток решили поработать хотя бы с ними, и не зря – оказалось, что двоих из этих китов в том же Карагинском заливе встречал Бурдин в рейсе 2004 года. Такая привязанность к определенным местам обитания – то, что в английской литературе называется
Первая группа косаток встретилась нам только 16 июня. Сначала мы услышали далекие крики в гидрофон и пошли вдоль берега, постоянно останавливаясь и осматривая горизонт в бинокль. Прошло не меньше часа таких поисков, прежде чем Миша заметил под берегом далекий плавник. Группа оказалась небольшой – два взрослых самца, самка с детенышем и один «другой». «Другие» – это сборная категория, к которой мы относим животных, чей пол и возраст не удалось точно определить. Взрослые самцы отличаются высоким прямым плавником, присутствие детеныша позволяет нам определить самок-матерей, а вот самки без детенышей и молодые самцы внешне неразличимы (если, конечно, не выпрыгнут из воды, показав окраску генитальной области, по которой животные разного пола хорошо различаются).
Один самец, с виду постарше, все время шел поодаль от остальных, а второй, помоложе, держался рядом со всеми. Мы заехали вперед, чтобы сфотографировать их и записать звуки, когда они будут проходить мимо, но вместо этого косатки вдруг остановились и начали кормиться. Некоторое время они охотились почти на месте, а потом стали медленно смещаться на север, в нашу сторону, рассеянной шеренгой, из которой то одно, то другое животное то и дело отвлекалось на ловлю рыбы. Кого именно они ловили, мы так и не поняли – в какой-то момент мы видели сквозь воду нечто похожее на морского окуня, но с широкими поперечными полосами, однако, кто это был и на него ли охотились косатки, неизвестно.
Мы провели с ними весь день, и они так и шли на север, то и дело отвлекаясь на охоту. Детеныш время от времени пытался поиграть, дельфинируя или хлопая хвостом, но потом снова возвращался к еде. Мы записали немало звуков, хотя в этом деле нам ужасно мешала проходившая мимо плавбаза, шумевшая под водой, как взлетающий самолет. Отправляясь на Карагинский, я надеялась, что хотя бы там смогу записать чистые звуки косаток, без шума судовых двигателей, которые постоянно портили мне записи в Авачинском заливе. Но не тут-то было – это, казалось бы, удаленное от цивилизации место оказалось еще более шумным. Косатки вроде бы не обращали на это внимания, но шум воздействует на китообразных так же, как на привычных к нему жителей большого города, – даже если они сами его не замечают, все равно он вызывает постоянный фоновый стресс, снижает иммунитет и подрывает здоровье.
В нашем каталоге эта семья косаток получила название «семья Марика» – одного из самцов мы назвали Мариком в честь коряка из группы местных жителей, недавно заехавших в маячный поселок. Эти дети природы пришли из Караги на одной надувной лодке за птичьими яйцами на небольшой островок у южной оконечности Карагинского. Набрав яиц и переночевав на берегу, наутро они обнаружили, что бензина у них на обратную дорогу не хватит, поэтому поехали на маяк просить топливо. У маячников бензина тоже не оказалось – у них все работало на соляре, поэтому в роли спонсора традиционных промыслов поневоле пришлось выступить нам.
Диалект у семьи Марика (косаточьей, а не человеческой) оказался очень интересным. Главным характерным отличием авачинского клана является наличие звуков типа К7 – это бифонические звуки с двумя частотами, нижняя из которых лежит в районе 2 килогерц, а верхняя – в районе 6–7 килогерц. У других кланов таких звуков нет, для них характерны в основном звуки с нижней частотой в районе одного килогерца и верхней выше восьми – такие звуки встречаются у всех рыбоядных косаток Дальнего Востока и во многих других популяциях, а вот К7 уникальны именно для нашего авачинского клана. Так вот, у семьи Марика были звуки, очень похожие на К7, – с нижней частотой в районе двух, но с чуть более высокой верхней – в районе восьми с небольшим.
Такие находки очень интересны для понимания того, как диалекты меняются во времени. Подобные крики могли возникнуть как минимум тремя способами. Во-первых, возможно, это более архаичная, предковая версия К7, которая сохранилась у этой семьи, но изменилась у тех семей, которые мы обычно наблюдаем в Авачинском заливе. Во-вторых, это может быть, наоборот, результат прогрессивного изменения К7 в процессе культурной эволюции – тогда у авачинских семей мы наблюдаем более архаичную версию. И наконец, возможно, что это результат так называемого горизонтального переноса, когда К7 в этой семье изменился под влиянием криков других семей с более высокой верхней частотой, и поэтому верхняя частота в нем тоже повысилась.
Три дня спустя мы снова встретили семью Марика, но на этот раз в составе большого скопления из нескольких семей. Приглядевшись и прислушавшись к звукам, мы поняли, что это наши знакомые авачинские косатки – семьи Икара, Немо и Дыркина. Они общались с животными из семьи Марика, как со старыми друзьями. Истосковавшись по обществу косаток, мы работали с ними до тех пор, пока проливной дождь не прогнал нас на берег.
Дальнейшее наше пребывание на острове оказалось небогато на косаток, зато богато на горбатых китов. Мы обнаружили их излюбленное место кормежки за самой южной точкой острова – мысом Крашенинникова. С конца июня горбачи держались там почти постоянно, охотясь на мелкую стайную рыбу – тихоокеанскую песчанку. Эта рыбка предпочитает районы обширных мелководий и служит прекрасным кормом для морских птиц и млекопитающих. Там, где стайки песчанки поднимаются к поверхности, образуются огромные «птичьи пятна» – истошно орущие и непрерывно жрущие скопления чаек, моевок, кайр и других морских птиц. У каждого вида птиц своя роль в таком «птичьем пятне». Важнее всего кайры – именно они, ловко ныряя под воду и плавая там, как пингвины, сбивают песчанку в плотный косяк и заставляют подниматься ближе к поверхности. Чайки и моевки атакуют рыбу сверху, выхватывая друг у друга из клювов и отчаянно сражаясь за возможность оказаться чуть ближе к вожделенному источнику корма. Буревестники могут нырять под воду, хоть и не так глубоко, как кайры, а вот моевкам и чайкам приходится добывать корм у поверхности или отнимать его у тех, кто способен нырнуть. Песчанка удивительно беззащитна против таких атак – тонкая, извилистая, как змейка, но совсем не проворная рыбка, она просто тупо плывет стаей, даже не особенно пытаясь увернуться от хищников (наверное, у песчанки есть какой-то секрет выживания, иначе при таком поведении она давно была бы съедена подчистую).
Время от времени к «птичьим пятнам» присоединялись нерпы, которые осуждающе зыркали на нас из-под воды и уплывали прочь, растопырив усы. Но нередко случалось и так, что птичьи шум и гвалт привлекали внимание голодного горбача; кит подходил к пятну, делал один большой глоток – и вся стая песчанки оказывалась у него в ротовом мешке, а птицам оставалось лишь недоуменно покачиваться на волнах, размышляя, куда же делась рыба. Так мы в очередной раз убедились, что в жизни не все бывает как в книжках, – обычно пишут, что птицы кормятся на остатках добычи китов (и мы действительно не раз наблюдали это впоследствии), а тут получалось, что киты «паразитируют» на птицах, съедая стаю, которую те обнаружили и обозначили громкими криками.
Между тем уже подошел срок, в который планировалось сниматься с острова. Мы просили Бурдина, остававшегося в Петропавловске, договориться с каким-нибудь сухогрузом, чтобы он забрал нас прямо с Карагинского, потому что снова выбираться через Оссору совершенно не хотелось – одна мысль об этом милом поселочке навевала глубокую тоску на всех участников прошлогодней экспедиции. Но судно что-то никак не находилось, никто не хотел делать крюк, чтобы забрать нас с перешейка.
Неделю спустя Бурдин наконец отыскал капитана, который согласился взять нас на борт, но он направлялся не на юг, а на север – в Тиличики и Пахачи, а потом уже возвращался обратно в Петропавловск. Делать было нечего – мы решили, что лучше уж оказаться на судне, которое рано или поздно точно придет куда нам нужно, чем в Оссоре с непонятными перспективами. Так как судно шло западным берегом Карагинского, нам предстояло с помощью безотказного маячника перевезти свое имущество к нашим любимым цистернам на пляже перешейка. Пара дней ушла на сборы и транспортировку, а за день до назначенного срока мы перегнали на западный берег лодку, обойдя остров с юга, – это было проще, чем разбирать ее, везти по суше и собирать заново. Когда мы наконец все перевезли и вернулись в поселок, Женя пошла напоследок побродить по берегу и поснимать пейзажи. Конечно же, первое, что она увидела, посмотрев на море, – плавники косаток. Эти паршивцы где-то шлялись две недели, пока мы страдали без работы, но стоило нам перегнать лодку на другой берег – и вот они, тут, почти в самой бухте под маячным поселком!
На следующий день мы попрощались с гостеприимными хозяевами, и маячник отвез нас с остатками вещей к цистернам. Мы сели ждать обещанное судно. Предполагалось, что оно придет после обеда, но мы проводили закат, а никто так и не появился. Лишь после полуночи вдалеке показались огни пэтээра. Грузиться в темноте нам казалось безумием – это был верный шанс потерять что-то из нашего ценного оборудования, но капитан не собирался задерживаться тут надолго, так что пришлось зажечь все имеющиеся фонарики и нашаривать разложенные по пляжу вещи в полной темноте.
Наутро, отоспавшись и придя в себя, мы выбрались в кают-компанию и познакомились с командой. Капитан Олег Будимирович при ближайшем рассмотрении оказался отличным мужиком, энергичным и позитивным. Он с интересом расспрашивал нас о нашей работе и о китах и сам постоянно рассказывал какие-то случаи из жизни – не в навевающей тоску манере профессиональных любителей травить байки, а очень живо и по-настоящему.
Пару дней спустя пэтээр пришел в Тиличики. Пока судно грузилось, мы пошли побродить по поселку. В целом он мало чем отличался от Оссоры – та же провинциальная советская архитектура, приправленная морским дальневосточным колоритом и щедро посыпанная разнообразным мусором. Поселок расположен на прибрежной террасе и прижат к морю береговым обрывом, на который ведет основательная длинная лестница. Из досужего любопытства мы поднялись по ней вверх и попали в совершенно другой мир. Вместо тесного полуразрушенного поселка мы оказались в бескрайней тундре, в которой тут и там стояли красивые новенькие коттеджи. Выяснилось, что этот микрорайон был построен всего два года назад после землетрясения, основательно разрушившего нижний поселок. Коттеджи выглядели как на рекламной картинке, но местные, как говорили, все равно были недовольны: в старых домах было лучше.
После Тиличиков пэтээр направился в Пахачи. Это последнее поселение на берегу Берингова моря, куда ходят сухогрузы из Петропавловска-Камчатского, – дальше на север берег необитаем до самой Чукотки. Порт, точнее, то, что осталось от порта этого поселка, находится в лагуне, куда даже такое небольшое судно, как пэтээр, может зайти только по приливу. Прождав его полдня, мы наконец высадились на пирс, пришвартовавшись между парой ржавых корпусов давно оставленных судов. Пахачи оказались такими же безнадежно тоскливыми, как Оссора и нижние Тиличики, только еще более заброшенными и наполовину вымершими. По косе между лагуной и морем тянулась бесконечная череда развалин советских рыбзаводов – какие-то полуразрушенные ангары, сараи, ржавые скелеты машин и катеров и, конечно же, непременный атрибут таких мест – рассыпанные повсюду горы мусора.
После Пахачей людей на борту пэтээра заметно прибавилось – капитан взял на борт множество нелегалов, которым нужно было попасть в город. Пассажирских судов на этом направлении не существует, добираться по воздуху (вертолетом, а потом самолетом) – дело дорогое, долгое и муторное, поэтому многие стараются договориться с капитанами грузовых судов. На обратном пути, пока мы не зашли в пролив Литке, судно изрядно качало, и измученные морской болезнью пассажиры столпились на палубе вдоль бортов. Кроме суровых, просмоленных табаком и промаринованных годами беспробудного пьянства небритых трудяг в телогрейках, среди пассажиров было немало женщин, в том числе совсем молодых девушек в розовых курточках и лосинах со стразами, которые смотрелись на этом ржавом судне посреди Берингова моря совершенно сюрреалистично.
Всю дорогу, когда погода была более-менее нормальной, мы старались наблюдать с мостика за морем в надежде увидеть китов, но встретили только нескольких малых полосатиков и белокрылых морских свиней. Уже на обратном пути, в середине пролива Литке, наши усилия наконец увенчались успехом – мы заметили вдалеке знакомые черные треугольнички. За несколько дней до этого Женя выбила у Олега Будимировича обещание разрешить нам поработать с косатками, если они встретятся по дороге. Обещание свое капитан сдержал – едва мы сообщили о косатках, он дал команду остановить судно и спустить нашу лодку. Не веря своему счастью, мы попрыгали в «Зодиак» и понеслись к животным. Погода была отличная, почти штиль, косатки, правда, оказались так себе, но с грехом пополам нам удалось отснять половину группы. Как выяснилось впоследствии, это было очень ценное наблюдение, поскольку эту же группу мы сфотографировали в августе того же года на острове Беринга, зарегистрировав таким образом первую повторную встречу одних и тех же особей между акваториями Карагинского и Беринга.
Нечеловеческий интеллект
Как-то раз исследователи Ланс Барретт-Леннард и Джон Дурбан наблюдали за плотоядными косатками, поедавшими убитого серого кита в проливе Фолс-Пасс на Восточных Алеутах. На поверхность неподалеку от лодки всплыл большой кусок китового жира. Поскольку косаток поблизости не наблюдалось, ученые решили отрезать кусочек для генетического анализа. Надев резиновые перчатки и вооружившись скальпелем и пинцетом, Ланс перегнулся через борт. В этот момент крупный самец косатки резко вынырнул рядом с лодкой, схватил кусок жира и утащил его под воду.
– Он меня до смерти перепугал, – рассказывал потом Ланс. – Я отпрыгнул назад и чуть не проткнул Джону глаз скальпелем.
Тем временем самец отплыл метров на триста и выплюнул вожделенный кусок. Ученые выждали некоторое время и, когда им показалось, что кит потерял интерес к добыче, медленно приблизились к ней. Когда до куска оставалось всего ничего, самец снова резко вынырнул перед лодкой и уволок приманку. Он проделывал это снова и снова, семь или восемь раз подряд.
– Он явно играл с нами, – говорит Ланс. – Каждый раз, когда он бросал кусок, мы видели его удаляющийся плавник, как будто он уплывал прочь. А затем он незаметно разворачивался под водой.
Тогда исследователи решили взять пробу жира с помощью дротика для биопсии, который, по идее, должен отскакивать, захватив кусочек ткани. Но он не отскочил, а застрял, и теперь кит дразнил исследователей куском жира с торчащим дротиком. Тогда ученые не без труда выкопали из груды своего оборудования арбалет, который стреляет большими стрелами, предназначенными для взятия биопсии с горбатых китов. Правда, он хранился в разобранном виде, и никто из них раньше его не собирал. Качаясь на морской зыби, они попытались собрать его по прилагавшейся инструкции, но получилось задом наперед. Исследователи разобрали его обратно и собрали снова, на этот раз как надо. Все это время самец косатки держался неподалеку, всем своим видом показывая полное равнодушие к злополучному куску жира, но, едва ученые подъехали ближе, кит тут же опять вынырнул рядом и утащил его. Со второго раза они попали в кусок из арбалета, и стрела отскочила вместе с пробой. Стоило исследователям подобрать стрелу, как игра закончилась – самец потерял к куску жира интерес и уплыл прочь.
Те, кто близко общался с косатками, могут рассказать немало подобных историй, свидетельствующих об их уме, игривости и любопытстве. Молодые косатки нередко подходят к лодкам и идут прямо за винтом мотора или выныривают рядом со стоящими лодками, изучая незнакомый объект. Особенно отличаются этим плотоядные косатки – у них не только молодые, но и взрослые часто подходят вплотную к лодкам, пугая рыбаков и вызывая восторг у туристов.
Но у всех этих историй есть один существенный недостаток – их никак нельзя использовать для формальной оценки интеллекта косаток. Проблема в том, что такие ситуации единичны – их нельзя повторить, чтобы убедиться, что это не случайное стечение обстоятельств, неверно интерпретированное наблюдателями. Люди часто испытывают искушение увидеть в поведении животных нечто большее, чем есть на самом деле. Так, синицу, исследующую труп сородича на предмет съедобности, люди склонны объявлять горюющей по ушедшему другу, а случайное приближение дельфина к лодке с туристами могут интерпретировать как попытку вступить в контакт. Именно поэтому так важны формальные, стандартизированные методы исследования.
Когда перед животным встает какая-то проблема, существует три основных способа, которыми оно может ее решить. Первый способ – инстинктивный. Большинство животных в естественной среде сталкиваются с ограниченным набором типовых задач, и обычно для таких задач у них есть врожденные готовые решения. Дрозд знает, как строить гнездо, даже если вырос в клетке, а кошка, родив котят, начинает их вылизывать, хотя ее никто этому не учил.
Если готового решения нет, животное переходит ко второму способу – методу проб и ошибок. Оно действует наугад, как человек, осваивающий без инструкции новую компьютерную программу. Множество беспорядочно совершаемых хаотических действий в некоторых случаях позволяют добиться цели, и тогда животное запоминает те из них, что привели к успеху, и отбрасывает ошибочные. Впрочем, бывает и так, что к удачному исходу совершенно случайно приводят никак не связанные с ним действия, но животное тем не менее запоминает их и в следующий раз бездумно повторяет. Однако не будем судить его строго – с этим сталкивался каждый, кто хоть раз пытался настроить домашнюю сеть.
Третий способ – наиболее продвинутый вариант, когда животное не мечется беспорядочно в поиске решения, а сразу понимает, что именно нужно сделать для достижения цели. Этот способ называется мышление или инсайт, и при всех его видимых плюсах у него есть один большой минус – чтобы им воспользоваться, нужно иметь достаточно высокий уровень интеллекта, поэтому он доступен далеко не каждому.
Первые два способа еще с начала прошлого века пристально изучали две основные поведенческие школы – европейские этологи и американские бихевиористы. Третий же долго игнорировали, хотя еще в начале ХХ века психолог Вольфганг Келер поставил свой знаменитый эксперимент с шимпанзе, доказавший наличие мышления у животных, не относящихся к виду
До того как поведение животных стали исследовать научными методами, точка зрения на их внутренний мир колебалась между двумя полюсами: с одной стороны, животных часто очеловечивали, приписывая им мотивы и способы мышления, присущие только людям, а с другой стороны, многие полагали, что животные – не более чем высокоорганизованные автоматы, и объясняли любое их поведение через призму этих представлений.
Одним из первых ученых, попытавшихся понять, как животные думают и решают проблемы, был британский психолог Ллойд Морган. Область его интересов лежала на стыке инстинктов и интеллекта. Наблюдая за собственной собакой, Ллойд Морган заметил, что она удивительно ловко управляется с дверными запорами – например, умеет открывать калитку, чтобы выбежать погулять. Ученый стал выяснять, как разные собаки решают проблему открывания дверей, и обнаружил, что они не понимают саму идею этого процесса – что запор соединяет дверь со стеной и эту связь необходимо прервать. Нет, они просто совершали множество различных действий, делали много ошибок и постепенно запоминали те действия, которые приводили к успеху. То есть то поведение, которое у человека мы интерпретировали бы как понимание принципа работы защелки, у собаки означало лишь то, что она механически выучила последовательность действий, приводящих к открыванию двери или калитки. Поэтому в книге «Введение в сравнительную психологию» Ллойд Морган описал свой знаменитый принцип: «Ни в коем случае не следует интерпретировать поведение в терминах высших психологических функций, если его можно объяснить в терминах функций, находящихся ниже на шкале психологической эволюции и развития».
С одной стороны, это звучит вполне логично: такой подход можно считать разновидностью бритвы Оккама, примененной для исследования поведения животных. С другой стороны, как и бритва Оккама, принцип Ллойда Моргана порождает ряд классических редукционистских проблем. В частности, его можно применить и к поведению человека: в конце концов, кто сказал, что мы учимся открывать дверь не методом проб и ошибок?
И если в случае с человеком это воспринимается скорее как шутка (я имею в виду в примере с дверью – во многих других ситуациях люди действительно решают проблемы методом проб и ошибок, оказываясь в этом смысле ничуть не сообразительнее собак), то к высшим животным, таким как человекообразные обезьяны, принцип Ллойда Моргана применяют довольно часто и сводят таким образом все многообразие их поведения к набору механически заученных действий. Поэтому редукционисты с восторгом ухватились за принцип и стали цитировать его к месту и не к месту, в результате чего сам Ллойд Морган обрел славу ученого, отрицающего наличие интеллекта у животных.
Огорченный таким злоупотреблением, во втором издании своей книги Ллойд Морган написал: «Следует добавить, чтобы исключить неправильное понимание диапазона действия принципа, что он отнюдь не исключает интерпретацию конкретного вида деятельности как высших процессов, если у нас уже есть независимые свидетельства их проявления у животного». То есть если мы уже знаем из корректно поставленных научных экспериментов, что шимпанзе способна понимать концепции вроде той, что защелка связывает дверь со стеной, то мы имеем полное право интерпретировать открывание обезьяной двери как результат мышления, а не обучения методом проб и ошибок. Впрочем, до сих пор принцип Ллойда Моргана то и дело цитируют в оправдание поведенческого редукционизма, конечно же забывая добавить вторую часть, а может быть, даже не зная о ней.
Такие редукционисты нередко встречаются среди биологов старой школы, но еще чаще – среди гуманитариев. Последние изучают в основном человека, поэтому, естественно, он кажется им совершенно уникальным, ведь о животных они почти ничего не знают. Они со студенчества усваивают парадигму, что человек принципиально отличается от животных очень многим – наличием речи, сознания, культуры и других возвышенных черт. Проблема в том, что у большинства этих понятий нет четких общепринятых определений, а те, что есть, либо позволяют применить их к некоторым животным, либо оставляют за чертой часть представителей вида
Биологи изучают жизнь на Земле во всем ее многообразии, и для большинства из них человек – всего лишь один из многих видов животных, каждый из которых имеет свои уникальные особенности. Поскольку эволюция постепенна, ни одно свойство не возникает внезапно из ниоткуда, у всего есть свои предпосылки, так что, если смотреть на человека в ряду вымерших предков, а не ныне живущих родственников, четкую границу между еще-не-человеком и уже-человеком провести невозможно. Поэтому у биологов и гуманитариев зачастую совершенно разные картины мира – у первых единый мир животных с человеком в качестве одного из его представителей, а у вторых дискретный мир с уникальным сложным человеком в центре и неинтересными тупыми зверушками на периферии. Истина же, как обычно, где-то посередине. По этому поводу хорошо высказался Стивен Пинкер (кстати, гуманитарий), сравнив речь человека с хоботом слона. И тот и другой признак уникальны и больше ни у кого не встречаются, и речь кажется нам более уникальной, чем хобот, лишь потому, что мы сами – люди. Будь мы слонами, невнятное бормотание этих двуногих казалось бы нам ничем не примечательным, а вот хобот – это сила!
На самом деле, конечно, у человека есть много интересных и уникальных черт, выделяющих его среди прочих живых существ. Но все они в той или иной зачаточной форме присутствуют и у других видов, да и у самих людей развиваются постепенно. Подумайте: в каком возрасте, с вашей точки зрения, ребенка можно считать человеком? Новорожденный, он в смысле наличия разума и речи не особенно отличается от котенка или щенка. В возрасте около года ребенок, как умная собака, может понимать многие слова, но сам еще не говорит. Зеркальный марк-тест, о котором речь пойдет ниже, дети начинают проходить в полтора-два года – т. е. до этого возраста в смысле наличия самосознания они недотягивают до взрослых шимпанзе. Примерно в это же время или чуть позже дети начинают обгонять по владению речью шимпанзе, обученных языкам-посредникам.
Следует ли ввиду этого проводить границу между человеком и животными по двухлетним детям? Думаю, это мало кому понравится. К тому же неясно тогда, как быть, например, с аутистами, которые могут не разговаривать лет до шести-семи (а иногда и вообще всю жизнь), но при этом часто способны делать невероятные вещи, совершенно недоступные обычным людям, – скажем, проводить в уме сложные вычисления с многозначными числами.
Вообще, что касается сравнения интеллекта людей и животных, в последние лет сто казавшаяся непреодолимой пропасть между ними постепенно заполнялась благодаря все новым и новым исследованиям, в которых положительных результатов («животные могут») было много больше, чем отрицательных («животные не могут»).
Когда речь заходит о том, какие животные самые умные, кроме шимпанзе и слонов, обязательно вспоминают дельфинов. А среди дельфинов, по мнению многих тренеров и ученых, самые умные – косатки. Так ли это на самом деле?
Тут сразу возникает несколько проблем. Главная из них – отсутствие четкого определения, что такое интеллект, и вытекающие из этого проблемы с его измерением и сравнением. Точных методик измерения интеллекта не придумано даже для нашего вида. Традиционные человеческие тесты на интеллект – IQ-тесты – вызывают множество сомнений и споров среди профессионалов и просвещенных обывателей. Дело в том, что интеллект – штука многомерная, и его невозможно однозначно измерить по одномерной шкале. Талантливый инженер может быть совершенно не способен написать связный читабельный текст, а доктора наук в повседневной жизни нередко проваливают банальные задачи на здравый смысл.
Попытки измерить интеллект животных насчитывают уже более чем столетнюю историю, и все это время исследователи пытаются придумать какой-то критерий, который позволил бы сравнивать разные виды. Один из «простых» способов оценки интеллекта – сравнение размера мозга. Действительно, если посмотреть на эволюцию предков современного человека, этот показатель у них со временем возрастал, а с ним улучшались и когнитивные способности. Но если считать человека самым разумным существом на Земле, то размер мозга – не лучший критерий, ведь мозг слона больше человеческого, а самый большой мозг у кашалота.
Попытки оценивать отношение размера мозга к размеру тела тоже ни к чему хорошему не привели, так как по этому параметру даже мыши оказались более мозговитыми, чем люди (что блестяще обыграл Дуглас Адамс в книге «Автостопом по галактике»). Поэтому пришлось ввести другой критерий – так называемый коэффициент энцефализации, отражающий, насколько отношение размера мозга к размеру тела больше или меньше, чем среднее для животных того же размера. По этому параметру действительно человеку нет равных, но сразу за ним следуют дельфины, превосходя даже человекообразных обезьян.
На самом деле коэффициент энцефализации – тоже довольно спорный критерий. Ведь он зависит от массы тела, которая может очень сильно меняться, никак не влияя на интеллект. Например, при одной и той же массе мозга у 50-килограммовой девушки коэффициент энцефализации будет выше, чем у 100-килограммового мужчины (или у той же самой девушки, растолстевшей на 50 кг). Единственное, о чем неоспоримо свидетельствует коэффициент энцефализации, – это о том, что у нашего вида значительно больший мозг, чем у других животных сравнимого размера. Мозг – дорогая штука, он потребляет много энергии, поэтому, чтобы оправдать содержание такого большого мозга в таком тщедушном теле, он должен давать существенные преимущества. У китообразных такой проблемы нет, у них крупные тела, способные, не сильно напрягаясь, прокормить мозг такого же, как наш, и даже большего размера.
Зачем же им такой объемный мозг? Да и зачем вообще нужен большой мозг, например, обезьянам (включая нас с вами), ведь другие звери выживают и даже благоденствуют в тех же условиях с мозгом значительно меньшего размера?
Одна из гипотез связывает рост интеллекта с особой фуражировочной стратегией, направленной на питание ценным, но редко встречающимся кормом (например, плодами, а не листьями). Предполагается, что интеллект нужен для того, чтобы запоминать расположение источников пищи. Существует также мнение, что более высокий уровень интеллекта свойствен животным, питающимся разнообразной пищей, по сравнению со специализированными на определенном типе корма. Эти гипотезы находят подтверждение при сравнении некоторых видов, но не работают для других, и для объяснения когнитивных способностей самых разумных млекопитающих – высших приматов, слонов и дельфинов – требуется более обоснованная концепция.
В последние годы популярной стала гипотеза о том, что большой мозг нужен для жизни в сложной социальной среде, для общения, сотрудничества и соперничества с другими членами группы. Это так называемая «гипотеза макиавеллианского интеллекта», сформулированная приматологом Франсом де Ваалем. Ее основная идея состоит в том, что развитые когнитивные способности приматов и дельфинов – это приспособление к сложной социальной жизни, а не к решению несоциальных проблем вроде поиска пищи и избегания хищников. У приматов и дельфинов между особями в группе формируются сложные взаимоотношения и личные связи. Для поддержания этих отношений необходимо понимать поступки и мотивы соплеменников, а это крайне сложная и ресурсоемкая вычислительная задача. Ведь соплеменники, чье поведение нужно научиться моделировать у себя в голове, сами являются высокоорганизованными животными со сложным поведением, предки которых тоже находились под действием отбора на «макиавеллианский интеллект».
Почему «макиавеллианский интеллект»? Иногда говорят о «гипотезе социального интеллекта», но это не совсем точно. Многие виды животных социальны, некоторые из них живут в группах большего размера, чем приматы и дельфины. Сообщества приматов и дельфинов отличает их сложная структура, склонность к формированию альянсов и коалиций. В этом контексте социальные взаимоотношения нередко принимают форму манипуляций и обмана, благодаря чему их и назвали «макиавеллианскими» (по имени знаменитого итальянского политика XV–XVI веков Никколо Макиавелли).
Например, Франс де Вааль в своей книге «Наша внутренняя обезьяна»[14] описывает интриги самцов в группе шимпанзе. Постаревшего самца Йеруна однажды сместил с должности лидера более молодой и сильный самец Лёйт. Несколько лет спустя бывший патриарх завел дружбу с другим молодым самцом Никки, едва вышедшим из подросткового возраста. Пользуясь покровительством старика, Никки стал все чаще задирать Лёйта, и тому приходилось в одиночку противостоять обоим. Постепенно Никки вошел в силу и сумел захватить власть. Но удержать ее он мог лишь при поддержке Йеруна – Лёйт был сильнее каждого из них по отдельности, однако пасовал перед коалицией. Никки стал лидером группы, но старик тоже находился на привилегированном положении – в частности, ему позволено было спариваться с самками, хотя обычно вожак старается не допускать к ним других самцов.
У дельфинов-афалин также известны подобные коалиции самцов, которые создаются для того, чтобы успешнее охранять от соперников рецептивных самок. Более того, помимо долговременных альянсов двух-трех самцов, существуют кратковременные коалиции второго и третьего порядка – «банды», в которые объединяются для более эффективной борьбы с соперниками. Чем больше банда, тем проще победить внешних врагов, но тем сильнее внутренняя конкуренция – в непрерывном стремлении передать свои гены следующему поколению самцы балансируют между двумя крайностями, и коалиции то возникают, то распадаются.
Гипотеза «макиавеллианского интеллекта» предполагает, что более высокий социальный интеллект некоторых членов группы создает давление отбора в сторону усиления социального интеллекта у других ее членов, и так возникает интеллектуальная «гонка вооружений» в эволюционных масштабах. Что же это означает на практике? Действительно ли дельфины умнее человекообразных обезьян и способствует ли развитие «макиавеллианских» склонностей к манипулированию сородичами улучшению других когнитивных способностей – например, к решению логических задач?
Когда мы пытаемся сравнить интеллект разных видов, приспособленных к жизни в совершенно разных условиях, довольно часто получается так, что по одним тестам вид А может превосходить вид Б, а по другим – наоборот. Это неудивительно – ведь разные виды животных обладают специфическими навыками, которые могут облегчать им решение определенных типов задач. Например, с задачей на мысленное вращение фигур голуби (голуби!) справляются быстрее и лучше, чем люди. В этом тесте испытуемым предлагается образец и несколько фигур, идентичных ему или несколько отличающихся от него. Если все фигуры расположены под одним углом, то люди легко решают эту задачу, а вот если фигуры повернуты относительно образца, время решения задачи тем выше (а точность – ниже), чем больше угол поворота. Это понятно – ведь нам, чтобы сравнить, нужно сначала мысленно повернуть фигуру в положение образца. А вот у голубей такой связи нет: независимо от угла они решают задачу с одинаковой скоростью (и быстрее, чем мы!). По-видимому, они не поворачивают фигуры, а сравнивают их каким-то другим, более эффективным способом.
Изучение интеллекта человекообразных обезьян насчитывает уже более чем вековую историю – Келер поставил свой эксперимент с шимпанзе и бананом еще в начале ХХ века, намного опередив свое время. Понятно, что предлагать такой тест дельфину бессмысленно – не потому, что он глупее, а потому, что в бассейне пирамиду из ящиков не построишь. Но как тогда сравнить умственные способности этих животных?
Для того чтобы уравнять технические возможности приматов и дельфинов, было разработано множество тестов, в которых животному нужно было сделать выбор из нескольких предметов по определенному признаку. Некоторые задачи включали выбор по абстрактному признаку. Например, нужно было выбирать коробочку ровно с тремя пятнами на крышке, которые при этом могли быть любой формы, размера и цвета, или определенную геометрическую фигуру (скажем, треугольник) независимо от других параметров (цвета, размера, ориентации). В других тестах выясняли, может ли животное выбирать новый, ранее не предъявлявшийся предмет именно по признаку новизны и можно ли побудить его пользоваться относительными признаками («больше – меньше», «выше – ниже»), выбирать объект, соответствующий образцу, или оперировать символами предметов вместо самих предметов.
За прошедшие десятилетия было проделано множество подобных экспериментов с приматами, дельфинами и другими животными, однако связь между изучаемыми в них характеристиками и интеллектом по-прежнему остается под вопросом. Советский биолог Л. В. Крушинский предложил принципиально иной подход к этой проблеме. По его мысли, интеллект независимо от своей специализации должен улавливать эмпирические закономерности, связывающие предметы и явления окружающей среды, и уметь оперировать этими закономерностями. В этом случае правильное решение задачи должно не задаваться экспериментатором, а вытекать из объективных свойств предметов в эксперименте.
Самый известный из тестов Крушинского – экстраполяционный: на глазах у животного движущаяся приманка скрывается за непрозрачной ширмой. Для правильного решения этой задачи животному нужно экстраполировать траекторию движения приманки и понять, что она появится с противоположного края ширмы. Тест оказался по силам многим представителям животного мира, причем не только млекопитающим, но и птицам. Например, кролики, куры и голуби плохо справлялись с задачей, а собаки и вороны – хорошо. Иногда граница проходила внутри одного вида: дикие пасюки успешно проходили тест, а лабораторные крысы нет.
Дельфины легко справлялись с этой задачей, независимо от того, перемещалась ли приманка в воде или над водой, так что для них был разработан более сложный эксперимент. Его целью была оценка способности животных понимать концепцию объема. Для успешного решения задачи дельфин должен был понять, что объемный предмет может быть помещен только в объемную, но не в плоскую фигуру.
Опыты проводили с двумя молодыми дельфинами-афалинами. В качестве приманки была выбрана их любимая игрушка – мяч, поскольку игру они нередко предпочитали кормежке. В эксперименте одному из дельфинов нужно было выбрать, в какой из двух геометрических фигур – объемной или плоской – следует искать мяч. Дельфин не видел, куда кладут мяч, так как в этот момент установка была скрыта ширмой. Затем ширму убирали, и дельфин мог подплыть и рассмотреть фигуры из воды и с воздуха. Для правильного решения задачи он должен был приблизиться к объемной фигуре и нажать на педаль, и тогда получал мяч. В каждом опыте использовали новую пару геометрических фигур. Они были одного цвета, и их фронтальные проекции всегда совпадали.
Оба дельфина с первого раза правильно решили эту задачу. Впоследствии тест проводили на других животных: обезьянах, собаках, кошках и морских львах. Выполнить его без специального обучения смогли только обезьяны и афалины.
Задачи Крушинского оказались хороши для измерения общего уровня интеллекта у самых разных видов, но ум не ограничивается способностью улавливать закономерности в поведении неживых предметов. Если гипотеза «макиавеллианского интеллекта» верна, то умные животные также должны уметь разбираться в поведении живых существ, прежде всего сородичей. Одним из ключевых понятий в исследованиях интеллекта животных стала «модель психики других» – способность приписывать ментальные состояния (убеждения, намерения, желания, знания) себе и другим и понимать, что другие могут иметь убеждения, намерения, желания и знания, отличающиеся от твоих собственных. Существует теория, согласно которой самосознание связано именно с моделью психики других, – оно возникает, когда способность моделировать психику других особей направляется на самого себя.
По-английски эта концепция называется теорией разума (
По-видимому, у людей эта способность врожденная, но для полноценного развития требует многолетнего социального опыта. У разных людей способность понимать психическое состояние других может быть выражена в разной степени; у детей она развивается постепенно.
Выделяют ряд элементов, предшествующих развитию полноценной модели психического состояния: понимание внимания, понимание намерений других, имитация других. Понимание внимания у человеческих детей проявляется в возрасте семи – девяти месяцев. В этом возрасте ребенок начинает осознавать, что избирательное направление взгляда отражает внимание, что смотрящий оценивает объект как «интересный». Дети учатся манипулировать вниманием, указывая на что-то жестами, – это акт совместного внимания, требующий принимать в расчет психическое состояние другого.
Понимание внимания, связанного с направлением взгляда, отмечено у многих социальных животных. Даже не слишком интеллектуальные виды реагируют, когда на них смотрят, – вероятно, потому, что такое умение повышает шансы избежать гибели в зубах или когтях хищника. Более сложный уровень восприятия – отследить направление взгляда, когда смотрят не на тебя, а на что-то другое. Первоначально такая способность была описана у приматов, но потом оказалось, что ею обладают и другие млекопитающие (например, собаки и козы), а также птицы (в частности, врановые). Третий уровень – способность определить, на что именно смотрят. Даже общепризнанные интеллектуалы, такие как человекообразные обезьяны и врановые, на удивление плохо умеют использовать направление взгляда человека для того, например, чтобы найти спрятанную еду[15]. Однако это легко делают собаки, которые значительно уступают обезьянам и воронам в тестах на абстрактное мышление и общий уровень интеллекта. Более того, собаки прекрасно понимают указательные жесты, в отличие от шимпанзе, хотя, казалось бы, существу с почти человеческой анатомией эта задача должна даваться легче. Оказывается, тут дело в доместикации – указательные жесты способны понимать не только собаки, но и другие домашние животные, в отличие от диких. За одним исключением. Американский биолог Луис Херман, на протяжении многих лет занимавшийся изучением интеллекта дельфинов, выяснил, что они способны спонтанно понимать указательные жесты экспериментатора. Похоже, на данный момент это единственный вид диких животных, для которых была описана такая способность.
Еще один показатель уровня развития модели психики других – способность к имитации действий. Важна именно точная имитация, потому что существует много типов социального обучения, и животные могут вести себя подобно другим особям по разным причинам. Нередко само присутствие сородичей приводит к изменению в уровне возбуждения, что облегчает освоение навыков. Поведение других может привлекать внимание к какому-либо месту или объекту: например, следование за матерью вырабатывает предпочтение определенных районов кормежки. Наблюдая за сородичами, животное может обучиться достигать нужного результата, но не обязательно тем же самым способом. Точная спонтанная имитация действий не так уж часто встречается в природе, потому что она требует довольно высокого уровня развития модели психики других, – ведь для этого нужно иметь представление о себе, представление о другом и уметь сопоставить свои действия с действиями другого.
Чтобы оценить способности к имитации, можно использовать тесты, в которых животное обучают повторять то, что делает другая особь; это могут быть как знакомые, так и абсолютно новые для тестируемого животного действия. Испытанием для звериного интеллекта является также понимание абстрактного смысла команды «повторяй», так как обычно тестируемые особи привыкли в ответ на определенную команду выполнять одно конкретное действие. Дельфины, и особенно косатки, успешно справляются с подобными заданиями. Человекообразные обезьяны решают их несколько хуже, а собаки способны к этому только после длительного обучения.
На косатках такой эксперимент провели во французском океанариуме «Маринлэнд». Трое животных, принимавших участие в эксперименте, довольно быстро (в среднем за 20 попыток) поняли, что от них требуется, и вскоре по команде копировали все знакомые действия демонстратора (т. е. другой косатки). Сходные опыты на обезьянах и дельфинах показали значительно менее впечатляющие результаты: у обезьян процесс понимания занял от трех до восьми месяцев, нетренированным дельфинам понадобились сотни и тысячи попыток, дельфинам, тренированным работать в паре, – от 17 до 26 попыток. Когда косаткам скомандовали скопировать незнакомое действие, они легко справились и с этой задачей. Самая младшая из косаток, восьмилетняя самка Вики, с первой попытки копировала все новые действия со 100-процентной точностью.
Впрочем, имитировать незнакомые действия дельфины могут не только в эксперименте, но и по собственной воле. В океанариуме города Порт-Элизабет в ЮАР исследователи Тэйлор и Сэйман наблюдали удивительные примеры спонтанного подражания у дельфинов-афалин. Однажды перед шестимесячным детенышем афалины, наблюдавшим за людьми сквозь стеклянную стенку бассейна, курильщик выпустил облако дыма. Дельфиненок немедленно подплыл к своей матери, приложился к соску, сразу же вернулся и выпустил перед стеклом облако молочного «дыма», очень похожего на табачный. Взрослая самка из того же бассейна постоянно имитировала поведение и движения капского морского котика, содержавшегося вместе с дельфинами. Она научилась подгребать передними плавниками, как котик ластами, лежать на поверхности воды на боку или на спине и даже подражать движениям котика при груминге. Самец из этой группы нашел себе другую ролевую модель – ныряльщиков-людей, которые чистили подводное стекло в бассейне. Подобрав чаячье перо, дельфин стал скрести им стекло, при этом имитируя звук акваланга и выпуская из дыхала медленную струю пузырьков воздуха, как это делают дайверы. В последующие дни он пробовал применять разные орудия – рыбу, которой их кормили, камни и обрывки бумаги – и при этом агрессивно защищал «свое» стекло от вторженцев.
Известны случаи спонтанного подражания и в природе. В 1988 году в Южной Австралии дикая самка афалины на три недели была помещена в дельфинарий для лечения и реабилитации. Эти три недели она провела в бассейне вместе с его постоянными обитателями, которые были обучены исполнять разнообразные трюки для посетителей. Одним из этих трюков было «хождение на хвосте», когда дельфин сильно и часто бьет хвостом, что позволяет ему стоять вертикально над водой и даже двигаться назад в таком положении. После того как дикая самка, получившая имя Билли, выздоровела и была выпущена в море, она начала проделывать этот трюк на воле, хотя никто ее этому не учил и никакой видимой пользы это поведение ей не приносило. Потом эту привычку подцепила от нее другая самка из того же сообщества, которая стала проделывать это даже чаще, чем Билли. Еще четыре самки и несколько детенышей со временем тоже стали демонстрировать поведение, очень похожее на этот трюк. Билли умерла в 2009 году, но традиция «хождения на хвосте» не угасла даже после ее смерти.
Модель психики других подразумевает не только понимание наличия у других намерений, знаний и желаний, отличных от твоих собственных, но и осознание, хотя бы на некотором уровне, своих собственных намерений, знаний и желаний, т. е. наличие самосознания. У детей в онтогенезе и у животных в процессе эволюции оно развивается постепенно.
На самом деле никто не знает, что такое сознание. Существует множество разных определений, но ни одного достаточно хорошего, чтобы сознание стало полноценным научным термином. Сейчас это понятие часто используют в разных смыслах, иногда довольно противоречивых. Современные нейрофизиологи не знают ответов на вопросы, откуда берется сознание, каким образом оно формируется в результате физической активности мозга и может ли оно появляться в небиологических системах, таких как компьютеры.
Одна из проблем разработки теории сознания – в том, что этим часто занимаются люди, которые слабо разбираются в поведении животных и потому не способны адекватно оценивать его в сравнительном аспекте. Например, известный нейрофизиолог Вилейанур Рамачандран сплошь и рядом безосновательно отказывает животным во всем подряд – вплоть до того, что в своей книге «Мозг рассказывает»[16] пишет: «Люди, как было доказано, единственные существа, сохраняющие способность к игре и во взрослом возрасте». У него что – никогда не было собаки или кота?
Неспециалисты вообще в целом плохо оценивают интеллект животных – они склонны сильно недооценивать его в одних аспектах и переоценивать в других. Это связано с тем, что в самих себе мы неправильно оцениваем, что в нас звериного, а что человеческого. Например, часто можно услышать от людей, наблюдающих какую-нибудь звериную мамашу: «Ну, прямо как человек!» Они имплицитно полагают, что материнская любовь и все с этим связанное – это некая возвышенная, чисто человеческая черта (причина чего, возможно, лежит в сакрализации материнства в нашей культуре). А между тем это как раз совершенно животная черта, и в плане общих механизмов поведения, связанных с заботой о потомстве, человеческая мать мало чем отличается от окотившейся под забором кошки.
Вообще, многие почему-то считают, что эмоции – это чисто человеческая черта, и даже спрашивают, есть ли они у животных. Вот как раз эмоций-то у них сколько угодно, и, скорее всего, они даже более мощные и яркие, чем у нас, так как им не мешает рассудок. Правда, рефлексировать свои эмоции они (скорее всего) не способны – но это и для многих людей оказывается непосильной задачей.
При этом люди нередко полагают, что их домашние любимцы способны понимать человеческий язык. Это потому, что для нас самих такая способность совершенно естественна и не представляет никакого труда. (Кстати, многим людям также бывает сложно осознать, что иностранец не способен понять их речь, – вместо того чтобы говорить помедленнее и более простыми фразами, они повторяют одну и ту же абракадабру снова и снова, с каждым разом все громче.)
Хотя никто не знает, что такое сознание и самосознание, существуют тесты, направленные на прояснение вопроса, есть ли у данного вида самосознание или нет. Самый знаменитый из них – тест на распознавание своего отражения в зеркале.
Когда животное впервые сталкивается с отражением, оно обычно воспринимает его как другую особь своего вида. В дальнейшем знакомство с зеркалом, как правило, проходит в несколько стадий. Сначала животное изучает отражение и пытается взаимодействовать с ним как с социальным партнером, при этом первое время регулярно пробует заглянуть за зеркало. Многие виды так и застревают на этой стадии, упорно воспринимая отражение как другую особь. Более интеллектуальные рано или поздно замечают, что отражение копирует их собственные действия. В этом случае начинается стадия «проверки случайности» – животное совершает повторяющиеся движения конечностями, головой или всем телом, проверяя, будет ли чужак в зеркале делать то же самое. Это уже более высокий уровень взаимодействия, показывающий, что животное в состоянии сознательно отслеживать собственные действия и сопоставлять их с движениями других.
До третьей стадии – самоисследования – доходят лишь самые интеллектуальные виды. На этой стадии они используют зеркало, чтобы изучить те части своего тела, которые не могут рассмотреть без него (например, открывают рот и разглядывают зубы). Подобное поведение говорит о том, что животное осознает факт собственного существования, т. е. в некотором смысле оно способно к самосознанию. Самоисследование с помощью зеркала ярко выражено, например, у шимпанзе и удивительно напоминает поведение человеческих детей в аналогичной ситуации. Более того, З. А. Зорина и А. А. Смирнова в книге «О чем рассказали “говорящие” обезьяны» описывают случай, когда шимпанзе занималась самоисследованием с помощью подключенной к монитору видеокамеры, засовывая ее себе в рот, чтобы разглядеть, что же находится глубже, в горле. Поневоле вспоминаешь собственную детскую досаду на то, что зеркало не позволяет рассмотреть загадочные глубины, скрывающиеся за корнем языка.
Некоторые животные не способны узнать в зеркале самих себя, но понимают, что оно отражает находящееся перед ним пространство, и умеют этим пользоваться. Домашние собаки, хорошо знакомые с зеркалами, иногда используют их для того, чтобы увидеть нечто, находящееся вне области их обзора (например, спрятавшуюся за диваном кошку). Свиньи тоже могут использовать видимую в зеркале информацию: в эксперименте семь из восьми свиней смогли обнаружить миску с кормом за стеной, пользуясь отражением в зеркале. Восьмая свинья попыталась отыскать миску за зеркалом.
Главная проверка на способность животного понимать, что оно видит в зеркале именно свое собственное изображение, – это так называемый марк-тест. Он состоит в том, что тестируемой особи незаметно наносят метку на ту часть тела, которую она может увидеть только в зеркале. Если помеченный зверь перед зеркалом начинает вести себя так, будто понимает, что метка находится на его собственном теле, – касаться ее, пытаться стереть или поворачиваться таким образом, чтобы рассмотреть ее получше, – тест считается пройденным.
Человеческие дети начинают успешно проходить этот тест в возрасте полутора-двух лет. Среди других животных тест прошли сороки, слоны, шимпанзе, бонобо, орангутаны, гориллы, дельфины-афалины, косатки. С другими видами результаты менее однозначны. Интересно, что некоторых животных удается этому научить, хотя спонтанно пройти тест они не способны. Например, зафиксированных в специальном штативе макак обучали касаться точки от лазерной указки в таких местах, которые они могли увидеть только в зеркале, – сначала на окружающих предметах, а потом на своем собственном теле. Научившись касаться точки на себе, макаки фактически стали проходить марк-тест, но самое интересное – после этого они начали спонтанно проявлять перед зеркалом элементы самоисследования: рассматривать части своего тела, видные только в отражении. Получается, что они не просто механически научились использовать отражение, а поняли сам принцип, на котором оно основано, и что они видят в зеркале именно свое тело. Видимо, в каком-то зачаточном состоянии представление о себе у них все-таки имеется.
С косатками марк-тест проводили все в том же океанариуме «Маринлэнд». В эксперименте приняли участие четыре особи: две взрослые самки Шаркан и Фрея, дочь Шаркан по имени Шука и ее отец, взрослый самец Ким. На одном из подводных окон в бассейне установили одностороннее зеркало, позволявшее наблюдать все действия животного снаружи, как через прозрачное стекло. Новшество сразу заинтересовало косаток: все четверо проводили перед зеркалом больше времени, чем перед обычными окнами, но больше других увлеклась им Шаркан. Киму удавалось посмотреться в зеркало лишь тогда, когда самки пускали его, временно пресытившись новой игрушкой.
Перед зеркалом косатки демонстрировали явные признаки «проверки случайности»: трясли и качали головой, открывали рот, высовывали язык, при этом старательно наблюдая за действиями отражения. Иногда они приносили к зеркалу кусочек рыбы и играли с ним, отпуская и хватая вновь, шевелили грудными плавниками и выпускали из дыхала пузырьки воздуха. Перед обычными окнами они не проделывали ничего подобного, кроме разве что открывания рта и качания головой, но это происходило значительно реже, чем перед зеркалом.
После того как косатки достаточно освоились с зеркалом, с ними провели марк-тест. Метки наносились на кончик морды путем втирания антисептических мазей: белой в черную кожу верхней челюсти и темно-зеленой в белую кожу нижней. Метили только самок: Шаркан и Шуку дважды, а Фрею три раза. Когда всех трех самок метили одновременно, они подходили к зеркалу и демонстрировали все описанное выше поведение «проверки случайности», но результаты было трудно интерпретировать, поэтому исследователи провели один индивидуальный тест с Фреей. Помеченная, она подплыла к зеркалу и поводила головой в стороны, наблюдая за своими движениями. Затем она подплыла к стенке бассейна и потерлась своим раскрашенным носом, вернулась к зеркалу, поводила головой туда-сюда и снова потерлась об стенку. Так она делала трижды, и каждый раз после потирания на ее роструме оставалось все меньше мази.
Из описанного ясно, что Фрея прошла марк-тест, но единичность этого случая не позволяет с уверенностью говорить о виде в целом. Впрочем, мало кто действительно сомневается в способности косаток узнавать себя в зеркале – ведь дельфины-афалины тест прошли, а косатки не только не уступают им по интеллекту, но, судя по всему, даже превосходят их.
Бухта Полуденная, XXI век
Остров Беринга. Село Никольское. Утро. Просыпаюсь от стука в дверь. Иду открывать, по дороге пытаясь вспомнить, кто я и где я. На пороге две приветливые, очень прилично одетые тетушки начинают бодро рассказывать, что вот они тут распространяют важную интересную информацию, и, может быть, я захочу посмотреть (суют мне буклет) и узнать, в чем смысл жизни и про Бога… Иеговисты.
Впервые на Командоры мы попали 2007 году. Точнее, для меня это был уже третий раз – после двух песцовых экспедиций на остров Медный в 1999 и 2000 годах, но на этот раз мы работали не на Медном, а на самом большом и единственном населенном острове архипелага – Беринга. Он назван так в честь командора Витуса Беринга, командовавшего Второй Камчатской экспедицией. На двух маленьких пакетботах – всего по 24 метра длиной каждый – экспедиция, состоявшая изначально из 143 человек, дошла с Камчатки до западного побережья Северной Америки. На обратном пути пакетбот, на котором шел Беринг, попал в шторм, и его выбросило на скалы у северо-восточного побережья острова, в месте, которое теперь называется бухтой Командор. Случилось это поздней осенью, и команде пришлось зазимовать на острове в наспех вырытых землянках. Моряки страдали от цинги и других болезней, и многие погибли, включая самого командора. Могила Беринга в бухте Командор – одна из достопримечательностей острова.
Поделиться книгой: