Помоги проекту - поделись книгой:
В первые годы у нас были две раздельные команды – береговая, занимавшаяся теодолитным слежением за косатками, и лодочная, которая фотографировала животных, записывала звуки и брала биопсию. Теодолит – это прибор, позволяющий точно определить расстояние и пеленг на объект по углам наклона и горизонтального поворота наведенного на него окуляра; он обычно используется в строительстве для землеустройства и разметки расположения будущих зданий. «Китятники» приспособили его для своих целей: наблюдая за китом с берега в теодолит, можно с высокой точностью восстановить трек его движения по акватории – это позволяет оценить использование пространства и реакцию животного на внешние раздражители.
С годами теодолитные исследования постепенно свернули, зато лодок вместо одной стало две – первая занималась фотоидентификацией и биопсией, а вторая, наша, предназначалась исключительно для акустических исследований. Это стало возможно благодаря гранту фонда Руффорда, который я получила в 2004 году, – на него мы купили вторую лодку, маленький «Зодиак» 3,8 метра длиной. Вообще, по-хорошему, для нормальной работы в море лодка эта была слишком мала – на самой легкой волне она подпрыгивала, как мячик. Но мы радовались тому, что имели, и упорно работали на нашей малютке вплоть до 2009 года, когда окончательно переместились на Командоры, оставив в Авачинском заливе команду студентов под руководством Тани Ивкович. Она к тому времени стала главным фотоидентификатором камчатских косаток.
Впервые Таня, тогда 18-летняя студентка Санкт-Петербургского университета, приехала в нашу экспедицию в 2002 году. Свой первый сезон на острове Старичков она провела главным образом в составе береговой команды, стойко перенося нападения чаек и прочие невзгоды. На следующий год Александр Михайлович предложил ей заняться фотоидентификацией, чтобы помогать Хэл. Той было тяжело работать с нами – ее сбивали с толку и возмущали чисто российские бардак и хаос, царившие тогда в организации экспедиции и в отношениях между людьми. Так что постепенно она отошла от участия в проекте и сосредоточилась на организации вейлвотчинга (туризма по наблюдению за китами) на севере Хоккайдо, а вся фотоидентификация досталась Тане. Надо признать, Таня довольно быстро достигла того, что не удавалось Хэл, – уже в 2004–2005 годах она определила состав основных семей, чаще всего встречающихся в Авачинском заливе. Тогда и у меня появилась возможность описать наконец диалекты – раньше Хэл выдавала в качестве результата длинные эксель-простыни со встречами каждой особи, а Таня могла сказать, когда какую семью мы видели, и, сопоставив эти данные со звукозаписями, можно было определить набор звуков, характерный для каждой семьи.
Сразу выяснилось несколько интересных вещей. Во-первых, мы обнаружили два акустических клана косаток, которые имели совершенно разные репертуары звуков, но никак особенно не выделялись по социальным связям, – семьи из разных кланов общались между собой точно так же, как семьи одного клана. Если бы не звукозаписи, мы никогда и не догадались бы, что семьи AV140, Командора и Цезаря чем-то принципиально отличаются от других. Но по звукам их легко узнать даже на слух, без просмотра сонограмм, по которым я обычно различаю диалекты. Их клан получил название К20 по номеру самого характерного для них типа звуков. Другой клан, к которому относились все прочие описанные к тому моменту семьи, мы назвали просто Авачинским – по названию Авачинского залива, в котором проходила наша работа. Чуть позже мы обнаружили и третий клан – К19, который посещает Авачинский залив лишь изредка, зато довольно часто встречается на Командорах.
Первая наша встреча с кланом К19 была весьма запоминающейся. В тот день мы долго болтались напротив мыса Опасного, ожидая косаток. Наконец услышали далекие крики и с удивлением обнаружили, что они доносятся со стороны моря. Наши косатки чаще всего ходят вдоль берега, да и крики были незнакомые, так что мы сразу поняли, что нас ждет что-то необычное. Ориентируясь на звуки, мы нашли косаток в 13 километрах от берега – так далеко в открытое море мы еще не уходили. Более того, они продолжали решительно удаляться, уведя нас под конец дня на 30 километров от берега – и это на двух маленьких «Зодиаках»! Косаток было много, и все незнакомые. К моей огромной радости, они оказались довольно разговорчивыми и пополнили наш каталог новыми типами звуков. Поначалу мы решили, что это могут быть так называемые офшорные, то есть держащиеся вдали от берегов, косатки. Но через пару недель мы снова встретили их в компании с нашими обычными группами и поняли, что это тоже резидентные косатки, просто с немного не такими привычками, как у авачинских.
В тот день нас ждала еще одна необычная встреча. Переходя от одной группы к другой, мы вдруг увидели небольшие «пушистые» фонтаны и длинные темные тела. Издалека они несколько напоминали малых полосатиков, но те обычно не ходят большими группами, да и фонтан у них, как правило, незаметен. Пока мы на полном ходу неслись к загадочным китам, у меня мелькнула мысль: «Северные плавуны!» Перед сезоном коллеги показывали фотографии плавунов из рейса по Курилам, и эта группа была очень на них похожа. Нам повезло – мы успели подъехать и отснять их на фото и видео прежде, чем они занырнули. Эти киты питаются глубоководными кальмарами и встречаются в основном над шельфовым склоном – свалом глубин, а на мелководье почти не заходят. В Авачинском заливе нам больше не приходилось встречать их, так как мы очень редко отходим так далеко от берега, и следующая встреча состоялась только три года спустя на Командорских островах, где свал глубин проходил всего в нескольких километрах от нашего лагеря.
Описав вокальные диалекты всех трех камчатских кланов и сравнив их с сонограммами в статьях Джона Форда, я выяснила еще одну интересную вещь. Оказалось, что у камчатских косаток репертуары звуков в целом значительно менее разнообразны, чем у канадских. Все косатки Авачинского клана издают четыре основных типа звуков – К1, К5, К7 и К12, хотя форма этих звуков у разных семей несколько различается. Другие типы звуков встречаются не у всех семей, а только у части из них: например, звук типа К17 встречается только у семей, принадлежащих к племенам 0209 и Немо, а звук типа К27 – только у семьи Хуки. Посмотрев на сонограммы, можно отличить каждое племя, а вот семьи внутри племен различаются очень слабо.
Кланы К19 и К20, хотя и используют в своих репертуарах не те типы звуков, что Авачинский клан, тем не менее отличаются от него и друг от друга намного меньше, чем канадские кланы A, G и R из Британской Колумбии. С чем это связано, не очень понятно. Возможно, они просто не так давно произошли от одного общего предка, и диалекты не успели достаточно сильно измениться. Но более вероятной мне представляется версия, что это связано с размером популяций и образом жизни. Канадские северные резиденты составляют небольшую изолированную популяцию численностью около 250 особей, они не общаются и не скрещиваются с живущими поблизости южными резидентами. Камчатские же косатки, похоже, составляют гораздо более открытое и многочисленное сообщество. Помимо «местных» животных, регулярно из года в год встречающихся в Авачинском заливе, мы каждый год регистрируем какие-то новые семьи, которые могут прийти один раз и никогда не появиться снова, – и «местные» косатки с удовольствием общаются и спариваются с ними. Получается, что, хотя основное ядро авачинского сообщества составляют примерно 200–300 животных, общая численность популяции существенно выше, а вероятность близкородственного скрещивания, соответственно, ниже. Канадским косаткам из разных кланов выгодно иметь как можно более непохожие диалекты, чтобы подчеркнуть свои различия и подтолкнуть самок к выбору неродственных самцов. Когда канадский исследователь Ланс Барретт-Леннард проанализировал отцовство среди северных резидентов, выяснилось, что отец детеныша чаще всего относится к другому клану. А вот камчатским косаткам скорее актуально подчеркивать сходство, а не различия – ведь когда незнакомая группа приходит издалека, местным косаткам, которые, вообще-то, не слишком жалуют чужаков, нужно определить, что гости относятся к тому же самому сообществу и надо принимать их как друзей. Поэтому, возможно, камчатские диалекты сохраняют общие черты даже у разных кланов.
Получив первые результаты, мы стали задумываться о публикациях. В современной фундаментальной науке это основной «продукт», который ученые выдают во внешний мир и по которому оценивается их работа. Тут есть много нюансов – например, существуют неплохие научные группы, которые ведут качественные исследования, но мало публикуются, а другие штампуют статьи одну за другой на одном и том же материале, лишь немного смещая акценты и переставляя слова. Но подобно тому как «демократия – наихудшая форма правления, если не считать всех остальных», так и оценка ученых по статьям – плохой, но на данный момент единственный реально работающий способ.
На самом деле первые результаты своей работы мы представили миру еще в 2002 году – так совпало, что на третий год нашего проекта пришелся четвертый Международный симпозиум по косатке, проходивший на биостанции Чизе во Франции. Первые три симпозиума по времени не слишком сильно отстояли от четвертого, а вот после него наступил перерыв почти в два десятка лет, так что нам очень повезло, что на заре своей «китовой карьеры» мы смогли лично познакомиться с корифеями – Джоном Фордом, Лансом Барретт-Леннардом, Кристофом Гуине и другими. Мы поехали туда втроем – Карина, еще одна студентка и я, каждая со своим постерным докладом. Бурдин, конечно, тоже приехал на симпозиум с докладом, но самое главное – мы наконец-то встретились с загадочным содиректором нашего проекта Эрихом Хойтом.
Эрих оказался просто волшебным – совершенно обычный на первый взгляд человек, при личном общении он как будто светится каким-то внутренним светом доброжелательности и уважения к собеседнику. И это оказалось не эффектом первой встречи, а его нормальным состоянием: после знакомства на симпозиуме мы регулярно переписывались по разным деловым вопросам, встречались на конференциях и в экспедициях, и он неизменно был таким – очень корректным, безупречно держащим дистанцию, но при этом очень теплым и добрым. Он стал настоящим отцом нашего проекта – не только и не столько потому, что находил для него финансирование, но прежде всего потому, что всегда вдохновлял и поддерживал нас.
В 2006 году Эрих впервые приехал к нам в экспедицию на остров Старичков. Честно говоря, мы ждали этого события с некоторой опаской, так как жить и работать с человеком в экспедиции – совсем не то же самое, что встречаться и сотрудничать с ним в цивилизованной жизни. Мы заранее ожидали, что он приедет и возьмет на себя руководство – во сколько вставать, при какой погоде выходить в море, как работать с косатками. Подобное вмешательство в налаженный экспедиционный процесс обычно не приносит никакой пользы, но что поделаешь с начальством. Однако с Эрихом все оказалось иначе. Он не только не пытался командовать, но, наоборот, всеми силами старался не мешать и по мере возможности помогать (он даже попытался включиться в процесс дежурства по кухне, чего ни Бурдин, ни Хэл не делали никогда). Живя с нами, он проявлял удивительную деликатность даже в мелочах, оставаясь веселым и жизнерадостным и тогда, когда косаток не было и приходилось целый день без дела болтаться в море в маленькой лодке. Под конец его пребывания у нас выяснилось, что Эрих в молодости был музыкантом: перед отъездом он организовал маленький джазовый ансамбль – в ход пошли гитара Миши Нагайлика, не знавшая до этого ничего сложнее авторской песни, губная гармошка, которую Эрих привез с собой, и банка сахара в роли перкуссии.
В тот день, когда мы в первый раз вышли с Эрихом в море, погода была прекрасной – почти штиль и легкая облачность. За мысом, когда свежий морской ветер пахнул нам в лицо, Эрих обернулся ко мне и сказал: «Как же я люблю это первое дыхание ветра, когда выходишь в море!» Я часто вспоминаю эту его фразу, почувствовав первое дуновение ветра на лице, хотя далеко не всегда оно бывает таким ласковым и желанным, как в тот раз.
С косатками Эриху повезло – было начало августа, и мы видели их помногу почти ежедневно. В первый же день мы встретили скопление из нескольких семей – Галкина, Призрака, Дыркина и Фигурного. Пока мы пытались объяснить Эриху, что значат эти имена и за что мы их так назвали, он фотографировал нас на фоне косаток на цифровую «мыльницу» (мобильников с камерой тогда еще не было), и внезапно прямо рядом с лодкой из воды вышел крупный самец Галкин – Эрих успел запечатлеть его во всей красе, и потом этот снимок вошел в несколько популярных статей о нашей работе.
Эрих родился в США, жил в Канаде, потом женился на англичанке и переехал в Великобританию. С косатками он впервые встретился в Британской Колумбии на заре их исследований в 1970-х годах в составе команды киношников, снимавших о них фильм. Он не планировал задерживаться там надолго, но был так очарован этими существами, что стал возвращаться в пролив Джонстона снова и снова и в итоге провел с косатками семь летних сезонов и написал об этом книгу «Косатка – кит, которого называют убийцей» (Orca: The Whale Called Killer), которая переиздается до сих пор, хотя со дня ее первой публикации прошло больше 30 лет.
Сейчас Эрих занимается в основном продвижением на разных уровнях идеи создания охраняемых морских акваторий для китов и дельфинов и проводит бо́льшую часть времени на круглых столах и конференциях, обсуждая и отшлифовывая эту концепцию в дискуссиях с самыми разными специалистами – от биологов до политиков. Несколько его проектов уже реализовалось в виде реальных охраняемых акваторий, созданных в тропических морях.
Наш проект тоже изначально задумывался как природоохранный: уже тогда, на рубеже веков, существовали опасения, что после Канады и Исландии массовый отлов косаток начнется в России. По опыту Британской Колумбии было известно, что реальная численность этих животных обычно оказывается существенно ниже, чем предполагают эксперты до начала исследований. В Канаде отлов косаток прекратился как раз после того, как в результате подсчетов выяснилось, что их не несколько тысяч, а всего лишь пара сотен. Поэтому одной из первых задач нашего проекта стала оценка численности и статуса популяции камчатских косаток.
Впрочем, Эрих никогда не возражал против исследований, не направленных напрямую на решение этой задачи, – напротив, он всячески одобрял и поощрял любые работы, которые позволяли узнать что-то новое о наших косатках. Некоторые сомнения возникли у него только по поводу отбора проб биопсии. Эти пробы берутся с помощью арбалета, в котором используется специальная стрела с поплавком и металлическим наконечником в форме трубки, – стрела не втыкается в тело, а отскакивает, захватив только кусочек кожи и жира размером примерно с ластик на обратном конце карандаша. Такая методика отбора проб биопсии китов используется уже много лет во всем мире и не наносит животным никакого вреда, поэтому в конце концов Эрих смирился и с ней, ведь ценность полученных данных существенно превышала то небольшое неудобство, которое процедура доставляла косаткам. Из кусочка кожи можно выделить ДНК и провести генетический анализ, можно поместить его в спектрометр и провести анализ стабильных изотопов, а из жира можно выделить загрязнения и гормоны – в общем, биопсия открывает массу новых возможностей.
Уже в начале 2000-х годов пошли слухи, что ООО «Утришский дельфинарий» планирует начать отлов косаток в водах Камчатки. Эта компания принадлежала Льву Михайловичу Мухаметову, который в советское время был известным исследователем китообразных, – именно под его руководством был открыт однополушарный сон у дельфинов. Бо́льшую часть своей жизни он проработал на Утришской биологической станции, где содержались дельфины, использовавшиеся для исследований. В 1990-е, когда советская система финансирования науки развалилась, часть биостанции превратилась в коммерческую компанию, деятельность которой помогала частично оплачивать содержание «научных» дельфинов. Заключалась эта деятельность в показе представлений, а также в отлове диких животных, их приручении и продаже в другие дельфинарии, по большей части заграничные. В основном продавали белух и ластоногих, но по сравнению с ними косатки стоили баснословных денег, и Утришский дельфинарий решил освоить новую нишу.
В конце августа 2003 года нанятый ловцами рыболовный траулер «Назимово» вышел в море на поиски косаток. Первые попытки отлова были неудачными – косаток никак не удавалось быстро обметать сетью, и животные с легкостью уходили из обмета. Но 26 сентября попытки наконец увенчались успехом – то ли косатки замешкались, то ли ловцы научились работать быстрее, но им удалось окружить животных и замкнуть обмет. Случилось это прямо в Авачинском заливе, километрах в 15 южнее Старичкова, и в обмете оказалось несколько хорошо знакомых нам семей, в том числе семьи Хуки и Немо.
Наша экспедиция к тому времени уже закончилась, так что мы узнали о происходящем от знакомого инспектора Камчатрыбвода Виктора Сергеевича Никулина, который находился на судне в целях надзора за процессом отлова. Он снял все на видео, и впоследствии эти кадры разошлись по всему миру, собрав тысячи просмотров на Ютубе. На них видно, как косатки мечутся в обмете, а потом часть из них начинает уходить через верх, наваливаясь на плавающий по поверхности край сети. К сожалению, уйти смогли не все. Кадры бьющейся в сети молодой косатки сопровождаются комментарием координатора отлова: «Ну ничего, утонет – х** с ним, мы его возьмем». Он, конечно, не догадывался, что его слова запишутся на камеру и войдут в историю, но вот что он имел в виду, для чего хотел забрать утонувшую косатку – для меня до сих пор остается загадкой.
Виктор Сергеевич впоследствии так описывал происходящее: «Мы сделали десять неудачных попыток обмета разных групп косаток в Авачинском заливе, но каждый раз они легко уходили. И в тот день я был в полной уверенности, что животные не попадутся. Дело происходило по-прежнему в Авачинском заливе, около бухты Саботажной. Небольшая группа косаток медленно смещалась к югу от мыса Опасного в сторону бухты Жировой. Их было семь, и, хоть это было нарушением правил отлова, решили рискнуть. Звери кормились и на судно особого внимания не обращали. Мы их перехитрили – сделали пару кругов, усыпив бдительность, а потом уже начали обмет. В последний момент внутри невода непонятным образом обнаружилось более двух десятков косаток, но обмет уже завершили. Повторяю, я до последнего момента был абсолютно уверен, что они снова удерут. Звери стали метаться внутри невода. Неразбериха продолжалась несколько минут, потом взрослые двинулись в сторону кормы судна и стали уходить через верх невода. Происходило это удивительным образом: косатка подходила вплотную к поплавкам, а затем боком переваливалась через них, совершая оборот через спину, брюхом кверху. Молодые тем временем бросились к носу судна и пытались прорваться насквозь. Один небольшой зверь при этом запутался. Его грудной плавник угодил между буйком и стальным тросом, идущим по верхнему краю невода. Косатка билась, ее необходимо было распутать. А водолазы, до этого ходившие героями, на деле таковыми не оказались и побоялись спускаться. Их пришлось чуть ли не пинками гнать с палубы в воду. Все это заняло некоторое время. Потом косатку все же удалось отпутать, ее подняли на палубу. И только когда стали поднимать невод, обнаружился другой зверь, который запутался в сети на глубине. Он был тоже молодой и по размерам меньше первого. Пока возились с первой косаткой, другую не заметили, и она утонула. С погибшей косатки взяли пробы для генетики, а труп поднимать на палубу не стали. Это отняло бы время, а надо было спасать живую. Поэтому невод разрезали, и труп ушел под воду».
С пойманной самкой-подростком на борту судно полным ходом двинулось в Авачинскую губу, где был установлен плавучий вольер для пленницы. Несколько дней ее держали там, готовясь к отправке, и пытались кормить рыбой, но косатка наотрез отказывалась от еды и только кружила взад-вперед по вольеру. Одиночество для рыбоядной косатки – сильнейший стресс, ведь они всю жизнь проводят в компании ближайших родственников.
Все эти дни, что косатка провела в неволе, я не могла перестать думать о ней. Я представляла себе, как она мечется в вольере, не в силах понять, что за кошмар с ней происходит, представляла себе ее страх и отчаяние. Хуже всего было то, что всего лишь месяц назад мы наблюдали, как этот подросток радостно плавает, охотится и играет в кругу семьи, не подозревая, какая жуткая судьба его ожидает. Мы не сумели защитить наших косаток от отлова и ничем не могли помочь пленнице – у нас не было ни связей, ни опыта публичных кампаний, и все, что мы были в силах сделать, – это писать о происходящем на нашем сайте, который посещали от силы десяток человек в день.
В начале октября косатку самолетом перевезли через всю страну в Утришский дельфинарий на Черном море и поместили в бассейн, в котором ветеринарам было проще проводить с ней различные процедуры, чем в плавучем вольере в Авачинской губе, – ей делали инъекции, чтобы поддержать иммунитет и предотвратить обезвоживание, и пытались насильно кормить. Но ничто не помогало – пару дней спустя косатка стала проявлять явные признаки болезни: меньше двигалась, зависала на поверхности, дышала с трудом. Девятнадцатого октября она умерла, проведя в неволе меньше месяца. Причину смерти определили как «пневмония».
Первый отлов косатки в России вызвал большой резонанс за рубежом – письма от природоохранных организаций и известных людей ворохом посыпались в Утришский дельфинарий и в Министерство природных ресурсов (впрочем, все они получили в ответ обычные чиновничьи отписки). А вот у нас в стране это событие было встречено полным игнором со стороны как журналистов, так и природоохранников. Единственным публичным источником, где освещалось происходящее, был сайт нашего проекта, а единственными русскими, кроме нас, кого это хоть немного волновало, был десяток разбросанных по стране фанатов косаток, общавшихся на нашем форуме. Ни одна природоохранная организация – а они в те годы работали в России очень активно, еще не задавленные шпиономанией и законом об иностранных агентах, – не обратила на это событие ни малейшего внимания. Даже российские отделения крупных зарубежных организаций – WWF и Гринпис – хранили гробовое молчание, и лишь Мария Воронцова из IFAW направила запрос в Госкомрыболовство.
Первый опыт окончился неудачей, но Утришский дельфинарий был твердо намерен продолжать попытки. Однако вскоре компании стало не до косаток – она попала в серьезный переплет. Некая фирма обратилась к Л. М. Мухаметову с предложением о совместном строительстве в Москве большого дельфинария и гостиницы при нем. Предполагалось, что бассейн отойдет в собственность Утришского дельфинария, а гостиницу передадут инвесторам. Но в процессе подготовки проекта фирма потребовала подписать договор на продажу доли Мухаметова в Утришском дельфинарии в качестве залога передачи гостиницы инвестору. Согласно устной договоренности это была просто формальность, но, после того как договоры были подписаны и две трети собственности уставного капитала дельфинария оказалось под контролем фирмы, предыдущих владельцев попросту выгнали. В нескольких принадлежавших Мухаметову дельфинариях в разных городах страны объявились крепкие ребята, которые доходчиво объяснили тренерам, что они теперь работают на нового директора – или убираются прочь. Дельфинам такого выбора не предоставили, и в ходе развернувшейся борьбы некоторые из них погибли (отчего, так толком и неизвестно – старые владельцы винили новых, а новые старых). Через несколько лет хождений по судам Мухаметову удалось вернуть часть имущества и животных, но часть так и осталась у новых владельцев.
Во всей этой истории был только один положительный момент – косаток надолго оставили в покое. Лишь много лет спустя к ним обратятся взоры тех самых предпринимателей, что предложили Мухаметову злополучную сделку. К тому времени они подомнут под себя бизнес по отлову и продаже белух. Но это случится значительно позже, и речь об этом пойдет в другой главе.
Язык косаток
Как же самец и самка из разных семей понимают друг друга при встрече, если у них разные диалекты? В ответ мне сразу вспоминается история любви Сергея Есенина и Айседоры Дункан: он так и не выучил английский, а она – русский, но им это нисколько не мешало. Когда обе стороны хорошо понимают, что им нужно друг от друга, общий язык совершенно не обязателен. Достаточно эмоциональных сигналов – мимики и жестов у людей, языка тела и вариабельных звуков у косаток.
На самом деле диалекты не являются языком в привычном нам смысле – то есть аналогом человеческой речи. В репертуаре каждой семьи обычно от семи до пятнадцати стереотипных сигналов, и это больше напоминает набор команд типа «майна» – «вира», чем развитую систему коммуникации. Чаще всего косатки перекликаются, когда расходятся на большие расстояния и перемешиваются с членами других семей, – это помогает им не потерять своих в общей какофонии и похоже на перекличку грибников, бредущих через лес. Кроме того, их система коммуникации позволяет им координировать действия, выполняя довольно сложные маневры во время охоты. Но едва ли эта система хоть сколько-нибудь похожа на человеческую речь. Тем не менее попытки расшифровки языка косаток или дельфинов исходили именно из модели человеческой речи – возможно, именно поэтому все они оказались в большей или меньшей степени безуспешными.
Как вообще расшифровывают новые языки? Прежде всего для этого нужно знать, что является элементарной единицей языка и как он устроен. Про человеческие языки мы знаем, например, что они состоят из слов, а слова – из фонем. Каким бы диким и экзотическим ни было племя, ни одному лингвисту не придет в голову пытаться включить в словарь кашель, чихание или смех. То есть мы примерно представляем себе, как выглядит и как устроена человеческая речь, и ориентируемся именно на нее.
Про косаток же совершенно неизвестно, как у них может быть организована передача абстрактной информации и есть ли она у них вообще. Для представителей семейства дельфиновых, к которым относятся и косатки, характерны три основные категории звуков – щелчки, скрипы (которые состоят из очень быстро следующих друг за другом щелчков) и свисты. Щелчки используются для эхолокации – обнаружения предмета под водой по отраженному эху. Скрипы и свисты считаются коммуникативными сигналами, но для чего они точно нужны, достоверно неизвестно. Крики косаток являются чем-то промежуточным между скрипами и свистами – «классические» дельфины (афалины, белобочки, стенеллы и им подобные) таких звуков обычно не издают.
Пока что лишь для одной категории свистов удалось установить определенную функцию – это сигнатурные свисты, или свисты-автографы дельфинов-афалин. У каждого из них есть свой индивидуальный сигнатурный свист, как имя у человека. Но если свое имя мы произносим обычно лишь при знакомстве – «Меня зовут Вася», а дальше нас по имени называют окружающие, то дельфины сами регулярно повторяют свой сигнатурный свист, особенно когда по каким-то причинам оказываются отделены от группы. Кроме того, в отличие от наших имен, дельфин в детстве сам «придумывает» себе свой свист, постепенно формируя его в течение первого года жизни. Дальше он обычно остается неизменным, но, если дельфины дружат и все время ходят вместе (такое обычно случается у самцов), их свисты со временем становятся более похожими.
Для чего нужны все остальные свисты, скрипы и крики, не очень понятно. Джон Форд – главный канадский исследователь косаточьих звуков – писал в своих статьях, что ему не удалось обнаружить какой-либо закономерности в использовании разных типов звуков в зависимости от поведения косаток. Проще говоря, что бы животные ни делали, они могут издавать любой из звуков своего репертуара или все вперемешку, и от чего это зависит, совершенно непонятно. Но в первые годы со свойственной юным исследователям самонадеянностью я полагала, что надо лишь смотреть и слушать повнимательнее, и мы обязательно сумеем обнаружить в звуках косаток какой-то смысл. Иногда нам это почти удавалось: бывали ситуации, когда явные изменения в поведении происходили после или во время всплеска подводных криков. Как-то раз, например, мы работали с группой косаток, которая вяло молча перемещалась, и вдруг услышали в гидрофон далекие крики. Наши косатки тоже услышали их и стремительно понеслись в ту сторону, откуда они доносились. В другой раз мы шли за группой, которая разошлась по акватории и время от времени вяло «переговаривалась», издавая тихие звуки, а потом вдруг они громко закричали все вместе, развернулись и пошли в обратную сторону. Но таких случаев было мало – слишком мало, чтобы выявить общий принцип, который их объединял бы. Чаще всего косатки просто кричали (или просто молчали) без видимой связи с тем, чем они занимались в данный момент – охотились ли они, перемещались или общались. Во время общения – так называемого «социалайзинга» – они чаще используют свисты и вариабельные крики, что подметил еще Джон Форд в 1980-е годы. Но стереотипные крики, из которых состоит диалект, можно услышать при любых типах активности.
Более конкретные функции звуков косаток, да и большинства других дельфиньих звуков установить пока не удалось. Время от времени выходят статьи, описывающие контекстное использование того или иного звука, но общей картины не складывается. И тут выходит на сцену вторая проблема расшифровки их языка – трудность определения контекста. Когда лингвист расшифровывает новый язык, он делает это в контакте с носителями (я имею в виду устные языки, а не письменные источники, там история немного другая). То есть он живет с этими людьми, общается с ними, может задать им вопрос – как называется вот это или что вы говорите в таком случае. А представьте себе ситуацию, когда лингвисту надо расшифровать язык племени, которое отказывается от контактов. Допустим, он может прилететь на вертолете, наблюдать за ними сверху и записывать звуки, спустив вниз микрофон на длинном проводе. Люди сначала пугаются вертолета, потом привыкают и перестают обращать на него внимание, занимаясь повседневными делами. Живут они в густом лесу, в хижинах, поэтому видно их сверху, только когда они выходят на поляну или мелькают между деревьями. Определить, кто что именно произнес, невозможно, так как говорят они все одновременно, а если кто-то оказывается в одиночестве, он, естественно, молчит. Как вы думаете, справился бы лингвист с такой задачей?
Между тем именно в такой ситуации оказываются исследователи дельфиньей коммуникации в природе. Животные показываются на поверхности на краткий миг и снова исчезают под водой, так что в лучшем случае вы можете определить, чем в целом занимается группа – охотой, игрой или просто куда-то направляется. Определить, кто издал звук и что он при этом делал, чаще всего невозможно.
Казалось бы, все эти проблемы можно решить в дельфинарии. Но тут тоже все непросто. Во-первых, содержание дельфина и тем более косатки – дело дорогостоящее, поэтому большинство дельфинариев предназначены вовсе не для научных исследований, а для зарабатывания денег. В некоторые коммерческие дельфинарии все же допускают ученых, но обычно с условием, что они будут вести себя хорошо и ничего не станут трогать руками. Поэтому в смысле возможности контроля над ситуацией работа в дельфинарии часто не слишком-то отличается от работы в природе. В редких случаях, когда владельцы и тренеры готовы к сотрудничеству, возникают многочисленные технические проблемы. Так или иначе до сих пор работы по расшифровке языка немногочисленны, и ничего существенного ученым достичь не удалось.
Когда я начала заниматься наукой, меня поразило, насколько научные открытия и прогресс зависят от отдельных людей. Со стороны кажется, что наука – это такая упорядоченная система, которая единым фронтом движется вперед, отодвигая грань неизведанного; что есть какой-то общий план, по которому все исследуется, и каждой проблемой занимаются наиболее компетентные в этом вопросе люди. На самом деле никакого единого фронта нет и в науке царит хаос, ибо она движима одиночками, которые ведут за собой свои группы туда, где им кажется интереснее и перспективнее в плане грантов. Часто открытий в какой-то области не происходит или качество исследований оказывается низким просто потому, что конкретному ученому не хватает нужных знаний и квалификации, а больше никто этой проблемой не занимается. (В следующий раз экзистенциальное потрясение постигло меня, когда я поняла, что то же происходит не только в науке, но вообще везде, – но это уже совсем другая история.)
Эта проблема очень хорошо видна на примере исследований дельфиньего языка. Начались они по инициативе американского нейрофизиолога Джона Лилли, который вскрыл афалину и обнаружил, что у нее большой сложный мозг, по структуре похожий на человеческий. Лилли решил, что нашел «брата по разуму», с которым нужно срочно установить контакт.
Одной из первых его «находок» стали так называемые «дистресс-свисты», или «сигналы просьбы о помощи». Лилли наблюдал несколько случаев, когда раненые или больные животные издавали стереотипные свисты и другие приходили им на помощь. Из этого он сделал вывод, что есть специальный сигнал, которым дельфин просит собратьев о помощи. Эта легенда потом долго переходила из одной книжки в другую. Лилли вообще исходил из простой модели коммуникации, когда у животного есть набор стереотипных звуков, каждый из которых издается в определенной ситуации. Такая схема коммуникативной системы того или иного вида животных почему-то очень часто живет в сознании дилетантов (а в изучении поведения Лилли – нейрофизиолог – был дилетантом; вот что происходит, когда человек берется не за свое дело), хотя на самом деле у большинства видов звуки довольно многозначны[6].
Дельфины тогда были в тренде из военных соображений, поэтому Лилли получил большой правительственный грант, построил лабораторию и начал учить дельфинов английскому языку. Делал он это всякими экстравагантными способами, в том числе давая им ЛСД и запирая дельфина на длительный срок в доме-бассейне с девушкой. Естественно, ничего хорошего из этого не получилось, а тема исследований языка дельфинов была скомпрометирована на много лет вперед.
Сейчас мы знаем, что неспособность произносить слова человеческой речи совершенно не обязательно означает неспособность к пониманию и передаче абстрактной информации. В работе с человекообразными обезьянами очень успешными оказались попытки обучения животных языку-посреднику (жестовому или иконографическому). Животные научались распознавать множество сигналов, обозначавших предметы, качества или действия, и комбинировали их в последовательности, подобной простым предложениям человеческой речи. Подробно об этом можно почитать в книге З. А. Зориной и А. А. Смирновой «О чем рассказали “говорящие” обезьяны»[7].
Проводились подобные эксперименты и с дельфинами. Их звали Акеакамаи и Феникс, и жили они в дельфинарии на Гавайях. Исследователи научили их различать жесты, обозначающие несколько предметов (мяч, корзину, обруч и прочий инвентарь), а также несколько действий (положить, принести, прыгнуть через что-то и т. п.), – всего в общей сложности несколько десятков сигналов, которые комбинировались в тысячи двух- и трехсложных предложений. Дельфины (особенно Акеакамаи) продемонстрировали понимание синтаксиса – они различали и правильно выполняли команды «положить мяч в обруч» и «положить обруч на мяч». Кроме того, с помощью рычагов, означавших «да» и «нет», они оказались способны отвечать на вопросы о наличии того или иного предмета в бассейне.
Один такой эксперимент был поставлен и с косаткой по имени Гудрун, обитавшей в океанариуме города Хардервейка в Голландии. Ее научили различать названия нескольких объектов, и она вполне успешно справлялась с этой задачей, но в самый разгар эксперимента косатку продали в другой океанариум, так что довести эксперимент до получения хоть каких-то интересных результатов так и не удалось.
К сожалению, до установления обратной связи – чтобы животное могло само использовать символы в коммуникации с человеком, как «говорящие» обезьяны, – дело не дошло. Что-то в этом роде пыталась сделать Диана Рейс (она пишет о своих экспериментах в книге «Дельфин в зеркале»), но по разным техническим и логистическим причинам из этого так ничего и не получилось. Вообще, проводить подобные эксперименты с дельфинами и тем более с косатками намного проблематичнее, чем с обезьянами, по весьма прозаическим причинам: содержать их гораздо сложнее и дороже. Китообразным нужен бассейн с системой фильтрации, да и едят они побольше. Поэтому содержат их в основном в коммерческих (либо военных) дельфинариях – подавляющему большинству научных организаций это не по карману.
Другие исследователи в это время старались расшифровать звуки естественного дельфиньего языка. В СССР, например, работала группа В. И. Маркова, которая пыталась найти смысл в дельфиньей «речи», деля свисты на категории по форме частотного контура, а потом анализируя составленные из этих свистов последовательности. По результатам этого анализа Марков и его коллеги почему-то решили, что «сигналы комбинируются в тексты», из чего сделали вывод о существовании у дельфинов «коммуникативной системы открытого типа». Правда, на каком основании они пришли к этому заключению, не очень понятно, так как функции свистов оценивать они даже не пытались. Скорее всего, значительная часть описанных ими свистов были сигнатурными, так как именно их дельфины чаще всего издают в изоляции. Группа Маркова не публиковала сонограммы свистов, а приводила только приближенные частотные контуры, так что теперь уже невозможно узнать, какие именно сигналы они анализировали.
Примерно в то же время американцы Т. Лэнг и Х. Смит рассадили дельфинов в разные бассейны и устроили им телефонную связь, прерывавшуюся каждые две минуты. Дельфины охотно пересвистывались по телефону, но в отсутствие связи тоже свистели. Извлечь из полученных записей что-то осмысленное исследователям не удалось.
Самый известный эксперимент по коммуникации дельфинов – опыты Эванса – Бастиана. Дельфины находились в бассейне, разделенные непрозрачной перегородкой, но могли слышать друг друга. У каждого животного в отсеке была пара рычагов, и они должны были синхронно нажимать на левый или правый рычаг в зависимости от режима горения лампочки (непрерывное или мигание), которую видел лишь один из них. Если оба дельфина нажимали правильно, оба получали рыбу, если кто-то из них ошибался, то рыбу не получал никто. С этой задачей дельфины справились – т. е. первый смог как-то передать второму информацию, на какой рычаг нажимать. Но интерпретировать этот результат можно по-разному. Кто-то видит в нем неоспоримое подтверждение наличия языка, кто-то считает, что у животных просто произошла самодрессировка – в какой-то момент случайно сложилось так, что первый дельфин на мигание лампочки издал определенный звук, а второй нажал на нужный рычаг. Так как это поведение тут же поощрили рыбой, оно закрепилось, только и всего.
Совсем недавно опыт Эванса – Бастиана попытался повторить российский исследователь А. В. Агафонов из Института океанологии. Эксперимент был несколько усложнен: дельфинам нужно было выбирать не между двумя состояниями лампочки, а между несколькими предметами. Одному дельфину показывали предмет (например, мяч), а другой дельфин, который не видел образец, но мог слышать первого, должен был выбрать тот же предмет из набора предложенных (предварительно обоих дельфинов обучили «выбору предмета по образцу», так что они в целом знали, что от них требуется). Этот экзамен дельфины с треском провалили. Но и тут не следует спешить с выводами, считает Агафонов. Возможно, в их языке просто нет слов для обозначения таких чуждых предметов, как мяч и прочий инвентарь. Представьте аналогичный опыт с людьми, где первому человеку проигрывают музыкальный аккорд, а второй по словесному описанию должен выбрать его из набора предложенных. Музыканты, конечно, справились бы с такой задачей, а вот обычные люди, скорее всего, нет, так как они не знают специальных терминов для описания аккордов[8].
В популярных статьях часто ссылаются на исследование, показавшее, что свисты дельфинов распределяются по закону Ципфа. Однако этот закон как аналитический метод давно дискредитирован, поскольку нередко случайные процессы, например простое кидание кости, приводят к распределению полученных «слов» по закону Ципфа. Так что и распределение дельфиньих свистов в соответствии с этим законом ровным счетом ничего не значит.
Сейчас осмысленных работ по изучению языка дельфинов почти никто не ведет. Основная причина в том, что серьезные исследователи, нацеленные на успешную карьеру и большие гранты, прекрасно понимают, что эта тема – болото, в которое можно зарыться на долгие годы и ничего толком не добиться. Поэтому занимаются этим либо бессребреники-энтузиасты, вроде вышеупомянутого А. В. Агафонова[9], либо фрики, которые кормят публику красивыми сказками (зачастую и сами в них веря) и под это выбивают у общественности какие-никакие деньги на свои «работы». Так что в ближайшее время мы вряд ли сможем поговорить с дельфинами.
Но все это я понимаю сейчас, после многих лет безуспешных попыток и разочарований, а тогда мне казалось, что надо лишь немного постараться, и мы вот-вот поймем, о чем косатки перекликаются под водой. Их сложные разнообразные крики казались такими осмысленными, а порой удавалось даже связать то, что мы видим, с тем, что мы слышим, – например, часто косатки начинали кричать перед тем, как поменять направление движения, собраться тесной группой или куда-то быстро устремиться. Но чаще все-таки никаких закономерностей не прослеживается, поскольку мы видим лишь малую часть происходящего – даже находящиеся в непосредственной близости от лодки косатки бо́льшую часть времени проводят под водой, при этом звуки, которые мы слышим, могут быть вообще от других животных, занимающихся своими делами в полукилометре от нас.
Лишь после многих лет работы и тысяч часов прослушанных записей у меня в голове начала формироваться картина функций косаточьих криков, но подтолкнули меня к этому не мои собственные наблюдения, а статьи Патрика Миллера (который стал впоследствии моим руководителем в шотландской лаборатории). В одной из статей он сравнивал уровень громкости монофонических и бифонических криков. Бифонические, или «двухголосые», крики состоят как бы из двух разных звуков, издаваемых одновременно. Самый близкий нам бытовой пример – это скуление некоторых собак: они могут скулить голосом, могут издавать высокочастотные посвистывания, ну а некоторые умудряются издавать оба эти звука одновременно.
Косаткам и другим зубатым китам издавать бифонические звуки гораздо проще, чем наземным млекопитающим, ведь их голосовой аппарат устроен сложнее и совершеннее. Вместо одной пары голосовых связок, расположенных на выходе из трахеи, у них есть целых две пары вокальных губ, каждая в одном из каналов парных носовых проходов, находящихся прямо под дыхалом. У многих видов одна пара вокальных губ чуть крупнее другой; существует теория, что более крупная предназначена для издавания щелчков и скрипов, а менее крупная – для высокочастотных свистов. У косаток какая-то специализация почти наверняка есть, потому что их бифонические крики состоят из низкочастотной и высокочастотной составляющих, причем первая чаще всего ниже 2 кГц и почти никогда не превышает 4 кГц, а вторая, наоборот, почти никогда не бывает ниже 4 кГц и обычно находится на частоте от 6 до 10 кГц.
В диалекте каждой семьи обязательно есть как монофонические, так и бифонические крики – во всяком случае, ни в одной из популяций, с записями которых мне приходилось работать, – а это почти все популяции севера Тихого океана и две североатлантические – мне не попадались диалекты, которые состояли бы из криков только одного типа. Это наводит на мысль, что и те и другие имеют какие-то свои важные функции. Патрик Миллер измерил уровень громкости разных типов звуков канадских косаток и выяснил, что бифонические звуки в подавляющем большинстве случаев существенно громче монофонических. В другой работе он сравнил относительную громкость высокочастотной и низкочастотной составляющих бифонических звуков, записанных с разных сторон от косатки, и показал, что низкочастотная составляющая гораздо более направленная. Если в звуках, записанных со стороны головы косатки, обе составляющие были достаточно хорошо выражены, то в звуках, записанных с хвоста, низкочастотная составляющая была все еще достаточно хорошо слышна, а вот высокочастотная уже слаборазличима. Получается, что по их соотношению косатка-слушатель может определить, к ней или от нее плывет кричащая косатка, т. е. бифонические крики позволяют отслеживать ориентацию друг друга в пространстве.
В ходе своих собственных исследований я заметила еще одну закономерность, которая прекрасно укладывалась в картину, нарисованную Патриком: косатки редко издают бифонические крики, когда в акватории присутствует одна семья или две-три родственные семьи. Зато, когда мы встречаем скопление из множества семей, бифонические крики слышны со всех сторон. На самом деле меня до сих пор ужасно бесит эта косаточья особенность: когда есть возможность записать одну изолированную семью, животные не кричат или издают только низкочастотные скрипы вместо красивых разнообразных бифонических криков, которые мне от них больше всего нужны. Но стоит им собраться толпой, в которой невозможно выделить звуки какой-то одной семьи, как тут же они демонстрируют все свои вокальные способности. Из-за этой их особенности у меня ушло много лет на выполнение простой, казалось бы, задачи – собрать по десять криков каждого типа от каждой семьи, что нужно было мне для детальной оценки сходства диалектов и их изменчивости. По некоторым довольно часто встречающимся в Авачинском заливе семьям сделать выборку так и не удалось – хотя мы видим их часто, но когда они находятся одни, то не кричат, а издают звуки лишь в общей куче, когда определить их точную принадлежность невозможно.
Причина такого мерзкого поведения косаток, в общем-то, довольно прозрачна: когда идешь своей семьей недалеко друг от друга, разговаривать особенно не о чем, а для поддержания контакта (если члены семьи разошлись дальше расстояния видимости под водой) вполне достаточно тихих низкочастотных монофонических скрипов вроде К1 или К12. А вот в большом скоплении, когда все рассредоточены и перемешаны и тебя окружает множество косаток из чужих семей, а свои где-то далеко, поддерживать с ними контакт жизненно необходимо, чтобы не разойтись ненароком дальше расстояния слышимости. Тут-то и приходят на помощь громкие бифонические звуки, по которым можно определить, куда движется издающая их особь. Обмениваясь такими криками, члены семьи могут без опаски разойтись на несколько километров и, не сговариваясь, двигаться вместе в одну сторону.
И еще одна полезная особенность есть у бифонических криков. Они сильнее различаются между племенами, чем монофонические. По одному звуку бифонических типов К5 или К7 я могу сказать, какому племени Авачинского клана он принадлежит, а иногда могу определить это даже с точностью до семьи. А вот у монофонических звуков структура гораздо менее четкая, и, хотя они тоже различаются в разных диалектах, с уверенностью определить их принадлежность получается не всегда. И это тоже укладывается в логическую картину – монофоническим звукам, которые используются в основном для общения между членами семьи на близком расстоянии, совсем не обязательно четко отличаться от звуков других семей, а вот бифоническим звукам, на которые члены семьи ориентируются, чтобы не потерять друг друга в большом скоплении, жизненно необходимо иметь четкую структуру, различающуюся между племенами и семьями.
Получается, что, хотя мы и далеки пока от понимания того, что значат отдельные типы звуков косаток, мы примерно представляем, в чем принципиальная разница между функциями бифонических и монофонических звуков. А как же быть с вопросом, который неизменно задают журналисты и внимательные слушатели научно-популярных лекций, – как косатки понимают друг друга, если у них разные диалекты?
Скорее всего, никак, да им это и не нужно. Судя по всему, стереотипные крики, составляющие диалект, не имеют какого-то фиксированного семантического значения, как слова человеческой речи. Они призваны обозначать принадлежность косатки к семье и племени. Косвенно это подтверждают и результаты наших экспериментов по проигрыванию косаткам их собственных криков. Поначалу ничего особенного не происходило – косатки то не реагировали на звуки, то собирались тесной группой и начинали от нас уходить. Но потом мы случайно проиграли семье Молока их собственную запись, и вот тут-то они среагировали – начали громко кричать в ответ и ходить вокруг лодки в поисках источника звука. Впоследствии выяснилось, что косатки почти всегда реагируют так на проигрывание звуков своего диалекта, а вот в ответ на чужие диалекты ведут себя гораздо сдержаннее – в лучшем случае молча подходят проверить, иногда отходят, но чаще всего просто не обращают внимания. Это логично, если звуки диалекта предназначены прежде всего для поддержания связи между членами семьи – ведь тогда чужие звуки для косаток действительно не особенно важны, и их можно просто игнорировать.
Правда, тут возникает другой вопрос: если стереотипные звуки нужны только для обозначения семейной принадлежности, зачем их так много в каждом диалекте? Возможно, это результат изменений в «языке», происходящих со временем. Детеныш выучивает репертуар семьи от матери и других родственников, но копия зачастую имеет небольшие отличия от оригинала. Накопление таких отличий в череде поколений и приводит к формированию разных диалектов. Однако дело не только в случайных ошибках, возникающих при выучивании звуков детенышами. Когда мы с Патриком Миллером построили компьютерную модель, имитировавшую изменение звуков косаток, выяснилось: когда звуки менялись лишь за счет случайных ошибок, они превращались в нечто «бесформенное», из чего не выделялись ни отдельные типы, ни крики разных семей. Чтобы звуки обретали различия, но образовывали четкий репертуар и были схожи внутри одной семьи, необходимы какие-то дополнительные факторы, например стремление сделать свои крики отличающимися от криков близких семей.
Такой эффект наблюдается и в человеческих языках, скажем, при образовании социолектов – диалектов отдельных социальных групп, например представителей молодежной субкультуры, которые специально стремятся говорить на собственном сленге, чтобы отличаться от взрослых и от других молодежных группировок. При этом сленг никто не изобретает специально – он рождается как бы сам собой, когда группировка накапливает достаточное количество членов. Меня всегда завораживали такие процессы, происходящие в головах вроде бы разумных, сознательных существ совершенно независимо от их разума и без их сознательного выбора. Никто не собирается вместе и не принимает решение начать использовать слова «огонь» или «жесть» в том смысле, в каком использует их современная молодежь, – это просто происходит само собой. А ведь в наше время, всего 20 лет назад, в молодежном сленге таких слов не было.
Похоже, нечто подобное происходит и у косаток. Это гораздо сложнее выявить, хотя бы потому, что записей их звуков у нас не так много и не за такой уж длительный временной промежуток. Но иногда и в них удается проследить нечто интересное – например, выяснилось, что крики типа К5 семей Арфы и Чижа, относящихся к одному племени, схожи во всем, кроме одного-единственного короткого слога, который стабильно различается между семьями. Получается, что косатки действительно способны вносить в свои крики направленные, пусть и неосознанные, изменения: все остальные части звука у этих семей остались одинаковыми, и только один слог изменился.
Возможно, так и возникает множество разных типов в диалектах косаток. Звуки постепенно меняются за счет тех или иных процессов, и со временем некоторые из них начинают различаться так сильно, что воспринимаются как разные типы, но в то же время другие звуки по каким-то своим причинам остаются схожими. Если внутри семьи образуются разные варианты, то тип звука может расщепиться на два – не потому, что они обозначают какие-то разные предметы или действия, а просто потому, что так получилось. Когда звуков в диалекте становится слишком много, какие-то начинают использоваться все реже и реже и постепенно забываются. Так, благодаря балансу между образованием новых звуков и забыванием старых, и проходит цикл формирования косаточьих диалектов.
Звучит не слишком впечатляюще для тех, кто надеялся прочитать, что язык косаток расшифрован и мы скоро сможем вступить с ними в контакт. Но такова реальность – при нынешних методах исследования нам едва ли удастся существенно продвинуться. Для этого нужно как минимум прикрепить к каждой косатке отдельный микроскопический гидрофон, желательно вместе с видеокамерой, акселерометром и трекером, которые станут отслеживать все ее действия, а анализировать все полученные данные должна будет искусственная нейронная сеть, потому что слабому человеческому мозгу это не под силу. И все-таки я надеюсь, что когда-нибудь мы сможем все это сделать.
Зеленый мыс
В первые годы работы в полевой лагерь нас обычно забрасывали из Петропавловска-Камчатского на небольшом судне под названием «Чайка». Иногда на его борт также брали туристов, а главным видом отдыха тогда на Камчатке был алкотуризм – когда люди выезжают на природу для того, чтобы выпить водки и, возможно, как-то еще поразвлечься, например наловить рыбы. Во время одной из забросок какой-то местный турист напился быстрее обычного и стал докапываться до нас во время разгрузки.
– Вы кто такие? – сиплым пьяным голосом вопрошал он, дыша алкогольными парами в лицо волонтеру, тащившему очередной груз к борту. – Москвичи? Понаехали на нашу Камчатку! Что это у вас? Туалетная бумага? Целый мешок? Вы сюда срать, что ли, приехали? Вы засрете все наши сопки! Москвичи засрут наши сопки!
Это звучало довольно забавно, учитывая, насколько эффективно сами камчадалы загаживают все места, куда только можно добраться на машине или на лодке. Наш знакомый инспектор Виктор Сергеевич Никулин по этому поводу говаривал, что в окрестностях Петропавловска любая дорога рано или поздно приводит либо в военную часть, либо на помойку. И это чистая правда. Сходить погулять в окрестностях Петропавловска попросту некуда, до любых красивых мест нужно ехать на машине.
Однако стоит чуть отдалиться от цивилизации – и начинается сказка: волшебные горы, девственные леса, голубые озера, чистые горные ручьи, горячие источники. Камчатка – одно из красивейших мест на Земле, если не считать тех ее районов, что испортила рука человека. А вот в обжитой части Камчатки все чрезвычайно уродливо: даже если нет мусора (что бывает редко), все – дома, дворы, дороги, парки, торговые центры, гостиницы – выглядит настолько уныло, что приводит непривычного человека в состояние глубокой экзистенциальной тоски (впрочем, это характерно для большинства российских населенных пунктов). Поэтому туристов на Камчатке сразу на машинах или вездеходах везут на природу, либо предлагают им морскую прогулку.
Морской туризм в районе Петропавловска начал резко развиваться в середине 2000-х. «Пионером» стало шикарное по тем временам судно «Алмаз», которое вывозило желающих на однодневные экоалкотуры (выпить водки, половить рыбки и посмотреть на птиц и тюленей). Как правило, «Алмаз» шел из ворот Авачинской губы прямиком к острову Старичков, останавливался напротив нашего лагеря и начинал по громкоговорителю рассказывать туристам о местных достопримечательностях, в число которых входили и мы: «На этом острове живут исследователи косаток, они их изучают, метят…» Не знаю уж, кто придумал, что мы метим косаток, и как они это технически себе представляли, но слышать это каждый погожий день и лицезреть наблюдающие за тобой свесившиеся с борта пьяные рожи было не очень приятно.
Впрочем, «Алмаз» хотя бы не стремился познакомиться с нами поближе – его клиенты были непритязательны и вполне довольствовались выпивкой и рыбалкой с палубы судна. Но постепенно акваторию начали осваивать и другие плавсредства, а туристы стали требовательнее и нередко хотели высадиться на берег. Учитывая размеры острова, такие постоянные экскурсии нас довольно сильно утомляли.
В 2006 году мы особенно остро ощутили, что наш островок стал как-то тесноват, и начали задумываться о том, чтобы перебраться в более труднодоступные места, тем более что и косатки перестали кормиться возле Старичкова и проплывали мимо него, а самое интересное происходило у них на юге, за мысом Опасным. Причиной этому стала деятельность местных рыбаков – в начале 2000-х у нас на глазах развернулась маленькая, но самая настоящая экологическая катастрофа.
В Авачинском заливе рыбоядные косатки питаются в основном несколькими видами лосося и северным одноперым терпугом. На терпуга они охотятся в местах его нереста – обычно это происходит напротив мысов, возле которых есть выдающиеся в море каменистые гребни. Самцы терпуга охраняют отложенную самками икру, подолгу оставаясь на одном месте, поэтому косатки точно знают, где их найти. Так что, несмотря на небольшие размеры этой рыбы, она оказывается ценным пищевым ресурсом (ну и, кроме того, терпуг очень жирный, а косатки любят жирную пищу).
Когда мы впервые приехали на Старичков, терпуг нерестился даже возле острова, и его можно было наловить на ужин буквально за несколько минут, просто закинув в воду голый крючок, – самцы, охраняющие икру, не могут оставить свою вахту ради кормежки, поэтому они очень голодные и бросаются на все, что движется. На рыбалку к острову постоянно приезжали небольшие металлические моторки с бичеватыми рыбаками, которые набивали полную лодку рыбы, прежде чем убраться восвояси. За год-два они опустошили скопление возле Старичкова и переключились на мыс Опасный, где терпуга было гораздо больше. Косатки в те годы почти всегда задерживались порыбачить на Опасном. Иногда они охотились поодиночке, рассредоточившись в большой акватории, но нередко устраивали и совместную охоту.
Сначала до Опасного добирались только самые смелые и жадные рыболовы – в те годы еще не было мобильников с картой и GPS, а отдельный навигатор мало кто мог себе позволить, поэтому для маленькой алюминиевой моторки такое путешествие могло и впрямь стать довольно опасным, если неожиданно опускался обычный в тех местах туман и приходилось возвращаться домой вслепую. Но когда на Старичкове терпуг закончился, а терпуговая лихорадка продолжала захватывать все больше народу, мыс стал похож на оживленную гавань – от моторок и прочих маломерных судов было не протолкнуться. Хэл называла их «москитный флот», что очень подходило этим мелким, противно жужжащим плавсредствам, а при взгляде в бинокль со Старичкова сборище действительно выглядело как комариная стая.
Народ на москитных лодочках ходил очень разный. Кроме откровенных бичей, попадались и вполне респектабельные рыбаки, и некоторые из них, кто не пропивал все заработанное, успевали накопить себе на джип, а то и на квартиру – ловля терпуга была делом сверхприбыльным. На берегу напротив нашего острова в бухте Спасения (называемой в народе Спасенкой) вырос рыбацкий стан, от которого шла грунтовая дорога в сторону Вилючинска. Выгружать там рыбу было гораздо быстрее и удобнее, чем тащиться с ней до города, и бизнес начал набирать обороты. Рыбоохрана вяло пыталась обуздать это безумие, но толку было мало, точнее, даже получалось больше вреда, чем пользы, – часть рыбы из-за этого пропадала, и рыбаки браконьерили еще активнее, чтобы покрыть убытки.
Официально терпуга можно было ловить только по лицензиям, но все, конечно, ловили столько, сколько могло влезть в лодку. Если проходил слух, что в Спасенку приехал рыбинспектор, рыбаки выгружали свой улов на Старичкове и ехали проверять, а потом возвращались за рыбой.
Как-то раз очередные рыболовы выгрузили несколько мешков терпуга прямо рядом с тем местом на берегу, где мы ставили лодки, и не вернулись. Наверное, инспектор пробыл в бухте слишком долго, ну а потом рыба уже протухла (в те дни стояла жара), и они решили ее бросить. Вернуться, чтобы выкинуть ее в море, им, конечно, в голову не пришло. Несколько сотен килограммов рыбы гнили на берегу возле наших лодок, источая нежнейший запах. Через несколько дней мы не выдержали и перетаскали это зловонное месиво к морю, разрезав мешки и выкинув содержимое в прибой, но вонь тухлой рыбы продолжала преследовать нас до конца экспедиции.
Конечно, долго так продолжаться не могло. Терпуга становилось все меньше и меньше, и году к 2006-му он почти совсем перестал ловиться даже на Опасном. Москитный флот лишился своего источника дохода, а косатки – важного кормового ресурса. Теперь они не останавливались у Опасного, а проходили мимо, торопясь на юг, к скалистым мысам, где еще оставался терпуг и где также можно было удачно поохотиться на мигрирующего лосося. Приходилось и нам ездить за ними все дальше и дальше на юг. Это было не очень удобно – времени и бензина тратилось гораздо больше, к тому же если резко поднимался ветер (а это на Камчатке бывает нередко), то приходилось пробиваться до дома 30 километров против волны – занятие малоприятное и опасное.
Мы стали задумываться о том, чтобы перенести лагерь южнее, но как реализовать эту идею, было не очень понятно. Остров Старичков в сравнении с береговыми бухтами имел несколько больших преимуществ. Во-первых, слабый накат. На открытых пляжах всегда есть какой-то прибой, а наш причальный пляж располагался с обратной стороны от открытого моря, так что остров закрывал его от зыби, и накат обычно был небольшой, что существенно облегчало выход в море и возвращение на берег. Во-вторых, отсутствие медведей. Медведи на Камчатке – это вообще очень неприятная штука, их любят только туристы и фанаты-зоологи, а все остальные терпеть не могут, потому что они делают опасными и малопригодными для жизни прекрасные во всех других отношениях места. Они вездесущи – высадившись на берег в любой бухте, обязательно обнаружишь на берегу медвежьи следы. Многие медведи не боятся ни человека, ни даже фальшфейера, так что бывает нелегко заставить их держаться подальше. Но самое плохое – их страсть все портить и рвать, в особенности надувные лодки. Для нас лодка – это основной рабочий инструмент, и мы такого допустить, конечно, не могли.
Мы присматривались к разным бухтам, высаживались в поисках места для лагеря, но медвежьи следы были повсюду, так как во всех бухтах в море впадали реки, а во все реки шла рыба. Но вот однажды после долгого дня работы с большим скоплением косаток мы возвращались домой мимо бухты Вилючинской и решили остановиться доесть остатки ланча и допить чай из термосов. Бухта Вилючинская – очень длинная и узкая, и ее мы даже не рассматривали в качестве кандидата для размещения лагеря, так как выезжать из нее каждое утро было бы неоправданной тратой бензина (к тому же в ней располагался рыбацкий стан, а жить рядом с рыбаками у нас не было ни малейшего желания). На входе в эту бухту из берега выдается небольшой мысок под названием Зеленый. На нем торчит автоматический маяк, но в целом с моря мысок выглядит так, будто разместиться на нем негде. Однако нам очень хотелось на берег, так что мы решили высадиться там, чтобы поесть и отдохнуть.
Совершенно неожиданно это место оказалось маленьким раем. С внутренней стороны мыса располагался небольшой песчаный пляж, куда удобно причаливать на лодках, с соседней сопки стекал ручей, достаточно мощный, чтобы воды хватало для хозяйственных нужд, но слишком отвесный, чтобы в него заходила рыба. А нет рыбы – нет и медведей, и – о чудо! – следов на берегу мы не нашли. Еще одно чудо – на самом мысу обнаружилась достаточно большая ровная площадка, вполне пригодная для обустройства лагеря. В общем, мы поняли: это оно, то самое место, о котором мы мечтали.
На следующий год мы высадились в бухточку у мыса Зеленого с горой нашего обычного скарба и провианта, двумя большими палатками и кучей стройматериала. Одну из палаток мы только что купили в Петропавловске – это была брезентовая армейская палатка советского образца размером пять на пять метров с утеплением и специальной дырой в крыше под печную трубу. Вторая – канадская арктическая палатка из ПВХ с алюминиевым каркасом и настоящей твердой дверью – досталась нам в наследство от канадского исследователя медведей Джона Пачковского, много лет работавшего на Камчатке. Он сотрудничал с тем же институтом, что и мы, – Камчатским филиалом Тихоокеанского института географии – и хранил свое экспедиционное оборудование в том же подвале, на соседних полках с нашим. Как-то раз Джон приехал к нам в гости на Старичков посмотреть на косаток. Вероятно, косатки ему понравились, потому что, когда через год выяснилось, что наш фанерный домик не пережил зимние шторма, Джон сам предложил нам воспользоваться его палаткой. Ну а потом его проект завершился, а оборудование осталось, и палатка постепенно перешла в наше постоянное пользование. Она оказалась отличной, очень удобной, теплой и ветроустойчивой, и единственным ее недостатком было то, что ее нужно было устанавливать на ровную поверхность. Приходилось сооружать настил из досок, который на Старичкове каждую зиму смывало штормами.
На Зеленом место для лагеря находилось метрах в двадцати над уровнем моря, так что шторма там были не страшны, но зато все наше барахло, включая тяжеленные деревянные нары, нужно было затаскивать вверх по крутой тропинке. Вдобавок ко всему после высадки пошел мелкий моросящий дождик, немедленно превративший уютный зеленый мыс в противное, серое, мокрое, скользкое и грязное место. Критичнее всего это оказалось для установки армейской палатки, так как ее нужно было сначала развернуть на земле, а земля на месте лагеря, перекопанная для выравнивания и размытая дождем, превратилась в полужидкую черную жижу. Палатку мы кое-как поставили, но брезент и особенно новенькая чистая белая подкладка извозились в грязи, и нам так никогда и не удалось отчистить и отстирать их до исходного состояния.
Впрочем, когда мы преодолели тяготы заброски и первых дней обустройства лагеря, а дождь наконец закончился, выяснилось, что Зеленый – действительно райское место. После Старичкова мы наслаждались отсутствием птичьих колоний, и лагерь наш пах не гуано, а травой и цветами. Их на мысу оказалось великое множество: в отличие от острова, почти сплошь покрытого разросшимся на богатом птичьем помете шеломайником в рост человека, на склонах Зеленого мыса нас радовали синие ирисы, красные камчатские рододендроны, оранжевые лилии и фиолетовая герань. Стекающий с горы чистый и полноводный ручей также был значительно приятнее, чем вонючий и периодически пересыхающий ручеек на Старичкове.
Копаясь в земле вокруг лагеря, мы выяснили, что были не первыми его обитателями: обнаружился целый культурный слой раковин от съеденных улиток, а некоторым участникам экспедиции повезло найти настоящие обсидиановые наконечники стрел – следы пребывания коренных жителей Камчатки: ительменов или, может быть, айнов, заплывших сюда с Курильских островов.
Через пять дней после заброски мы наконец вышли искать косаток. С моря катила двухметровая зыбь, так что мы для начала решили не уходить далеко, а подождать возле бухты. Проболтавшись около часа на волнах, мы неожиданно заметили одиночную косатку, бодро направлявшуюся на север. Бросились в погоню, но не тут-то было – в такой зыби уследить за косаткой почти невозможно, ей достаточно вынырнуть пару раз в ложбине между волн, чтобы мы перестали понимать, где она находится. Так и вышло – вскоре мы ее потеряли и продолжали двигаться на север в надежде разве что случайно снова наткнуться на нее. Так мы доехали до Опасного, остановились там и распаковали ланч-боксы и термосы. В таком режиме ожидание стало менее тягостным, и к вечеру наше терпение было наконец вознаграждено – мы встретили наши старые знакомые семьи Гусли и Кармен. Сразу же узнали и радостные, и печальные новости – в семье Кармен родился новый детеныш, а вот в семье Гусли прошлогодний детеныш, к сожалению, погиб. Проведя с косатками часа три, отсняв их и записав немного звуков, поздно вечером мы вернулись домой. Непривычно было возвращаться на новое место, но лагерь встретил нас уютом, готовым ужином и умиротворяющим ворчанием генератора.
Начались обычные экспедиционные будни. Днем, когда погода позволяла, все участники экспедиции, кроме одного дежурного, двумя лодками выходили в море на поиски косаток. Обязанностями дежурного было, во-первых, охранять лагерь, где оставались ноутбуки, жесткие диски с данными и прочее ценное оборудование, а во-вторых, готовить ужин к нашему возвращению. Медведи нас не беспокоили, хотя, как выяснилось впоследствии, они регулярно посещали ольшаник на склоне горы над лагерем. Тем не менее лодки мы на ночь на всякий случай обносили электропастухом, который вместе с канадской палаткой достался нам в наследство от Джона.
В один из первых рабочих дней, спустившись утром на пляж, мы обнаружили на песке цепочку лисьих следов. Они уверенно вели к лодкам и, несмотря на провод электропастуха, несколько раз обходили их вокруг. Мы порадовались, что это не медведь, и отправились в море к косаткам, а вечером остававшаяся дежурной Женя Лазарева рассказала, что кто-то пытался украсть из армейской палатки, служившей складом продуктов, большой шмат сала. Женя была в этот момент в жилой джоновской палатке и услышала странный шум. Заглянув в продуктовую палатку, она никого не обнаружила, однако шмат сала лежал совсем не там, где следовало, и в таком положении, что было ясно: вора только что спугнули. Мы стали осматривать окрестности и обнаружили следы грязных лисьих лап на лежавшей возле палаток фанере. Преступление было раскрыто, но вор ускользнул.
Через некоторое время он явился к нам сам посреди бела дня. Поначалу лис приходил робко, когда в лагере был один дежурный, но потом начал нагло шастать по окрестностям даже в непогоду, когда все восемь человек были дома. В такие моменты половина экспедиционеров хватались за фотоаппараты и гурьбой ходили за лисом в поисках красивого кадра, но его это ничуть не смущало.
Как-то раз в нерабочий день в нашей бухте причалила лодка с местными охотоведами и серой охотничьей лайкой. Пока мужики пили чай, мы были рады потискать симпатичного пса, но, пообнимавшись с нами, он начал рыскать по окрестностям, и в этот момент мы с ужасом заметили в траве под маяком рыжий лисий хвост. Казалось, это конец: для лайки догнать и задавить лиса – минутное дело. Но пока пес рыскал по зарослям, вынюхивая свежие следы, лис как-то умудрился проскользнуть мимо него и спуститься вниз. Мгновения спустя мы уже видим, как лис рыжей стрелой несется по пляжу, а за ним еще быстрее серой тенью мчится собака. Спрятаться на берегу было совершенно негде, и мы, затаив дыхание, ожидали ужасной развязки – отозвать лайку в пылу погони не смогли бы даже хозяева, если бы и захотели. Лис проскользнул под электропастухом, вспрыгнул на лежавший за лодками валун и вдруг начал подниматься по отвесной, как нам казалось, скале с такой легкостью и скоростью, как будто бежал по ровной тропинке. Когда пес добежал до лодок, лис был уже в десятке метров над землей. Пробегая под проводом, лайка взвизгнула – видно, ее таки шарахнуло током, но не замедлилась ни на миг. На полной скорости она взлетела на валун, начала карабкаться вверх – и позорно скатилась вниз. При всех охотничьих достоинствах пса скалолазанье явно не относилось к его сильным сторонам. Возмущенно погавкав внизу и понарезав круги по берегу, он ни с чем вернулся на мыс к хозяевам, лис же с ехидной ухмылкой свернулся калачиком на едва заметном уступе скалы и лежал там, пока рыбаки не уехали.
Впрочем, осадочек у него все же остался, потому что днем в тот сезон он к нам больше не приходил. Зато на следующий год вскоре после заброски явился с подругой, которая (помимо очевидных половых признаков) отличалась от него только цветом глаз – у самца они были ярко-желтые, а у самки светло-карие. Похоже, что лисят у них в тот сезон не было, потому что они совершенно безответственно шатались по мысу и играли в догонялки на пляже, как пара щенков. Нас они совершенно не боялись, подпуская на расстояние в два-три метра.
Через несколько дней, выйдя утром из палатки, мы обнаружили, что все окрестности засыпаны чем-то белым и сверху покрыты всяким мусором для пущей красоты. Оказалось, что ночью лисы раздербанили пластиковый бак, служивший помойкой, и нашли там пакет с испорченной прошлогодней мукой. На радостях от такого события, судя по следам, они начали бегать с разодранным пакетом вокруг палаток, посыпая мукой все вокруг. Остатки мусора из бака придали картине гармонию и завершенность.
Убрав последствия лисьих попыток самовыражения, мы спрятали мусорный бак и плотно закрыли его крышкой. Но на следующее утро Миша Нагайлик, выйдя из палатки, не нашел свою кроссовку. Дело в том, что кроссовки его начали попахивать, и девушки попросили Мишу оставить их на ночь снаружи. Похоже, что лисам запах как раз понравился, и они решили его расширить и дополнить, потому что после недолгих поисков мы обнаружили злополучную кроссовку в траве, благоухающую свежей лисьей меткой. С тех пор Нагайлик перестал любить лис, а прочие члены экспедиции, наоборот, еще больше прониклись к ним уважением.
Косатки нас тоже радовали – мы встречали их почти каждый день, когда погода позволяла выйти в море. Большинство встреченных семей были нам знакомы, новые попадались довольно редко – похоже, к тому моменту мы уже инвентаризировали все постоянное косаточье население Авачинского залива. Работа постепенно превратилась в рутину в стиле
Как-то раз мы встретили возле бухты Фальшивой группу косаток, в которой был самец с упавшим плавником. Спинной плавник у китов не имеет внутреннего скелета и держится только за счет упругости соединительной ткани и давления крови в сосудах. В неволе у самцов косаток плавник с возрастом почти всегда опадает; иногда такое случается и в природе. У нас уже была знакомая, но редко приходящая группа с Коллапсом – так мы назвали самца с упавшим плавником, потому что по-английски такой плавник называется
Поделиться книгой: