Именем Анны

Пронаблюдав её глазами за тем, как приземистая груда мышц, расписанных темно-зелёной вязью, перешагнула через порог, он занялся осмотром. По левую руку оказалось зеркальное трюмо. Зеркало он разбил одним ударом кулака – риски дополнительных прорывов были ему сейчас ни к чему. По правую – кухонька, метра три, пустая во всех смыслах, ибо гости обосновались прямо по курсу – в единственной комнатушке, даже по Парижским меркам небольшой. Встроенный шкаф, комод, столик-книжка, двуспальная кровать и барахло (по всем поверхностям ровным слоем). Он отметил вскользь, что с деньгами у девчонок, должно быть, не густо – одна кровать на двоих… Но со вкусом – порядок: вид из окна стоил тесноты – нет ничего красивее парижских крыш. Разве что московские.

И снова перед глазами Анна. «Держи меня, держи!».

Он держал её изо всех сил там, у кухонного окна, за которым она вывешивала бельё, и даже не держал, а обнимал беззастенчиво. Она смеялась, и он резонировал. Она чистила его всегда, даже когда он спал. От грязи его работы, от суеты их коммуналки... – «Где ты опять вывозился, ведьмак?» – «Не называй меня так! Нет в русском языке такого слова» – «А я стану! И стану твоей ведьмой!». И снова смех.

Ведьмой Анна не стала, хотя бы потому, что это не переходящее звание и диплома по такой специальности нет. Рождённый светлым всегда останется светлым. Даже если станет очень странным, полюбив тёмного и вытянув из него все секреты.

Она любила жить. Этого не отнять ни у светлых, ни и тёмных – жизнь они любят одинаково, а вот то, что происходило сейчас здесь, в квартирке Мими и Додо, с жизнью, пожалуй, совместимо не было.

Пружиня на полусогнутых ногах, он поплыл навстречу смраду, обходя возможные ловушки. Ловушек могло и не быть, но поберечься стоило.

Двоих он увидел сразу, отдающие синевой, они клубились в солнечном свете. Довольно крупные четвероногие, возможно, волкодлаки, пока не понятно. Но он не ошибся, их всё же было трое, просто третий, совсем другой, сильный, «прятался» в шкафу. С таким же успехом он мог «прятаться» и за стеной, для неограниченных плотью это без разницы, и Лент очень надеялся, что глядя на него, все они, включая того, скрытого створками шкафа, отчётливо видят зелёный огонь его глаз, в полную противоположность зелёному светофору предупреждающий: «хода нет!».

И тут он понял, почему они не ушли.

Лент родился в смешанной семье, его мать была жёлтой. Жёлтый клан – самый слабый по силе – сам по себе давно растворился бы в прочих цветах спектра, но на стороне его членов всегда стояла красота и умение ею пользоваться. Воплощая в жизнь Елен и Василис Прекрасных, они не только выжили, но и по-своему правили миром. Правильно выбирая пары.

Мать Лента умерла в тысяча девятьсот девятнадцатом. Якобы от «испанки». Ему остались от неё киноафиши, множество афиш – жёлтые покоряют не единицами, а толпами и народами. И жёлтым не нужны «для работы» заклинания на феромонах.

Того, кто прятался в шкафу, Лент не видел, но чувствовал – что в его случае равнялось слову «знал». Это был тот, кто забрал его мать. Или не тот, но такой же. Разумный и злой, высший Демон из-за Черты, которому нечего делать в этом мире. И не ушёл он никуда потому, что Демоны не уходят.

Оценив запасы своей энергии, а они были невысоки, Лент совершенно чётко осознал, насколько это не имело сейчас значения – никто из живущих не справится с чёрным в одиночку. Много веков тому назад, захлебнувшись собственной силой, чёрный клан вывернулся наизнанку. Они покинули «здесь» для того, чтобы воплотиться «там». Возвращались они крайне редко, и никто не знал, что тянуло их в материальный мир. Возможно, их привлекали жёлтые, была такая теория. Поговаривали, что там, за Чертой, чёрным не хватало прекрасного, и они тянули недостающее из этого мира. Тянули с умом. Ведь если утащить с собой правильного жёлтого, то за ним потянется шлейф поклонения и любви, которого хватит на многие годы.

«Ваши пальцы пахнут ладаном и в ресницах спит печаль. Никого теперь не надо нам, ничего теперь не жаль» – память миллионов сердец.

Створка шкафа отъехала в сторону, и навстречу Ленту изнутри шагнул человек. Он был странно угловат для того образа высокого атлета, который вырисовывался в ещё не полностью сформированном теле. Лент смотрел на его длинные чёрные волосы, пытаясь рассмотреть меж прядей лицо, но не мог – Демон не закончил трансформацию. Однако медлительность его была мнимой, и обозначать она могла только одно – он не боялся своего противника. Демоны никогда не уходят от дыр. Вернее, они не уходят от дыр сразу, потому что для подселения в одного человека их сила слишком велика, да-да, никто из живущих не справится с чёрным в одиночку. Ни физически, ни ментально. Поэтому демонам приходится создавать свой собственный сосуд под каждый визит, комбинируя тела и силы.

Создавать, уничтожая.

Тело Лента привычно отреагировало на угрозу, собирая в районе солнечного сплетения энергию для удара, но его голова, находясь в состоянии покоя, продолжала анализ. Двух девчонок для материализации Демону показалось мало. То, как он фонил синевой, вполне могло означать, что тело милашки Додо послужило материалом для намеченного Демоном мужского тела. А вот то, что он не принял светлую, было странно. Возможно, не хотел примесей, только клановые цвета. И, конечно же, он не боялся Лента. Он его ждал. Холодная голова продолжала подсказывать, что складывать пальцы в карманах в фигуры заклинаний было так же бесполезно, как собирать энергию в солнечном сплетении. Для полноты чёрного цвета, Демону нужны все цвета тёмного спектра. Включая зелёный. И он возьмёт то, зачем пришёл. Боя не будет.

А лунный жук, оказывается, не только неуловимая добыча, он ещё и прекрасный охотник.

Шарик жёлтой пыли Лент всегда отправлял в правый карман. Оберег был помощью клана матери, положенной ему по праву рождения. В левом кармане лежала помощь синего клана, полученная взамен на договор о приоритетной защите. Хотя Лент мог получить его и по отцу, имел и такое право. Поскольку Лент родился зелёным не как наследственный, а от смешанного брака, и получил цвет по перворожденному закону смешения цветов, для него и таких, как он, всё расставляло по полочкам совершеннолетие. Не без исключений, но девочки исторически выбирали полочку жёлтую, если только не успевали увлечься прелестями жизни вольной ворожеи, а парней ожидали лавры воинов синей силы. Попадались среди них и нарциссы, то есть последователи жёлтой модели, но редко. В основном, зелёные мужчины из смешанных семей становились синими, то есть учеными, финансистами, политиками – сильными мира сего. Решение Лента примкнуть к синим по совершеннолетию было очевидным, как мир, но рассыпалось об Анну. Дочь военного, она появилась в их классе практически перед выпускными экзаменами. «Я стану твоей ведьмой!» – сказала она, и он остался зелёным, потому что ни синие, ни жёлтые никогда бы не позволили такого союза. А ведьмы приняли Анну, и было что-то ненормальное в этой женской солидарности и в их последующей дружбе. В том, как они дрались за Анну на Лысой Горе. В том, как брали с собой на шабаши. Они называли это борьбой за женское счастье, а он смеялся – ему было всё равно, как они называли то, что он ухитрился поймать. Его синюю птицу.

Сдержав готовый сорваться удар – ведь он решил, что боя не будет, – Лент сжал пальцы левой руки вокруг синего шарика в кармане и тихо произнёс, круша оболочку и ощущая на пальцах шелковистую пыль: «Выбираю».

Это было последним и единственным, что мог сейчас сделать Лент для этого мира: выбрать отцовскую кровь и стать синим. Для того чтобы не передать Демону ни сил, ни знаний самого старого ведьмака зелёного клана. Умереть и возродиться. Новым, чистым и совершенно бесполезным.

Проваливаясь в рёв разгневанного духа, в пустоту, он ни о чём не жалел, разве только о том, что между яростью исчадия ада и той, что так напомнила ему Анну, нет больше квадратной, расписанной зелёными рунами спины.

Глава 2

– …Лаврентий Петрович! Лаврееентий Петрооович…

Волны шёпота омывали и поддерживали на плаву. Просыпаться Лаврентию Петровичу совершенно не хотелось, но ощущалась всё же некоторая необходимость. Кажется, его руку требовательно сжимали, или даже трясли, как оливу. Или орех? Он бы поспал, но чувство долга уже проснулось и присоединилось к настойчивым требованиям женского голоса. Встаю, встаю!

– Это кто у нас такой молодец, всю кашу съел? Неужто Лаврентий?

И гордый ответ серьёзного малыша: – Лавлентий!

– А кто скатерть подпалил?

Он рано понял, что Алевтине лучше признаваться сразу, всё равно не отстанет. И не поверит, что это не он, а его вредные пальцы, что никак не складываются как надо, хоть ты тресни:

– Лавлентий, – главное, чтобы ответ прозвучал не гордо, а в меру виновато.

– Ладно, вставай уж, горе моё картавое…

– Встаю, встаю…

Глазам своим Лавлентий, выросший в Лента, не поверил. Отчего-то он никак не ожидал обнаружить себя в больничной палате, а ничем иным это место быть не могло, хотя противоположную стену и украшал плоский телевизор, в подражание корпоративным приёмным работающий без звука на канале Блумберг. Правая половина тела Лента, заботливо укутанного мягким пледом, млела и таяла в лучах солнечного света, пробивающегося меж неплотно прикрытых оконных штор, бледно голубых и оттого строгих. Так же строго пищала неподалёку умная машина с подрагивающими проводами и трубками, проследив за которыми Лент обнаружил собственную руку с приклеенной к ней иглой. И только тогда отвлёкся наконец на другую руку, которую самозабвенно теребила его бессменная помощница Любочка. Всё делопроизводство московской конторы держалось исключительно на ней.

За спиной у Любочки висела светлая гофрированная шторка-перегородка, практически сразу отошедшая в сторону под рукой премилой медсестрички в белом халате.

«С добрым утром, месье! Вам ни о чём не стоит беспокоиться, в вашем распоряжении стандартный синий пакет Американского Госпиталя Нёйи-сюр-Сен».

Рукав её халата блеснул синей нитью отделки, а улыбка – загадкой Джоконды.

Вот оно что! В любой больнице всеобщего пользования найдётся тёмный персонал, но в некоторых предусмотрены и целые отделения, как здесь, в Нёйи-сюр-Сен.

– Очнулся! – восторженно воскликнула Любочка и поспешно обернулась, намереваясь кого-то позвать, и очень удивилась, когда её глаза упёрлись в белый халат. Медсестра говорила только для Лента, для Любочки она молчала. Молчала и странно бездействовала, глядя на пришедшего в себя пациента.

Но Любочка, нужно отдать ей должное, сориентировалась, как всегда, быстро:

– Ну что же вы стоите? Позовите доктора! Докто́р! Силь ву пле, докто́р!

Лент мог бы вмешаться, но не хотел мешать Любочке заботиться. Он только утвердительно кивнул и проводил медсестру глазами.

– Я прилетела первым же рейсом, Лаврентий Петрович. Эти англичане устроили в конторе такой переполох, что мне ничего не оставалось, как собраться и приехать. Не доводилось мне сталкиваться с таким напором, скажу я вам. И должна признать, что до сих пор нахожусь под впечатлением от работы наших международных коллег. Вы ведь даже Алевтине не рассказали где вас искать, а они в два счёта вычислили. Да вы не волнуйтесь, – предупредила она его комментарий, – мне всё оплатили, встретили, довезли. Европа!

– Спасибо, Любочка, – всё же высказался Лент. – Право, не думаю, что вам непременно стоило ехать. В крайнем случае, могли прислать Алевтину.

– Могли, – улыбнулась она, – и даже собирались, но у Алевтины не то что визы, у неё и загранпаспорта не нашлось. Так что вашей сиделкой на этот раз буду я.

Всё верно, Алевтина не любила путешествий – говорила, что за свой долгий век устала от них несказанно. Лент не спорил, его устраивало, что, возвращаясь домой, он всегда находил кормилицу на вкусно пахнущей кухне.

Любочка заправила за ухо локон строгого каре, попытавшийся омолодить её лицо, высыпавшись на щёку, и поправила офисный костюм. Правда что ли, прилетела, в чем была? Похоже на то.

– А где же ваши вещи, Любовь Артемьевна? – её никто так не называл, разве только совсем незнакомые люди. Но ей это нравилось, Лент знал. Как нравилось и поддерживать лёгкую дистанцию с сотрудниками их скромного детективного агентства, которых никто не именовал по отчеству, кроме Любочки. Она и Лента никогда не звала Лентом, только Лаврентием Петровичем.

Любочка коротко кивнула на сумку-саквояж у своих ног с перекинутым по верху плащом и строго вопросила:

– Ну, и как же вас угораздило?

Этого Лаврентий Петрович сказать ей не мог. Как не мог объяснить и того, что в скором времени их сыскную контору придётся прикрыть. Впрочем, с этой информацией торопиться не стоило – отпускать от себя Любочку он в любом случае не собирался, куда бы его ни распределили, а необходимость перемен он объяснит ей по факту.

Если его отец не изменил своим пристрастиям, то придётся Ленту вспоминать не только французский, но и английский, и готовится к тяжёлому интеллектуальному труду на ниве интриг и склок международной дипломатии. Что ж, поиграем!

Что интересно, подобной азартной мысли никогда бы не промелькнуло в его былом зелёном мозгу, тогда как нынешний, синий, как нарочно, мыслил криво, кренделями, и в подобном режиме чувствовал себя вполне уютно, успевая параллельно фиксировать биржевые котировки, пролетающие по обеззвученному телеэкрану бегущей строкой.

– Так что случилось, Лаврентий Петрович? Где болит? Выглядите вы, к слову, прекрасно. Я всегда подозревала, что чудес не бывает только у отечественной медицины. – Покрутившись в кресле, Любочка подумала, о чём бы ещё спросить, и предложила ему воды. Он согласился и предоставил ей возможность повосторгаться западными порядками по ещё одному поводу – в палате оказался супер-навороченный кулер, регулирующий температуру воды – тогда как сам он задумался над вопросом «где у него болит».

Не болело нигде. И это было странно. Его телу давненько не приходилось ощущать подобной лёгкости, всё же возраст. Возможно, Любочка была права, и чудеса западной медицины действительно существовали. Однако он не сомневался, что существовали они не бесплатно, и стандартный пакет синих, то есть аналог первоклассной клановой страховки, играл в этом процессе немаловажную роль.

Пожалуй, в собственном организме Лента не беспокоило ничего, кроме разгорающегося вулканом беспокойства за девушку Мину. Это чувство было новым, вернее, хорошо забытым старым. Да, он беспокоился о той, кому довелось столкнуться с яростью разочарованного Демона, но беспокоился не просто так, а особенно: как раньше беспокоился об Анне. Стало остро неуютно – ему срочно требовалась информация, и верная боевая подруга Любочка, даже будучи ходячим архивом родного сыскного агентства, помочь ему сейчас не могла.

Запустив по привычке руку в шевелюру, он приготовился застрять пальцами в жёстких завитках и хорошенько раструсить посиневшие мозги, чтобы не расслаблялись, но пальцы проскользнули сквозь шёлк послушных длинных прядей на удивление быстро, и он с недоверием воззрился на русый локон без признаков седины. А глаза уже зацепились и никак не хотели отрываться от ладони, его ладони, но не грубой и обветренной, каковой она должна быть, а неприлично гладкой и ухоженной для его возраста и профессии.

Любочка поставила стакан на тумбочку, рядом с телефоном, и достала блокнот:

– Пройдёмся по платежам, Лаврентий Петрович?

От ежедневной процедуры кредитного контроля, процесса неизбежного для любого частного предпринимателя, он не уклонялся даже в командировках. Если личный контакт оказывался невозможным, Любочка аккуратно снабжала его краткими отчётами по электронной почте. Однако на этот раз его внимание никак не желало фокусироваться на должниках, он рассматривал стакан воды и незнакомый айфон. Точно не Любочкин. Его контора снабжала сотрудников дешёвыми трубками Нокиа.

Отметив некоторую закономерность среди прозвучавших имён, и рассеянно предложив Любочке замкнуть пару кредиторских задолженностей на одну дебиторскую – пусть сами разбираются внутри клана, – хотя этого он, конечно, не сказал, помощница ничего не знала ни о каких кланах, – он неожиданно и довольно строго попросил её выйти, и лишний раз порадовался её умению не задавать вопросов – второму божьему дару после умения заваривать кофе в джезве. Объясняться времени не было. Информация требовалась срочно, и он надеялся, что чужой телефон совсем не напрасно лежит на тумбочке у изголовья его кровати.

Как раз в тот момент, когда Любочка плотно прикрывала за собой дверь, в ответ на вызов единственного сохранённого номера, из трубки донеслось уверенное:

– Сын!

– Отец… – раздражение пришлось сдержать. Нужно привыкать, теперь их связывают не только узы крови, но и устав клана. – Что с девушкой, отец?

На том конце засмеялись. Всё как всегда. Лёгкость по отношению к проблемам, не имеющим прямого касательства к его собственным, то есть к интересам ныне отставного советника Британской Короны Питера Скорза, давно перестала обижать его единственного сына.

– Только очнулся и уже девушка? Лаврентий, ты неисправим.

Расшаркиваться в любезностях и ничего не значащих ремарках для поддержания светского разговора Ленту не хотелось, но что-то внутри принимало правила новой игры, и он ответил отцу в тон:

– Возможно, и тебя она заинтересует. Я, знаешь ли, нашёл очаровательной её квартирку под крышей, а особенно дыру в мембране, открытую никем иным, как самым настоящим чёрным.

Пауза была короткой, но Лент почувствовал, что отца он заинтересовал:

– Ты видел его своими глазами?

– Ближе, чем тебя когда-либо. – Ему хотелось кричать и требовать, но единственно верным способом общения с его отцом было подначивание, так называемый дружественный стёб, хотя никто так и не объяснил Ленту, что общего между стёбом и дружбой. Собственно, в случае с его отцом, значения это как раз и не имело. Главное, заставить родителя задуматься.

– А она? Она тоже его видела?

Знать бы! Но как ни хотелось Ленту ответить «не знаю», делать этого не стоило. Такие вопросы нужно просто пропускать, что он и сделал.

– Как я попал в Нёйи-сюр-Сен, отец? – разговор был самым обычным, без видео сопровождения, но Лент мог поклясться, что отец равнодушно пожал плечами:

– На неотложке. Мы нашли тебя в приёмном покое Хотель-Дьё. Как только я почувствовал выброс силы, сразу же послал за тобой в твой московский офис, но там, как ты догадываешься, тебя не оказалось. Пришлось искать через gps-трекер.

– Фи. Не верю, – игра затягивалась, но поторапливать отца всегда выходило дороже, и Лент просто ждал, подбрасывая хвороста в костерок.

Трубка хмыкнула.

– Правильно делаешь, что не веришь. На том хламе, что называют телефонами в твоей конторе, эта функция если и существовала, то давно вышла из строя. Я не владею сетью информаторов, как ты, мой дорогой сын, но клан не без добрых людей. И ты прав, я продолжу наводить справки. Надеюсь, за ужином мы сможем обсудить твой вопрос в деталях.

Понятно, что отец говорит о девушке, а не том, как сын попал в госпиталь, но почему за ужином?

– Ты в Париже? – Ленту совершенно не хотелось видеть влиятельного родителя, но он постарался передать голосом приятное удивление.

– Разумеется, нет! – воскликнул тот, вплетая в ответ сложную фразу на английском языке о милостивом боге и благословенной королеве. – Я жду тебя у себя, на Коннот Сквер!

– В компании с капельницей, я полагаю, – неужели отец не посчитается даже с состоянием его здоровья?

Трубка булькнула смешком и сообщила вполне серьезно:

– Не выдумывай, сын, ты совершенно здоров и, насколько я понимаю, отвратительно молод. Жду тебя к восьми!

В том, что разговор был окончен, сомневаться не приходилось. Об этом красноречиво свидетельствовал мёртвый экран телефона. Тащить человека в Лондон за единственным ответом, в этом был он весь, его чужой и практически незнакомый отец, полторы сотни лет украшающий своим присутствием и, что немаловажно, советом различные монаршие дворы Европы. Интересно, куда он сунется после Елизаветы? Времена смены жизней путём смены фамилий прошли. Но этот вопрос интересовал Лента куда меньше, чем последнее замечание выжившего из ума старика.

Одним движением он сорвал с тыльной стороны ладони нагромождение из иглы и пластика, и легко спрыгнул с кровати. Босые ноги, почувствовав прохладу линолеума, сами собой направились к заветной двери, без которой не обходится ни одна уважающая себя больничная палата, если, конечно, вы оказались счастливым обладателем стандартного пакета синих. Да, ему не мешало освежиться, но гораздо более важной сейчас представлялась ему высокая вероятность обнаружения в ванной комнате нужного ему предмета.

Найденное над умывальником, настенное зеркало притянуло его к себе, вовлекло, проглотило и выплюнуло, но уже не собой, а совершенно новым, чужим человеком. Если и знакомым, то только по старым чёрно-белым фото, которые он прятал одинаково глубоко как на антресолях своей московской квартиры, так и в кладовых своей памяти. А ещё он помнил себя таким глазами Анны.

«Я стану! Стану твоей ведьмой! Вот увидишь! Ты же сам говорил, что ведьмы только к пятидесяти входят в силу!»

Да, это так. Пятьдесят лет для тёмного – это время силы. Анна вошла в него молодой, как настоящая ведьма. Надо сказать, неожиданно молодой для светлой. Видимо, не зря неустанно благодарила Алевтину за поддерживающие молодость эликсиры – у дружбы с тёмными есть свои плюсы.

Он выпрыгнул из воспоминаний и задумался. Время силы – это интересный феномен, не до конца изученный и иногда опасный. В случае с Лентом – определённо опасный. В пятьдесят он потерял Анну. И вот ему снова пятьдесят, спасибо смене силы, и он снова не уберёг женщину. Похоже, эта цифра поймала Лента в своих цепкие объятия, как кольцо перерождений ловит души.

Внимательно изучив отсутствие морщин у своих глаз, чётко очерченные губы и волевой подбородок, он провёл инспекцию ванной комнаты на наличие геля для душа и пены для бриться, удовлетворился найденным и через десять минут, не только помолодевшим, но и посвежевшим, очутился в палате лицом к лицу с полным человеком, белый халат которого в совокупности со стетоскопом на груди сигнализировал о его принадлежности к медицинской профессии. А вот и докто́р!

Человек благодушно улыбался в бородку и поддерживал руками немаловажный в его профессии живот. Была у Лента одна знакомая врач, наотрез отказывающаяся подкрашивать раннюю седину: «Я и так молодо выгляжу, – говорила она, – без седины мне больные вообще верить перестанут». Репутационная фишка. Лент мог поспорить, что этому доктору ничего не стоило справиться с лишним весом.

– Голубчик! Рад вас видеть в добром здравии, – на чистейшем русском языке поприветствовал Лента врач-бородач: – Признаться, я был немало удивлён вашим появлением. Каретой, в силу специфики, редко поступают такие здоровые люди.

Само собой на халате доктора тоже поблёскивала синяя нить, но он избрал форму общения, доступную всем присутствующим. Вероятно, с оглядкой на молнии в Любочкиных глазах.

– Разве я не просила вас не мешать, доктор?!

– Да-да, душа моя, просили, «Лаврентий Петрович занят, вы не можете войти!»… Не сердитесь на даму, уважаемый Лаврентий Петрович, подступы к вашей двери она защищала самозабвенно.

Теперь Лент его вспомнил. Они встречались. Врач имел прямое отношение к осевшей во Франции волне белой эмиграции. Офицер медицинской службы, кажется. Вот только из какого он поколения? Возможно, что и из первого, значит, современник его отца.

– Благодарю за приют. Я созвонился с отцом, он ждёт меня к ужину.

Средоточие добродушия, докто́р порозовел и всплеснул пухлыми ладошками: – Конечно-конечно, голубчик. Не смею задерживать. Нижайший поклон Петру Алексеевичу. Всегда ждём его у нас в Бюсси. Всегда! Так и передайте!

Доктор щёлкнул пальцами и самодовольно оглядел Лента с ног до головы, как если вы тот был произведением искусства, вышедшим из-под его руки, и, развернувшись на каблуках, направился к выходу. В палате осталась только Любочка, и Лента беспокоил её совершенно ошалевший взгляд. Сколько лет они работали вместе? Около двадцати. Она никогда не видела его на пике силы.

– Обещаю всё объяснить или хотя бы попытаться, – сказал он и постарался улыбнуться как можно мягче: – Любочка… – и струсил. Друзьям очень неуютно врать, он всегда предпочитал обходиться недомолвками. Вот не стоило ей приезжать! Но раз уж приехала…

– Любочка, я хочу, чтобы вы как можно скорее навели справки о танцовщице кабаре «Лидо» по имени Мина. Гражданка Америки. Уроженка Филиппин, вернее, тамошней американской военной базы. Возраст двадцать - двадцать пять лет, но поиск, возможно, придётся расширить, датой рождения я не поинтересовался. Используйте только наши каналы, без привлечения… международных коллег, – для иллюстрации последних слов он красноречиво обвел рукой палату.