Он с вожделением облизнулся и нетерпеливо потер руками, точно в предвкушении некоего редчайшего лакомства.

- Обожаю девственниц, - сообщил он. - А ты настоящая девственница. Ты неиспорченная, целомудренная девчонка, чистая душой и помыслами, достойная воспитанница монахинь-кармелиток. - Глаза его засияли каким-то удивительным сочетанием нежности и похоти. - Я научу тебя любви, Бланка, хочешь? Поверь, нет ничего постыдного в тех ласках, которыми мужчина одаряет женщину и наоборот. Какие бы ни были те ласки, главное, чтобы они доставляли им обоим удовольствие не в ущерб их здоровью, а все остальное неважно... Ну, скажи: "хочу", милочка. Одно-единственное слово или просто кивок головы - и со мной ты испытаешь такое наслаждение, какого еще не знала никогда и ни с кем.

- Да вы просто чудовище! - пораженно вскричала Бланка.

- Да, я чудовище, - подтвердил Филипп, притягивая ее к себе. - Я дракон. Р-р-р!

Он попытался ухватить зубами ее носик. Бланка увернулась и наградила его еще одной пощечиной.

- Отпустите меня, вы, пьяная свинюка!

- Я не свинюка, я дракон. Пьяный дракон. А ты знаешь, милочка, что больше всего любят драконы - и пьяные и трезвые? Они просто обожают кушать хорошеньких, вкусненьких девчонок - таких, как ты, например. А поскольку я дракон, голодный и пьяный дракон, то сейчас я тебя съе-е-ем! - последнее слово Филипп прорычал.

Одной рукой он прижал Бланку к себе, а другой принялся расстегивать ее корсаж. Она изворачивалась, извивалась, брыкалась, лягалась, но вырваться из его объятий ей не удавалось.

- Прекратите немедленно! Я буду вас бить.

- Бей, - равнодушно ответил Филипп; он как раз сосредоточил все свое внимание на застежках, которые почему-то не хотели выполнять своей основной функции - расстегиваться.

- Я буду кусаться, - предупредила Бланка.

- Об этом я только и мечтаю, - заверил ее Филипп.

- Негодяй ты! - сказала она и вдруг всхлипнула.

Оставив в покое ее корсаж, Филипп взял Бланку за подбородок и поднял ее лицо к себе. На ее длинных ресницах, словно капли росы, блестели слезы.

- Что с тобой, милая? Почему ты плачешь?

- Вы... Ты насилуешь меня. Ты заставляешь... принуждаешь...

Он провел большим пальцем по ее розовым губам, которые непроизвольно напряглись и задрожали, готовые подчиниться малейшему желанию своей обладательницы.

- А если я не буду принуждать, ты согласишься?

- На что?

- Как это на что? Да все на то же самое - лечь со мной в постельку. Ну, не отказывайся, солнышко, ведь я ТАК тебя хочу. Я никого еще не хотел так, как тебя. Вот как я тебя хочу!

Бланка отрицательно покачала головой:

- Нет, Филипп.

- Но почему, почему? Неужели я не нравлюсь тебе?

Бланка промолчала. Продолжая удерживать ее в объятиях, Филипп свободной рукой погладил сквозь ткань юбок и платья ее бедро, затем пальцами пробежал вдоль стана к груди, пощекотал ее подбородок, шею, за ушком... Бланка глубоко и часто дышала, вся пылая от стыда и сладостного возбуждения.

- Разве я не нравлюсь тебе? - повторил свой вопрос Филипп.

- Нет, почему же, нравишься, - дрожащим голосом, почти умоляюще, ответила Бланка; как-то само собой она перешла на ты, понимая, что в данной ситуации обращение во множественном числе выглядело бы по меньшей мере комично. - Очень даже нравишься.

- Так почему...

- Я люблю другого, Филипп.

- А если бы не любила, согласилась бы?

Бланка смущенно опустила глаза.

- Да, - после непродолжительного молчания призналась она. - Тогда бы я согласилась.

- Значит, и в Толедо ты любила другого?

- Мм... Нет.

- Так почему же и раньше ты...

- Тогда все было иначе, Филипп. Теперь же многое изменилось, очень многое... Только не спрашивай что.

- И сейчас ты любишь Монтини?

- Да, его.

Филипп тяжело вздохнул и просто положил руку ей на колено.

- Очень любишь?

- Очень.

- Ну хоть частичку этой любви, коли она такая большая, обрати на меня, Бланка. Поверь, от этого Монтини не убудет, честное слово! Любовник не муж, к верности ему не обязывает никто - ни церковь, ни общество. Не все равно ли тебе, скольких любить - одного, двух, десяток? Бери пример с Маргариты. Полюби меня, милочка, я просто дурею от твоих прелестей.

- Нет, Филипп, я не могу. Мне далеко не безразлично, скольких любить и кого любить. Любовь - она одна, единственная и неделимая, и я не могу выполнить твою просьбу, пойми меня правильно... Впрочем, вряд ли ты поймешь меня, ведь ты никогда еще не любил по-настоящему.

Филипп отпустил Бланку; на лицо его набежала тень.

- Ошибаешься. Я знаю и понимаю это. Была у меня настоящая любовь... Когда-то. Давно... - Он хмуро взглянул на нее. - Но это не относится к вам с Монтини.

- Почему?

- Потому что ты не любишь его, ты просто увлечена им.

- Неправда! - запротестовала Бланка. - Я люблю его.

Филипп медленно покачал головой.

- Ты еще такое наивное дитя, Бланка. Вот только что ты утверждала, будто бы я не способен понять тебя; на самом же деле я вижу тебя насквозь. Ты не можешь любить Монтини, в этом я уверен.

- И, наверное, потому, - саркастически произнесла она, - что он мне не ровня?

- Вовсе нет, золотко. Уж я-то знаю, с какой легкостью любовь преодолевает все кастовые предрассудки, сметает все преграды, стоящие у нее на пути... Но сейчас речь о другом.

- О чем же?

- О том, как ты восприняла мои советы Габриелю.

- Это бесстыдство!

- Вот именно. Ты считаешь это бесстыдством - и не только то, что я дал эти советы в присутствие женщин, но и то, что я вообще даю такие советы. Следовательно, Монтини с тобой ничего подоб...

В этот момент Бланка зажала ему рот рукой.

- Имей же совесть, Филипп!

Филипп отнял ее руку от своего рта и осыпал ее нежными поцелуями.

- А между тем, - продолжал он, как ни в чем не бывало, - господин де Монтини, насколько мне известно, весьма опытный в таких делах молодой человек. Он не какой-нибудь сопливый юнец, который только то и умеет, что залезть на женщину, а спустя пару минут слезть с нее...

- Замолчи!

- Нет, Бланка, я не буду молчать, - в обличительном порыве заявил Филипп. - Я открою тебе глаза на истинное положение вещей. Ну, сама подумай: чем можно объяснить тот факт, что на третьем месяце любовной связи с таким отъявленным повесой, как Монтини, ты все еще остаешься забитой, невежественной девственницей?

- Я...

- Этому есть лишь одно объяснение. Ты не любишь Монтини. В постели с ним ты чувствуешь себя скованно, неуютно, неуверенно. Ты не отдаешься ему полностью и ему не позволяешь отдаваться тебе целиком. Ты стесняешься его, тебя неотступно преследует страх оказаться в неловком положении. И перед кем? Перед человеком, которого ты, как утверждаешь сама, беззаветно любишь! Я почти уверен, что не единожды ты отталкивала Монтини, когда он, по твоему мнению, "заходил слишком далеко", предлагал тебе "постыдные ласки"...

- Ну все, хватит!

Бланка решительно встала, явно намереваясь указать ему на дверь. Однако Филипп был начеку; он тут же сгреб ее в объятия и усадил к себе на колени.

- Отпусти меня, Филипп! Сейчас же отпусти!

- Спокойно, пташечка! - произнес Филипп с металлом в голосе. - Если ты сию же минуту не уймешься, клянусь, я пренебрегу своими принципами и изнасилую тебя. Сегодня ты так возбуждаешь меня, что я, пожалуй, решусь на этот поступок.

- И покроешь себя позором!

- Ха! Кабы не так! Да ты скорее умрешь, чем обмолвишься кому-нибудь хоть словом. Еще и горничной строго-настрого прикажешь держать язык за зубами. Или я ошибаюсь?

Бланка обречено вздохнула, признавая его правоту.

- Нет, не ошибаешься.

- То-то и оно, - удовлетворенно констатировал Филипп. - Вот мы и пришли к согласию. Теперь, милочка, устраивайся поудобнее - ты даже не представляешь, какая для меня честь служить тебе креслом, - и мы продолжим наш разговор.

- О чем?

- Вернее, о ком. О нас с тобой. О том, как ты нравишься мне.

- И как я тебе нравлюсь?

- Очень нравишься, Бланка. Больше всех на свете.

- Врешь! Ты говоришь это всем женщинам, которых хочешь соблазнить.

- Но только не тебе. Тебе я не вру. Я просил твоей руки вовсе не потому, что ты была скомпрометирована теми дурацкими слухами. Право, если бы я женился на всех девицах, чья репутация была подмочена из-за меня, я был бы обладателем одного из самых больших гаремов во всем мусульманском мире. Но я не мусульманин, я принц христианский, и я собирался взять себе в жены ту, которая нравилась мне больше всех остальных. Тебя, сладкая моя. Потому что ты прелесть, ты чудо... Ты сводишь меня с ума!

На этот раз ему быстро удалось расстегнуть корсаж и обнажить ее плечи и грудь. Поначалу Бланка не могла собраться с силами для решительного отпора, памятую давешнюю угрозу Филиппа изнасиловать ее, а чуть погодя ей пришлось направить все свои усилия на то, чтобы преодолеть дикое возбуждение, вмиг поднявшееся в ней от легоньких, но бесконечно нежных прикосновений к ее коже его пальцев, губ и языка.

- Филипп, не надо... прошу... - умоляюще прошептала она.

- Ну неужели я чем-то хуже твоего Монтини? - спросил Филипп, страстно глядя ей в глаза. - Скажи - чем?

Бланка до боли закусила губу, еле сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть: "Да ничем!" - и самой поцеловать его.

Филипп прижал голову Бланки к своей груди и зарылся лицом в ее душистых волосах. Она тихо постанывала в истоме, а ее руки все крепче обвивались вокруг его туловища. Наконец, Филипп поднял к себе ее лицо и пылко прошептал:

- Я люблю тебя, Бланка. В самом деле люблю... Я так тебя люблю! Я так сожалею, что мы не поженились. Очень сожалею... А ты - ты любишь меня?

Вместо ответа она закрыла подернутые поволокой карие глаза и чуть разжала губы. Наклонив голову, Филипп коснулся их своими губами - а мгновение спустя они слились воедино в жарком поцелуе.

Целовалась Бланка умело (в этом Монтини нельзя было упрекнуть), а губы ее были так сладки, что Филипп совсем одурел. Он опрокинул ее навзничь и, не обращая внимания на протестующие возгласы, отчаянные мольбы и угрозы, запустил свои руки ей под юбки. При этом обнаженная правая нога Бланки оказалась меж ног у Филиппа, и скорее машинально, чем осознанно, она пнула коленом ему в пах.

Удар вышел не очень сильным, но вполне достаточным, чтобы Филипп, взвыв от боли, сложился пополам и бухнулся с дивана на пол. Бланка приняла сидячее положение, одернула платье и прикрыла обнаженную грудь.

- Коломба! - громко позвала она.

Тотчас в комнату вбежала молоденькая горничная. Она плотно сжимала свои тонкие губы, ее смуглое лицо искажала гримаса едва сдерживаемого смеха, а большие черные глаза лучились весельем. Она явно была в курсе всего происходящего.

- Коломба, золотко, - сказала ей Бланка. - Господин принц собирается уходить. Проводи его, чтобы не заблудился.

Тем временем Филипп поднялся на ноги, но полностью выпрямиться еще не мог. На лице его отражалась адская смесь чувств - боли, досады, растерянности и недоумения. Горничная прыснула смехом и с издевкой заметила:

- Мне сдается, монсиньор, вам срочно надобно кой-куды сходить.

- Да иди ты туды!.. - простонал он и пулей вылетел из покоев Бланки.

"Этот Монтини - нахал, каких еще свет не видел, - раздраженно думал Филипп, несясь по темному коридору. - Когда-нибудь он доиграется, что я его порешу. И очень скоро..."

В ту ночь Бланка легла спать, отказавшись от приготовленной ей теплой купели. Обычно она мылась дважды - утром и вечером - и такое вопиющее отступление от правил попыталась оправдать перед собой тем, что якобы очень устала за день, а недавние переживания и вовсе лишили ее последних сил. В действительности же ей хотелось подольше сохранить на своем теле невидимые следы поцелуев и ласк Филиппа...

4. ФИЛИПП СТАНОВИТСЯ ДОЛЖНИКОМ,

А ЭРНАН МЕЖДУ ТЕМ ПЬЯНСТВУЕТ

Когда Филипп вернулся в банкетный зал, там еще оставалось человек двадцать пирующих. Молодые люди разделились на две почти равные группы, одной из которых, чисто мужской, заправлял Эрнан де Шатофьер. Хорошо зная привычки своего друга, Филипп догадался, что он устроил поединок выпивох и уже успел опоить всех своих соперников до зеленых чертиков, и их безоговорочная капитуляция была лишь вопросом времени.

Душой второй компании была Маргарита. Она безжалостно измывалась над Тибальдом Шампанским и графом Оской и натравливала их друг на друга, проявляя при том незаурядное остроумие, утонченное коварство и почти полнейшее бессердечие, а несколько ее кузин и кузенов искренне забавлялись этим представлением.

Появление Филиппа присутствующие восприняли с неподдельным изумлением. На мгновение в зале воцарилась напряженная тишина; двадцать пар осовелых глаз с немым вопросом уставились на него.