На краю одиночества

– Не обращайте внимания, – он прикрыл один, пересекавший ребра. – Он не со злости.

– Злой, – возразил Арвис.

– Просто его злит, что я… что у меня отец граф…

– У него тоже.

– Прекрати.

– Я знаю. – Арвис ткнул пальцем в порез и велел: – Стой. Знаю. Имя не знаю. Картинку видел. Тогда, когда был… там… плохо. Тварь внутри. Она про всех знала. Я молчу. Они боятся. Мне скорей глотку перережут, чем тебе…

– Никому ничего не перережут, – сказала Анна, надеясь, что ее слова прозвучали в достаточной мере веско. – В конце концов, это совершенно недопустимо. Проблемы нельзя решать только насилием.

Мальчишки переглянулись.

Они явно думали, что Анна просто слишком наивна. Со взрослыми такое случается.

Глеб появился, когда Анна почти пришла в себя.

Он просто-напросто перемахнул через забор, разом проломив собственную защиту, прошелся по плющу и ковру из серебролистника, который только-только начал разрастаться. И вид у него был такой, что мальчишки замерли.

– Привет. – Анна вытерла рукавом губы. Наверняка от нее воняло.

И вид – грязная, растрепанная. Несчастная. Ей бы укрыться в доме, привести себя в порядок, а она почему-то плачет. Может, потому, что ее давно никто не обнимал? Не успокаивал?

– Все хорошо… – она повторяла это снова и снова, не веря самой себе.

– Все хорошо, – соглашался Глеб, но ему тоже не получалось верить.

А не верить нехорошо.

И когда Анна все же успокоилась – наверное, прошла целая вечность, – она отодвинулась и вздохнула:

– Извините.

– Я вызову целителя?

Она кивнула. И опять вздохнула.

И не без сожаления отодвинулась еще дальше, разом вдруг вспомнив и о правилах приличия, и о том, что вид у нее неподобающий, и…

– Я… мне надо… – она поднялась, не отказавшись от предложенной руки, – переодеться. Я… несколько… не совсем чтобы…

– Конечно.

А еще нужно рассказать ему про мальчишек, которые притаились, и про заточенную ложку. Про все, что еще может случиться, но не должно.

– Анна, – Глеб коснулся ее щеки. – Ты справишься сама? Или… я могу Елену прислать?

– Нет. – От мысли, что в ее, Анны, доме появится эта женщина, становилось дурно. – Я… сама. Справлюсь.

Он не понял.

Или счел этот отказ обыкновенным дамским капризом. Главное, что кивнул и добавил:

– Не выходи, хорошо?

Хорошо.

Она не выйдет и… конфеты остались на улице. А если кто-то поднимет коробку? Если…

– Все будет хорошо, – вновь пообещал Глеб.

Соврал.

* * *

…Коробка так и лежала.

– Она? – спросил Глеб, хотя других коробок поблизости не наблюдалось. И зверь заворчал, а мальчишки синхронно кивнули.

Откуда они взялись? Сбежали?

И значит, ограда не так уж надежна, как ему казалось. Это плохо. Особенно сейчас, когда в городе неспокойно.

– Кто принес, видели?

– Парень. – Богдан Калевой, почему-то полуголый, поскреб царапину на боку. – Из тех, которые за копейку готовы принести что-нибудь.

– Запомнил его?

Богдан покачал головой. Арвис дернул себя за прядь и сказал:

– Вонь. Запомнил. Его.

– Запах? – уточнил Глеб. А ведь тот мальчишка наверняка прикасался к коробке, и запах должен был остаться. Но возьмет ли его голем…

– Я, – Арвис ткнул себя в грудь. – Пойду. Знаю. Вонь есть. Там.

И, не дожидаясь ответа, он бодро зашагал по дороге. А Калевой за ним. И когда эти двое сумели найти общий язык? А главное, как они выбрались за ограду? Надо будет проверить завесу. И ту, которую он прорвал, хотя не должен был бы. Он ведь ставил надежно, а вышло… нехорошо.

Но об этом Глеб подумает позже.

Глеб только и успел, что подхватить коробку. Оно и вправду, не стоит ей валяться, а то мало ли кто найдет. И что найдет.

Арвис свернул в переулок.

И еще в один. Он шел, прикрыв глаза, и только ноздри раздувались, улавливая след чужого мальчишки. На перекрестке Арвис свернул влево. Затем направо.

Нырнул меж двумя домами, стоявшими до того плотно, что балконы их смыкались над головой Глеба. С балконов свисали простыни и…

– Тут, – Арвис ткнул в дверь, которая отворилась. И черный кошак, устроившийся на горе грязных тряпок, упреждающе зашипел. На голос его отозвалась лаем мелкая собачонка, которую Глеб не видел. Была ли она в одной из квартир доходного дома или вовсе за пределами его? Глеб не знал.

Стены здесь были до того тонки, что звуки пронизывали их.

Протяжно ныла скрипка. Кто-то матерился. Истерично визжала женщина, и голос ее перекрывал надсадный крик младенца.

– Там, – Арвис крутанулся, но двинулся наверх. Он переступил через стоптанные ботинки, сдвинул короб. И перепрыгнул через пару ступеней. – Тут.

Эта дверь мало отличалась от прочих. Потертая, с потрескавшейся краской, которая начала облезать, с темной ручкой и парой веревок, что протянулись прямо над нею.

– Отойдите, – велел Глеб. – И молчите. Арвис, тебя это особенно касается.

Не хватало, чтобы он обложил хозяев. И ведь не объяснишь, что не со зла. Богдан потянул приятеля за рукав, заставив отступить.

Дверь открылась.

Пахнуло сыростью. Запахом того едкого щелочного мыла, которое продают в больших бутылях. Пригоревшей кашей. Бедностью.

– Есть кто дома? – Глеб огляделся.

Квартирка была крохотной и заполненной вещами. Нашлось тут место и массивному буфету, почти перегородившему дверь, и железной кровати с натертыми до блеска шишечками. На ней белоснежной горой высились подушки.

Рядом покачивалась колыбелька, и привязанная к ней веревка уходила куда-то в сторону.

– Чего нать? – мальчишка вынырнул из комнаты и, увидев Глеба, побелел.

– Стой, – сказал Глеб прежде, чем паренек исчез. – Рубль хочешь?

Рубль он хотел.

Глаза блеснули, а бледные губы приоткрылись. Мальчишка боролся со страхом.

– Лови, – Глеб кинул монету, но мальчишка, вместо того чтобы поймать, поспешно спрятал руки за спину. – Дам еще пять, если честно все расскажешь.

– А чего я…

– Ничего. К тебе у меня претензий нет.

Ему было лет десять или одиннадцать, впрочем, могло статься, что и больше: дети городских окраин росли медленней.

– Я знаю, что ты просто принес коробку. Верно?

Мальчишка кивнул. Взгляд его зацепился за монетку, которая заманчиво поблескивала.

– Опиши того, кто тебе ее передал.

– Так это… никто.

– Как никто?

– Никто, – мальчишка насупился. – Я сам. Барышне. Купил.

– Эти конфеты стоят не меньше ста рублей.

– Сколько?! – удивление мальчишки было неподдельным. А еще непонимание. Неужели кто-то и вправду может потратить этакие деньжищи на пустое.

– Сто, может, и двести, если набор авторский, специальный. Поэтому давай серьезно. Я не хочу впутывать в это дело полицию, но мне придется обратиться к ней, если мы не договоримся. Но мы ведь договоримся?

За стеной вновь заплакал младенчик, а мальчишка застыл, сунув мизинец в ноздрю. Он думал. Напряженно так думал.

И Глеб решил помочь. Он вытащил ассигнацию и положил на край стола:

– Вот пять рублей. Они твои.

– Про́клятые небось? – проворчал мальчишка, но на деньги посмотрел.

– Отчего проклятые?

– Так батюшка баит, что вы все туточки проклятые: и души проклятые, и деньги ваши тоже проклятые.

– Попросишь его окропить святой водой. Поможет.

Мальчишка кивнул и повеселел. Идея, похоже, пришлась ему по вкусу. Он пожевал губу и сказал:

– Только я это… не видел… мне Микола, который Хромой, кликнул и велел отнесть. Пять копеек дал… себе небось поболе взял. Он у нас за старшого, если кто поперед другого полезет, то живехонько по хребтине огребет. Микола, он хромой, но дело знает… Вы его поспрошайте.

Глава 2

Микола, прозванный Хромым, обретался на паперти. Он сидел, подогнувши единственную ногу, примостивши рядом самодельный костылик, и вид имел до того жалостливый, что женщины, спешившие к вечерней молитве, то и дело жаловали бедолаге копеечку. Впрочем, конкурентов у Миколы было немного: пара бабок весьма благообразного вида и юродивый, что имел привычку петь срамные частушки. Правда, после он падал на колени и принимался истово креститься на храм, а то и поклоны бил, да старательно так, лоб до крови расшибая.

– Микола?

Мальчишка описал хозяина паперти весьма точно. И лицо у него рябое. И глаз гноится, и рот кривой. Вот только кривизна эта наигранная, да и не пахло от Миколы нищетой, напротив, от лохмотьев исходил слабый аромат табака. Причем весьма недурного.

– Па-да-а-айте на пропитание, – заголосил Микола, и бабки закрестились, закланялись, а юродивый крутанулся на месте. – Боле-е-езному… одино-о-окому…

Глеб кинул рубль.

– Знаешь? – он показал коробку, на которой еще держались ошметки тьмы.

Микола подслеповато мигнул, рот его приоткрылся, выпуская пену.

– Мыло выплюнь, – присоветовал Глеб, – а то подавишься еще ненароком. Ты мне неинтересен. Скажешь, кто коробку передал, и с полицией связываться не буду. А нет, то ответишь и за себя, и за того парня.

Кусочек мыла Микола сплюнул в ладошку и просипел:

– Так знать я ничего не знаю, ведать не ведаю…