Помоги проекту - поделись книгой:
"Следователь: Коллонтай знала о Вашей попытке поднять антисоветское восстание и о Ваших связях с эсерами и анархистами?
Дыбенко: Да, знала. Я от нее тогда эти факты не скрывал.
Следователь: Вы ранее показывали, что в 1918 году были завербованы германской разведкой для шпионской работы. Знала ли об этом Коллонтай? Дыбенко: нет. Это я от нее скрывал. Однако, решившись рассказать следствию обо всех моих преступлениях перед народом, я не могу скрыть известные мне факты предательства со стороны Коллонтай — некогда близкого мне человека.
Следователь: Какие факты преступной деятельности Коллонтай Вам известны?
Дыбенко: В 1918 году после суда надо мною и снятия с поста наркома Морских Сил, я через ЦК КП (б) Украины был направлен на подпольную работу на Украину и в Крым. При вербовке мне была показана немецким офицером Крейценом записка и телеграмма за подписью Коллонтай о том, что я буду освобожден.
Следователь: Как попала телеграмма и записка Коллонтай в Крым в тюрьму? Дыбенко: По возвращении в Москву, я спросил об этом у Коллонтай, т. к. меня крайне удивило это обстоятельство. На мой вопрос о ее записке и телеграмме. Коллонтай ответила, что для моего спасения она действовала не только через Советское правительство, но и через немецкое посольство. При этом Коллонтай, как мне рассказала, использовала свои связи у немцев и в частности своего давнего знакомого — немецкого офицера, с которым она познакомилась, еще проживая в Берлине в эмиграции до революции 1917 года. Этот офицер, по ее словам, был социал-демократ.
Следователь: Какой характер связи Коллонтай с немцами?
Дыбенко: Так как я сам уже был завербован немцами, мне показалось подозрительным эти связи Коллонтай. Я спросил ее, не давала ли она каких-либо обязательств немцам. Коллонтай смутилась, обругала меня и ответила, что она готова для меня на любую жертву. Однако о подробностях и мерах, принятых ею к моему освобождению она говорить со мной не считает возможным. В этот период я почти все время был на фронтах и с Коллонтай встречался редко. Снова вернулись мы к разговору об ее отношении к немцам в 1921 году, когда я учился в Москве в военной академии и вместе с Коллонтай примыкал к «рабочей оппозиции». После разгрома «рабочей оппозиции» на Х-м съезде партии Коллонтай, входившая в группу «рабочей оппозиции» была долгое время не у дел и проявляя крайнее озлобление против ЦК и Ленина. Когда я заговорил с ней в этот период о ее перспективах, Коллонтай заявила мне, что она была бы счастлива, если бы ей удалось уехать за границу. Тут же она рассказала, что у нее за границей есть свои связи, которые бы поддержали ее морально и материально.
Следователь: О каких связях за границей говорила Коллонтай?
Дыбенко: Я ухватился за фразу Коллонтай о ее заграничных связях и стал требовать от нее полной откровенности. Я говорил ей, что поскольку мы являемся самыми близкими людьми, она должна доверять мне и что меня обижает ее скрытность. Я напомнил Коллонтай обстоятельства моего освобождения немцами в 1918 году и спросил, не о немецких ли связях говорит сейчас. Коллонтай после некоторых колебаний и раздумий, призналась мне, что немецкий офицер, с которым она познакомилась в Берлине и о котором она мне рассказывала в 1918 году, является сотрудником германской контрразведки. Это свое знакомство она использовала для моего освобождения. Коллонтай добавила при этом, что «ее немецкие друзья» в любое время окажут мне поддержку. Я задал ей вновь вопрос: «Значит, ты связана с немецкой контрреволюцией?» Коллонтай ответила, что она по этому поводу говорить со мной не хочет и не может, что я и сам должен понимать. И на этом она разговор прервала. Сколько потом я не пытался выяснить подробности ее связей с немцами, мне это не удалось, т. к. Коллонтай по этому вопросу говорить категорически отказывалась. Исходя из этого, я ей о вербовке меня немцами, говорить не стал".
На допросе 15 мая 1938 года П.Е. Дыбенко уже сам неожиданно заявляет: "Я хочу сделать официальное заявление о контрреволюционной деятельности моей бывшей жены Коллонтай!"
Следователь на это отвечает, что сейчас Дыбенко допрашивают по другой теме, но Дыбенко настаивает на своем заявлении и следователь уступает. Здесь, как говорится, комментарии излишни…
Из допроса 15 мая 1938 года:
"Дыбенко: Целью всех стремлений Александры Коллонтай было тайно уехать и остаться навсегда за границей. В 1922 году Коллонтай была назначена полпредом в Норвегию. Перед отъездом она приехала в Одессу, где я в то время командовал 51-й дивизией, и прожила у меня месяц. В разговорах со мной она говорила. Что постарается, используя свое положение полпреда СССР, устроиться за границей так, что в случае если ее будут отзывать на постоянную работу в СССР, не возвращаться. А остаться за границей навсегда. При этом Коллонтай обычно добавляла: «Мне бы только тебя вытянуть за границу и все будет в порядке». Уезжая в Норвегию, Коллонтай взяла с собой в качестве сотрудника полпредства вторую жену своего бывшего мужа — генерала Коллонтай — Марию Игнатьевну Коллонтай, которая в 1923 году вышла замуж за какого-то норвежца в Осло. Затем Коллонтай добилась и перевода в Германию своего сына с семьей, работавшего в Германии в одной из немецких фирм. В 1923 году по ходатайству Коллонтай и моему, я получил разрешение и так же выехал в Норвегию к Коллонтай.
Следователь: Какова была цель Вашей поездки за границу?
Дыбенко: Моя поездка внешне была оформлена как отпуск для встречи с женой. В действительности же я имел цель выяснить возможность устройства на работу в торгпредстве или полпредстве в Норвегии с тем, чтобы впоследствии не возвращаться в Советский Союз. Основные причины к этому были те, что я боялся раскрытия меня рано или поздно, как немецкого шпиона. Кроме того, несмотря на то, что я знал о сожжении матросами жандармского отделения в Гельсингфорсе и убийстве вербовавшего меня офицера Ланге, я опасался, как бы, не всплыла моя роль в прошлом, как провокатора. По приезде в Осло Коллонтай со мной неоднократно разговаривала, что она была бы счастлива, если бы мне удалось перевестись за границу на работу военного атташе или в торгпредство. Мы договорились, что она поставит вопрос Наркоминдела о включении в штаты советского посольства в Норвегии должности морского атташе, с тем, чтобы затем ходатайствовать о моем назначении на эту работу. И при встречах в Норвегии и до этого еще в СССР Коллонтай в разговорах со мной высказывала открыто антисоветские взгляды. Она клеветнически отзывалась о положении в СССР и всегда восхищалась Норвегией, утверждая, что это самая демократическая страна в мире, которую она любит, как настоящую родину. Она утверждала, что советский режим в Норвегии никогда не привьется и компартия там успеха иметь не будет. Коллонтай подчеркивала, что так мыслит не только она, но и ее «друзья» в Скандинавии.
Следователь: Какие антисоветские зарубежные связи Коллонтай Вам известны?
Дыбенко: Мне известно от Коллонтай, что она была в большой дружбе с лидером «рабочей партии» Норвегии Траммелем, который в том же 1923 году вместе со своей партией вышел из Коминтерна. В очень близких отношениях она была так же с руководителем компартии Швеции Хеглундом, впоследствии вышедшим из компартии и бывшим коммунистом, впоследствии руководителем троцкистской организации в Норвегии Олафом Шефло. Хотя недостаточно ясно, однако уже и тогда в 1923 году Коллонтай говорила мне о том. Что Траммель, Хеглунд и Шефло недовольны политикой Коминтерна и ЦК ВКП (б) и готовят раскол в компартиях Норвегии и Швеции и выход из Коминтерна".
На следующем Дыбенко опять, по собственной инициативе, начинает разговор об А.М. Коллонтай: "В апреле 1923 года я возвратился в Советский Союз и разошелся с Коллонтай, т. к. в это время я собирался жениться на Валентине Александровне Стефилевский. Это не послужило причиной того, что на время отпал вопрос о возможности моей поездки на работу за границу и невозвращения в Советский Союз. Однако мысли об отъезде за границу не оставляли меня и позже. В 1925 году я обратился к Фрунзе с ходатайством о посылке меня военным атташе за границу, или на работу в одно из торгпредств по военным заказам. Фрунзе мне в этом отказал. В более поздний период при встречах с Коллонтай я вновь ставил вопрос о моем отъезде заграницу. Этот вопрос я с ней обсуждал неоднократно. Однако бежать за границу, и тем более остаться без средств к существованию, я не хотел. Поехать на официальную работу заграницу мне не удавалось. Кроме того, уже в 1931 году мне немецкая разведка предложила, как своему агенту, оставаться в СССР для проведения шпионской и подрывной деятельности. Об этом мне так же прямо заявил при встрече в Москве еще в 1926 году немецкий генерал Кюльман, с которым я был связан.
Следователь: Расскажите о встречах с Коллонтай после приезда из Норвегии. Дыбенко: С Коллонтай, как мы разошлись, было несколько встреч. В том же 1923 году осенью она приезжала специально для того, чтобы выяснить окончательно ли я с нею разошелся. Затем в 1925 или в 1926 году она приезжала по своим делам в Москву в Наркоминдел и я с ней встречался в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Во время этой встречи Коллонтай, как и раньше, была резко антисоветски настроена. Она говорила о своем неверии в возможность построения социализма в СССР, о своей дружбе с социал-демократами и сторонниками Троцкого за границей. В конце этой беседы Коллонтай заявила, что она виделась со Шляпниковым и что этот человек на сегодня является и физическим, и политическим трупом. Кроме того, сейчас она окончательно убедилась, что старые отношения со мной восстановлены не будут и что, следовательно, теперь ее с Советским Союзом ничего не связывает. Коллонтай сказала: «Все мои симпатии лежат за пределами советских границ и если станет вопрос об отзыве моем в Советский Союз, я твердо решила сюда не возвращаться, тем более, что мне удалось вывезти всю свою семью в Норвегию». Должен отметить, что при этой встрече Коллонтай, зная, что я работаю начальником артиллерийского управления РККА, подробно расспрашивала меня о состоянии вооружения РККА и перспективах закупок и заказов за границей…Кажется в 1928 году Коллонтай приезжала в СССР для сопровождения Аммануллы Хана (падишаха Афганистана — В.Ш.), однако, встретиться с ней мне не удалось. Вновь встретился я с Коллонтай в 1929 году, когда она приехала в Москву… При встрече она, по-прежнему, высказывала свои антисоветские взгляды, выражая свое возмущение начавшейся коллективизацией и называя фантазией планы индустриализации. Я рассказал тогда Коллонтай о моих правых взглядах и о том, что такие же взгляды разделяет вместе со мной группа крупных военных и что мы твердо решили бороться за наши взгляды. Коллонтай заявила, что мы совершенно правы, что «с политикой Сталина надо бороться» и что «Россия должна учиться у Запада, а не пытаться строить социализм». Тут же она мне рассказала, что продолжает поддерживать связь с бывшим секретарем шведской компартии Хеглундом и с Шефло в Норвегии. Она доказывала мне, что «лучшие люди» разочаровываются в коммунизме и уходят из Коминтерна… Коллонтай с возмущением говорила о высылке Троцкого из СССР и рассказала, что будет принимать все меры, чтобы Троцкий получил пристанище в «свободной» Норвегии.
В 1931 году, когда я находился на учебе в германской военной академии, я списался с Коллонтай. Просил ее приехать для встречи со мной в Германию. Я хотел осуществить свое намерение не возвратиться в СССР, но немецкое командование не разрешило этого сделать. Узнал от немецкого офицера Шпальке. Я думал договориться с Коллонтай о ее содействии мне в этом. Я был убежден, что Коллонтай продолжает сотрудничать с немцами. Я считал, что она сможет помочь мне, воздействует на немцев и устроит меня за границей. Однако Коллонтай в Германию не приехала. Одним из моментов помешавших ее приезду было то, что я в Берлине находился со своей второй женой Валентиной Александровной Стефилевской.
Встречался я с Коллонтай в 1933 или в 1934 году в Москве, там же где она останавливалась обычно — в доме Наркоминдела на Спиридоньевке. Коллонтай, по-прежнему, стояла на антисоветских позициях. При встрече я подробно рассказал ей, что в Красной Армии существует заговор…, что я вхожу в подпольную антисоветскую военную организацию правых и в ее руководство. Коллонтай меня внимательно выслушала и заявила, что об этом антисоветском заговоре она уже осведомлена и рада тому, что и я принадлежу к нему и играю там активную роль. Рассказала мне о своей антисоветской связи с Троцким и зарубежными троцкистами.
Коллонтай рассказала, что поддерживает постоянную связь с Троцким…, что имеет задание Троцкого подготовить почву для его приезда в Норвегию, где он мог бы создать свой штаб по руководству антисоветской и антикоминтерновской работой. Это поручение Троцкого, несмотря на все трудности, выполняется успешно… Коллонтай заявила мне, что если не удастся создать для Троцкого возможность проживания в Скандинавии, она постарается использовать свои связи в Мексике, где она была полпредом СССР. В этом же разговоре 1934 года Коллонтай рассказала, что она поддерживала антисоветскую связь с Раскольниковым (полпред СССР в Болгарии), который так же, как и она, связан с Троцким и активно ведет антисоветскую работу по заданию Троцкого.
Ну, что тут можно сказать? И как человек и как мужчина, Дыбенко проявил себя в данном случае откровенным негодяем. Посудите сами, он сделал все возможное, чтобы постараться упрятать за решетку ту, кто, в свое время, не раз спасала его от тюрем и расстрелов, выхаживала после неудачного самоубийства, да и вообще любила Дыбенко так, как только может любить настоящая женщина. Разумеется, что любящий мужчина никогда не предаст любимую женщину, пусть даже под самыми страшными пытками. Примеров тому не счесть. Допустим, что Дыбенко уже (или вообще никогда) не любил Коллонтай, но ведь чувство элементарной благодарности за все то, что она для него сделала, должно было у него остаться? При этом откровения Дыбенко об антисталинской активности Коллонтай, столь изобилуют всевозможными деталями, что исключают насильственное получение данной информации. Ведь если бы Павла Ефимовича действительно колотили "звери-следователи", то он, "вынужденный" оговаривать Александру Михайловну, вполне мог отделываться общими фразами, а не рассказывать целые "поэмы" о нюансах ее политических метаний. Ну, не могли "подлые" следователи сами придумать столь подробную информацию о Коллонтай, все ее перемещения, встречи с различными людьми, которые (если это было действительно придумано) всегда можно было легко проверить, а, следовательно, и легко опровергнуть. Только Дыбенко и мог рассказать о таких деталях в закрытой для посторонних политической жизни Коллонтай. Так как эти детали, кроме нее и его знать, а тем более придумать не мог больше никто. Увы, как это не прискорбно, но Павел Ефимович не только откровенно предал, но и в буквальном смысле слова усиленно "топил" свою бывшую возлюбленную, в последней отчаянной попытке спасти собственную персону.
Уже через много лет после смерти П.Е. Дыбенко, в 1956 году, при его реабилитации, неожиданно всплыл следующий любопытный документ: "Архивная справка МВД СССР, Главное архивное управление, Центральный Государственный особый архив, 18.04. 1956, № 16-6-001263 Совершенно секретно. Экз.-1. В документальных материалах Центрального государственного архива СССР имеются следующие сведения о Дыбенко. По делу, заведенному французской контрразведкой на А. Коллонтай проходит ее муж Дыбенко (имя не указано), комиссар, бывший матрос. По сведениям за март 1923 года Дыбенко приехал в Христианию, имея визу, выданную по распоряжению министра иностранных дел Новинкеля. По сведениям французской контрразведки за этот год, норвежские коммунисты неприязненно относятся к Коллонтай Александре за ее высокомерие, распускали слух о том, что Дыбенко приехал в Христианию из-за любовной интриги его жены с одним из служащих советской делегации. В действительности, как сказано в документе, Дыбенко приехал с миссией 111-го Интернационала. Ему было поручено, как специалисту, установить на месте степень революционной подготовки скандинавского пролетариата, и в частности, норвежского. В зависимости от выводов, которые сделает Дыбенко, исполком Интернационала решит нужно или нет продолжать затрачивать деньги на вооружение норвежских рабочих. Эта миссия, сказано в документах, тесно связана с последним визитом Бухарина, который во время своего пребывания, настаивал на возможности поднятия скандинавского пролетариата в случае осложнений в Центральной Европе. Далее указывается, что, несмотря на то, что Дыбенко, находился под постоянным наблюдением полиции, ему удалось встретиться с наиболее активными комитетами. Сведения за 1923 г. На карточке, заведенной французской контрразведкой на Дыбенко в 1924 году имеется следующая служебная запись: "Дыбенко, муж известной Александры Коллонтай. Тот и другой являются активными (ярыми) пропагандистами большевистских идей.
Дыбенко, возможно, является агентом большевистской разведки. Его жена после руководства большевистской политикой в Швеции, Норвегии и Дании назначена послом в Тегеран. Кроме того в картотеке французской полиции имеется карточка на Дыбенко и его жену Коллонтай, заведенную в 1919 году контрразведывательной службой французской полиции: "Дыбенко главнокомандующий большевистскими войсками. Его жена писала ему о заговоре против Клемансо, Ллойд Джорджа и Вильсона. Начальник Центрального Государственного особого архива СССР И. Каверин, начальник 3-го отдела ЦГОА СССР ст. л-т Валикова".
Честно говоря, в секретную миссию П.Е. Дыбенко я не слишком верю. В то время в распоряжении Коминтерна было большое количество куда более надежных и опытных специалистов, чем Дыбенко. Впрочем, вопрос об истинных мотивах поездки Павла Ефимовича в Норвегию до настоящего времени следует считать открытым.
Глава третья
Главный баталер РККА
Но вернемся в 1923 год. Письмо Коллонтай Сталину, о ее полном разрыве с Дыбенко, сразу же развязало руки дыбенковским начальникам. Теперь, лишившись влиятельной заступницы, они могли сделать Дыбенко более управляемым. Поэтому сразу же после возвращения Павла Ефимовича из Норвегии в Одессу, ему был поставлен ультиматум: или он прекращает пьянство и распутство, заводит семью и тогда остается на военной службе, или же его выгоняют на все четыре стороны. Дыбенко сразу все "осознал" и в том же 1923 году расписался с Валентиной Стафилевской, чтобы "родить с ней сына и жить дружно". Изменение образа жизни не замедлило сказаться на карьере, где, опять же, сыграли немаловажную роль дореволюционный партийный стаж и диплом военной академии. И, если 5 апреля 1924 года Дыбенко приказом РВС СССР № 85 был назначен командиром (как выпускник военной академии) и комиссаром (как старый большевик) 10-го корпуса, то уже ровно через год, 4 мая 1925 года, приказом РВС СССР № 299 старый большевик и герой Гражданской войны был утвержден начальником артиллерийского управления — начальником снабжения РККАФ.
Ходит легенда, что вскоре после одного из совещаний Реввоенсовета к Дыбенко неожиданно подошел Сталин и спросил:
— А скажи-ка мне, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай?
Дыбенко попытался что-то объяснить, но вождь, не дослушав, прервал его:
— Ну, и дурак. Большую глупость сделал.
Думается, в словах Сталина был большой смысл. Как знать, останься Дыбенко с Коллонтай, может быть, и удалось ему пережить 1938 год…
Но до этого еще далеко и пока награды на "старого большевика" Дыбенко продолжают сыпаться как из рога изобилия. 13 мая 1925 года приказом РВС СССР № 316 Дыбенко было присвоено звание «почетного красноармейца» 16-го стрелкового полка. Сегодня традиция награждения званием «почетный красноармеец» и «почетный солдат» ушла в прошлое, но в 20-е годы прошлого века она процветала. Приказ о присвоении этого звания принимался на самом высшем уровне — Реввоенсоветом и объявлялся по всей Красной армии. Это была особая форма награды государственным деятелям и военачальникам. Причем, в отличие от более поздней традиции посмертного зачисления в списки личного состава, звание «почётного красноармейца» присваивалось при жизни отличившегося. Как Герои Советского Союза, в то время были и дважды, и трижды, и даже четырежды «почетные красноармейцы».
Для начальника, зачисленного «почётным красноармейцем» в списки личного состава, в спальном помещении на видном месте устанавливалась кровать, которая всегда содержалась в образцовом состоянии. А вдруг «почетный» когда-нибудь завернет на огонек и захочет отдохнуть на своей личной кровати? Над кроватью обязательно вывешивался портрет зачисленного «почётным красноармейцем» и описание его заслуг. На вечерних поверках всегда зачитывалась его фамилия, и кто-то выкрикивал из строя: «Почетный красноармеец Дыбенко временно отсутствует!» По большому счету, это был культ личности отдельного начальника в отдельно взятой воинской части.
Одним из первых «почётным красноармейцем» в октябре 1919 года был избран В.И. Ленин. Ну, а потом вслед за вождем стали «записываться» в «почетные» и все остальные. Между военачальниками шло настоящее состязание, кто из них заслужит больше «почетных красноармейств». Победитель считался фаворитом начальства, тот же, кого же этими почестями обходили, считался неперспективным. Любопытно, что Ленина переплюнуть не удалось, так как он избирался «почётным красноармейцем» около двадцати раз, причем, последний перед самой смертью. «Почетным конником» 1-й Конной армии был избран в 1920 году и И.В. Сталин Несколько раз избирался «почётным красноармейцем» и даже «почётным комсомольцем» Троцкий. Последний вообще был падок на подобные знаки внимания к своей особе, а потому в 1922 году даже санкционировал переименование в свою честь эсминец «Лейтенант Ильин». Чуть позднее, в знак своих особых заслуг, Троцкий переименовал в Троцк город Гатчину, причём, помимо этого, был одновременно определен и «почетным председателем горсовета» города своего имени… Поэтому, когда нам сегодня рассказывают о культе личности Сталина, мы должны понимать, что не Сталин все это придумал, и не Сталин был в первых рядах восхвалителей своих собственных персон.
Так что, Павел Ефимович, думается, был несказанно рад, получивши первый почетный титул. Второй раз «почетным красноармейцем» Дыбенко стал год спустя, теперь уже «почетным красноармейцем» легкого артиллерийского полка особого назначения.
21 мая 1925 года Дыбенко был введен в состав Химического комитета при Реввоенсовете СССР, а еще пять месяцев спустя стал еще и членом центрального комитета военно-научного общества СССР. Уж не знаю, насколько разбирался наш герой в науке в целом и в химии в частности, но сидеть в президиумах с умным видом он все же умел. В следующем, 1926 году Дыбенко становится еще и членом бюджетного комитета ЦИК СССР, а чуть позднее еще и введен в состав высшей аттестационной комиссии РККА и одновременно введен в состав военно-кооперативного комитета при РВС СССР в качестве заместителя председателя. Но и это еще не все! Буквально месяц спустя Дыбенко дополнительно становится еще и с членом комитета государственных заказов от РВС и членом мобилизационного комитета.
8 января 1926 года Дыбенко был назначен временно исполняющим делами начальника снабжения РККА. Думаю, что эта должность была Павлу Ефимовичу по душе. Как-никак, но первые "университеты" на снабженческих (баталерских) должностях он прошел еще на проклятом царском флоте. Так что некоторый опыт был. Поменялись лишь масштабы. Тогда Дыбенко "баталерил" на каком-то заштатном транспорте, теперь же перед ним были практически безграничные возможности — вся Рабоче-Крестьянская Красная армия. Однако времени на исполнение своих служебных обязанностей у него было немного.
Осенью 1926 года Дыбенко входит в состав бюджетной комиссии ЦИК СССР. Он был членом Высшей аттестационной комиссии. Совет Труда и Обороны СССР утверждает П.Е. Дыбенко членом Комитета государственных заказов от Реввоенсовета. Принимал участие Дыбенко и в работе мобилизационного комитета. Перечень должностей, которые одновременно занимал Павел Ефимович во время работы в Москве, вызывает уважение, но работал ли он на этих должностях фактически, вот в чем вопрос. Честно говоря, я слабо представляю Дыбенко в составе "Химического комитета при РВС СССР", Какие вообще он мог иметь познания в химии? А если ни черта не понимал в химии, значит, просто просиживал штаны на комитетских заседаниях, если вообще там появлялся.
Однако во время службы в Москве Дыбенко весьма активно занимался совершенно иной деятельностью — он с головой окунулся в закулисную борьбу высшего руководства РККА. Отныне и до самого своего ареста он будет принимать самое активное участие в возникавших и исчезавших неофициальных группировках. Будет интриговать, строить козни, распускать и собирать слухи.
Из признаний П.Е. Дыбенко в 1938 году: "Я много раз обманывал партию и при вызове всей нашей группы правых (Егорова, меня и Буденного) в ЦК в 1938 году я так же скрыл всю эту борьбу с партией и советским народом, которую проводила наша организация. Сейчас мне скрывать уже нечего, и я буду говорить правду. Прежде чем рассказать о деятельности нашей организации я хочу рассказать о мотивах приведших меня в эту организацию. Из показаний Дыбенко во время следствия в 1938 году: "…Я все годы всегда с неприязнью относился к Ворошилову. Считаю, что Сталин и Ворошилов встали на пути к моему продвижению. Я мог бы быть претендентом на пост Наркома, каким я уже был в 1918 году. Я знал, что Сталин, еще со времен Гражданской войны считал меня плохим военным и аморальным человеком, и это препятствовало моему продвижению. В результате я временно занимал руководящие посты, затем направлялся на командование тыловыми и окраинными округами. Вся моя дальнейшая контрреволюционная борьба — борьба лично против Ворошилова, которого я ненавижу и против Сталина, как олицетворявшего коммунистическую партию и Советскую власть. Отсюда вытекало мое искание тех групп, к которым бы я мог примкнуть в борьбе против руководства РККА и партии. К моменту, когда стало ясно, что Троцкий будет снят с поста Наркома и выдвигалась фигура Фрунзе, среди высшего комсостава велись разговоры, что на пост Наркома необходимо выдвинуть кого-то из крупных специалистов, например Каменева, Тухачевского, Егорова. Я видел, что группа Тухачевского, к которой примкнул Уборевич, Лебедев, Петин, Корк и большая группа молодых командиров, в т. ч. Вахитов, Вольде, Белицкий, Полгорецкий и т. д. имеют большой вес в армии и лично Тухачевский имеет большие перспективы на продвижение. Учитывая это, я примкнул к группе Тухачевского.
Отбившись от группы Тухачевского, я желал иметь опору в армии, искал к кому бы мне примкнуть для того, чтобы использовать этих людей, как трамплин для дальнейшего продвижения, в первую очередь я обратил внимание на группу Егорова и Буденного. Группа Егорова-Буденного считалась «демократической» группой и занимала особое место в РККА. Им удавалось спекулировать на том, что в период Гражданской войны они воевали со Сталиным и были близки к нему… Егоров и Буденный были лично озлоблены против Ворошилова, считая, что он выдвинут на пост Наркома без достойных оснований к тому. В моих беседах с ними и Егоров, и Буденный открыто высказывали свое озлобление против Ворошилова, пытаясь всячески дискредитировать его.
Буденный, например, в 1926 году, когда я был у него на квартире с Тухачевским, начал как обычно, рассказывать о роли 1-й Конной армии в Гражданской войне, хвалился, что Конная армия решила исход Гражданской войны. Тут же он заявил, что он не давал Ворошилову хода, не допускал его к решению оперативных вопросов и тем зачастую спасал свою армию. Он обвинял Ворошилова в том, что тот вытащил 7-ю польскую дивизию из Киева, т. е. дал возможность отступить польской армии без полного ее разгрома. Тухачевский посмеивался и называл Буденного молодцом. Аналогичные разговоры вел и Егоров, который считал себя крупнейшим военным деятелем-стратегом. В армии Егоров и Буденный считались людьми близкими Сталину, и я считал эту группу силой, а Егорова и Буденного людьми, которые в перспективе займут решающее положение в армии и пошел на сближение с ними.
Я вел разговоры с ними в том же духе в 1925–1926 годах, как с Тухачевским. Я настраивал Буденного против Ворошилова, доказывал ему, что Ворошилову незаслуженно присваиваются успехи 1-й Конной армии, что его, Буденного, держит в черном теле, подчеркивая его роль инспектора кавалерии, т. е. генерала без армии. Егорову я прямо заявил, что считаю его наиболее подходящим кандидатом в Наркомы или хотя бы на первое время начальником штаба, моя поддержка Егорова и Буденного сблизила нас, и я стал участником этой группы, который впоследствии переросла в руководство военной организации правых. Наша дружба была наглядна для всей армии и нас даже называли «триумвират». Этот термин я стремился распространять, желая подчеркнуть свою связь с такими крупными военными. Помимо этого я учитывал, что Егоров и Буденный пользуются покровительством занявших тогда руководящие посты в стране Рыкова и Бубнова.
Таким образом, в 1926 году сложилась наша группа, и мы начали подбирать сторонников в армии. Вначале под флагом борьбы против Ворошилова Мы использовали и то недовольство, которое было у ряда кадров РККА к Тухачевскому, как к аристократу «голубых кровей» и стремились поднять свой вес в борьбе с ним.
Я лично после ссоры с Тухачевским имел личные мотивы борьбы с ним. Наш спор по вопросу реорганизации наркомата усилилась в 1927 году. Я уже тогда добивался реорганизации наркомата так, чтобы отнять самостоятельные функции снабжения у артиллерийского и химических управлений и все отдать главному управлению снабжения, начальником которого я являлся.
Но этот мой план провалился. Известную роль в этом сыграл Тухачевский, который к концу 1928 года выжил меня из наркомата. Он использовал при этом, то недоверие, которое питал ко мне Ворошилов. Таковы корни моей личной неприязни к Тухачевскому. Егоров и Буденный видели в группе Тухачевского ту силу, которая может помешать им, добиться плана захвата власти в РККА. Это не была политическая борьба двух различных группировок. Мы видели в группе Тухачевского своих конкурентов и стремились убрать со своего пути.
Начиная с 1926 года, одновременно с Егоровым сблизился командующий Кавказской армией Левандовский. Левандовский — старый эсер, кадровый офицер царской армии, так же как и мы все считал себя ущемленным в продвижении по службе, т. к. его долго не выдвигали, а затем он долгие годы командовал окраинными округами. Левандовский, не входя формально в нашу руководящую тройку, был, по сути, нам самым близким человеком. Левандовского Егоров иногда в шутку называл генералом Ермоловым и наместником Кавказа. Левандовский, будучи уроженцем Кавказа, и воевавший там, в годы Гражданской войны, все последующие годы командовал Кавказским военным округом и там имел широчайшие связи среди националистов — грузин, армян, тюрок, среди эсеров. Основные связи Левандовского шли по линии эсеровской организации. Левандовский входил в военно-эсеровскую организацию, действовавшую в РККА еще в годы Гражданской войны, и через него мог осуществить блок с эсерами. Однако об этом я узнал позднее, примерно в 1931 году.
К 1928–1929 году группирование недовольных среди высшего комсостава усиливается и обостряется борьба. Я в конце 1928 года был направлен в Среднюю Азию командующим САВО и несколько оторвался от этой борьбы. Приезжая в Москву я встречался с Егоровым и Буденным и знал от них. Что «подполье копошиться», как любил выражаться Егоров. Я знал, что Егоров укрепляет связь с правыми, с Рыковым и Бубновым. С Бубновым он был в близких отношениях. Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире. Либо встречались у Буденного, и он информировал нас о том, что Рыков и Бубнов считают необходимым, в связи с проводимой партией сплошной коллективизацией и индустриализацией (это было уже в 1929 году), активизировать свою работу, для того, чтобы при «неизбежном крахе» политики партии выступать, как организованная сила. Во исполнение этих директив я начал в Средней Азии устанавливать связи с правыми. Кроме того, я и сам признавал программные требования правых правильными и полезными для страны.
Я видел в программе правых путь к восстановлению таких порядков, которые бы дали мне возможность знать в будущем руководящее положение в стране и устроить свою личную жизнь так, как мне этого хотелось. Скажу прямо, я мечтал жить так, как живут крупные военные в буржуазных странах. Кроме того, я думал, что кулацкие хозяйства — основа сельского хозяйства страны и разрушение кулацких хозяйств мне казалось вредным".
Подводя итог признаниям Дыбенко можно констатировать, что после прибытия в Москву, он там времени зря не терял.
Надо ли говорить, что едва Павел Ефимович принял весьма важную должность в военной иерархии РККА, как о себе напомнили его немецкие коллеги. В этом нет ничего удивительного, любая разведка никогда бы не упустила шанс возобновить контакты со своим старым завербованным агентом, достигшего серьезного административного поста, а потому сделался весьма ив весьма полезным.
Из показания П.Е. Дыбенко на допросе в 1938 году: "После того, как я был освобожден в Симферополе из тюрьмы и как агент германской разведки был обменен и возвращен в Советскую Россию, на некоторый период моя связь с немцами оборвалась. Я имел лишь одну встречу с вербовавшим меня немецким офицером разведки Крейценом. С ним я встретился на Украине, когда германская армия эвакуировалась с Украины. Несколько немецких эшелонов в 1918 году должны были пройти через территорию, занятую частями Красной Армии, которыми я командовал (группой Екатеринославского направления). Я имел задание разоружить немецкие эшелоны. С Крейценом, который ехал в этом эшелоне, я встретился на станции Мерефа чисто случайно. Однако он, увидев меня, потребовал я чтобы я не принимал активных мер к разоружению эшелонов и пропустил их, в противном случае — заявил мне Крейцен, — факт Вашего сотрудничества с германской разведкой станет известным Советскому правительству. Я был вынужден согласиться с его требованиями и формально для того, чтобы прикрыть себя, забрав небольшое количество оружия, пропустил немецкие эшелоны. До 1921 года я ни с кем из представителей германской разведки я не был связан. Я считал, что революция в Германии и последующие там события не дали возможности выявить связь со мной".
После этого следователь задает логичный вопрос:
— А что же произошло в 1921 году?
На это Дыбенко рассказал следующее:
— В 1921 году, когда я учился в военной академии, ко мне в гостиницу «Националь» в Москве явился неизвестный мне человек в штатском и заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, он заявил, что он имеет поручение от Крейцена установить со мной связь. На мой вопрос, что ему конкретно надо, ответил, что ему нужны данные о кронштадтских событиях и подробные данные об укреплениях Кронштадта. На следующий день я передал этому представителю германской разведки (фамилию его не помню) подробную докладную записку о кронштадтских событиях, дав ему одновременно подробный анализ причин, вызвавших кронштадтские события, начавшийся поворот к НЭПу и в общих чертах изложил известные мне данные о состоянии РККА. Я дал ему известную мне схему всех укрепрайонов самого Кронштадта, так и фортов в районе Кронштадта. На этом наше свидание закончилось, и он ушел, заявив, что когда я понадоблюсь, со мной свяжутся по тому же паролю: «Привет от Крейцена».
На это последовал следующий вопрос следователя:
— Когда вы снова связались с германской разведкой?
На это Дыбенко поведал:
— После моей встречи с представителем германской разведки в 1921 году со мной никто не связывался до 1926 года и только в 1926 году я восстановил связь с генералом Кольманом, приехавшим в СССР.
— Расскажите подробнее?
— Генерал Кольман — представитель рейхсвера при «Рейнметалле», член комиссии прибыл по вопросу о заказах РККА на вооружение. Я в этот период работал начальником артиллерийского управления, а затем с осени 1926 года начальником снабжения РККА и мне приходилось иметь с ним непосредственный контакт. Генерал Кольман на первой же встрече, когда мы остались наедине у меня в кабинете, заявил мне, что он имеет поручение, как он сказал, «от германского правительства» восстановить со мной прерванное сотрудничество. Я сделал вид, что не понимаю, о чем идет речь, однако, Кольман напомнил мне о моей вербовке в Севастополе и Симферополе и о встрече с их представителем в 1921 году. Я понял, что Кольман осведомлен обо мне и имеет соответственное поручение, и я сказал, что готов к сотрудничеству.
— Какие конкретно услуги Вы оказывали?
— Генерал Кольман потребовал от меня подробной информации обо всех намечающихся заказах Наркомвоенмора на вооружение о ценах и когда я его подробно проинформировал, генерал Кольман предложил мне оказывать их комиссии всяческое содействие.
— В чем именно содействие?
— Немецкая комиссия, в которую входил Кольман, привозила с собой для испытания образцы вооружения, в т. ч. ручной пулемет Дрейзе, автоматический пулемет, различные оптические приборы и т. п. При испытаниях обнаружилось, что предложенное немцами оружие не совершенно и требуют переделок и исправлений. Цены, на которых настаивали немцы, были невероятно высоки. Несмотря на это, я по требованию генерала Кольмана дал санкцию как начальник снабжения РККА на защиту этого оружия. Помимо всего прочего, купив оружие, я поставил РККА на прямую зависимость от германской промышленности.
— Почему?
— К пулеметам требовались специальные патроны, которые в СССР не изготовлялись. Их надо было закупать в Германии. В то же время я имел предложение советского изобретателя Колесникова, изготовившего более совершенный пулемет, чем немецкий. Но, по требованию Кольмана, реализация этого изобретения, так же, как и пуск в производство в больших масштабах пулемета Дягтерева, были мною заморожены. Всех вопросов не помню. Помню. Тогда поднимался вопрос о новой форме для РККА и по предложению Кольмана я поднял вопрос взять за образец немецкую форму и сделать соответствующий заказ в Германию. С этого момента была установлена практика широкой немецкой помощи в деле вооружения и снаряжения РККА, и я стремился закупать оружие у немцев.
Следователь: Передавали ли что еще?
Дыбенко: Я информировал Кольмана обо всем, что мне было известно, как начальнику управления снабжения РККА, в т. ч. о численности и дислокации и боеспособности частей РККА".
Насколько невероятны показания Дыбенко о том, что он откровенно лоббировал германские интересы в деле обеспечения РККА заведомо устаревшим вооружением? Не напоминает ли это нам не столь давние события с закупкой вооружения, связанные с российским министром обороны Серюковым? Увы, за последние девяносто лет ничего не изменилось. Так же как некогда Дыбенко лоббировал интересы германских концернов, так Сердюков и его команда совсем недавно столь же нагло лоббировали интересы итальянских и французских промышленников. В чем разница? Только в том, что девяносто лет назад справедливость все же восторжествовала, и виновник получил по заслугам. Сегодня все закончилось совсем иначе…
Поделиться книгой: