Помоги проекту - поделись книгой:
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Книга подготовлена при участии
Института этнографии АН СССР
Примечания автора
Фотографии сделаны автором
Художник
М., «Мысль», 1971
ОТ АВТОРА
Пять лет назад, когда я получил красную книжечку удостоверения корреспондента ТАСС в Восточной Африке и начал собираться на «долгое жительство» в столицу Кении Найроби, родные и знакомые буквально засыпали меня вопросами и предостережениями: «Неужели ты едешь без ружья? Ведь там уйма диких зверей!», «В Африке страшная жара. Перенесешь ли ты ее?», «Бери с собой больше лекарств». «Мнение большинства» сделало свое дело, и мне стало немного не по себе.
Но Найроби встретил нас бодрящим холодом, блеском небоскребов, суетой ультрасовременного, переживающего бум города. Уже на следующий день по приезде в кенийскую столицу мне пришлось столкнуться с проблемой, о которой не упоминали ни прочитанные ранее научные груды, ни всезнающие советчики: я почти час колесил по найробийскому центру, тщетно пытаясь найти место для стоянки автомашины. Все кругом было забито сверкающими лимузинами. Не считаясь ни с какими правилами, машины стояли на тротуарах, газонах, посреди мостовых. Найти стоянку помог мне мальчишка в лохмотьях, с ногой, парализованной полиомиелитом. Он указал мне место в закоулке и протянул руку за вознаграждением. Таких мальчишек называют продавцами воздуха. Для них бизнес на стоянках — единственное средство к существованию во внешне процветающем Найроби.
От первых своих кенийских знакомых я узнал, что и Восточной Африке европейцам очень редко грозят те опасности, о которых я слышал раньше. Конечно, несчастные случаи бывают. Но гораздо чаще приезжие погибают при тривиальных автомобильных катастрофах, чем становятся жертвами разбушевавшихся слонов, подхватывают болезнь с экзотическим названием или тем более падают, сраженные отравленной стрелой. В местных газетах особенно броско расписываются автомобильные катастрофы. А рядом мелким шрифтом сообщается, например, о вооруженных столкновениях между племенами масаи и кипсигис или о том, что в угандийском Мерчисон-парке леопард загрыз работника гостиницы.
Редактор одной из газет потом признался мне, что публикация подобных сообщений — целая политика. Туристы — а для многих стран Африки они становятся главным источником валюты — все еще находятся в плену представлений об Африке как о «дикой стране». Для них сообщение об автомобильной катастрофе — своеобразное свидетельство «прогресса», признак того, что Африка мало чем отличается от их собственной страны. «Американца, привыкшего к дорожным происшествиям, автомобильной катастрофой не отпугнешь, — сказал мой собеседник. — А вот львов и «воинственных туземцев» они упорно боятся…»
На первых порах ездил с туристами и я. Поскольку туристы дают стране деньги, с ними считаются, их оберегают, их вкусам потворствуют. Туристов возят по самым лучшим, построенным специально для них дорогам, размещают в фешенебельных отелях, по вечерам показывают им привыкших к людям слонов и милых вкусу буржуа полногрудых темнокожих танцовщиц. Туристы восторгаются, воображая, что находятся в «настоящей глуши», в африканских дебрях. В их представлении Восточная Африка — это край, где львы скоро будут жить в небоскребах. Они уезжают домой, так и не узнав, что кроме туристских шоссе есть еще и бездорожье, что не все слоны — добряки, что не все африканцы подобно гостиничной прислуге ходят в белых перчатках. Уезжают, так и не поняв, почему у входа в роскошные гостиницы дрожат в своих лохмотьях «продавцы воздуха».
Но это не останавливает туристов писать книги. Некоторые из них умышленно умалчивают о комфорте и охранниках-аскари и выдают себя этакими смельчаками-путешественниками, проведшими (непонятно, где и как) месяц в компании зверей и воинственных кочевников. К сожалению, именно по таким книгам, изобилующим небылицами и невероятно далеким от будничной Африки, зачастую судят об этом континенте.
Вскоре я понял опасность туристских путешествий для человека, стремящегося разобраться в африканской действительности. Тогда
Цель моих сафари — прежде всего знакомство со страной, в которой я оказался по служебным делам, стремлении узнать об этой стране что-то новое. Моей штаб-квартирой был Найроби. В этом городе, от которого во все стороны расходятся лучшие в Тропической Африке дороги и который связан самолетами чуть ли не со всеми столицами континента, я обычно начинал и кончал свои сафари в Танзанию, Уганду, Бурунди, Руанду, Замбию, Малави, Потсвану. Во всех этих странах я бывал неоднократно. Но когда сейчас вспоминаешь об этих поездках, они сливаются в одну — в длинное, но увлекательное сафари.
Как правило, выезды из Найроби были связаны с делами ТАСС: необходимостью присутствовать при важных событиях в той или иной стране, где не было нашего корреспондента, провести переговоры об обмене информацией или взять интервью у видного государственного деятеля. Но иногда, когда на восточноафриканском политическом горизонте не предвиделось никаких важных событий, я садился за руль просто так, сворачивал с главной магистрали, ехал по пыльным тропам, а то и прямо по бушу. Порою во время таких сафари географ во мне брал верх над журналистом. Тогда я бросал машину, нанимал проводника, карабкался вместе с ним к вершинам гор, пробирался через болота, часами сидел в засаде в ожидании редкостного животного. Постепенно я пришел к выводу, что журналист и географ хорошо могут ужиться вместе, что очерк о внутриполитической ситуации в стране делается не хуже, если в нем рассказать о природе этой страны, о жизни ее глубинных районов.
Со временем тема «африканской глубинки» стала для меня главной. И не только от того, что о столицах и крупных городах у нас уже много написано, а в первую очередь потому, что города в Восточной Африке, как нигде, обманчивы. За очень небольшим исключением, они были созданы колонизаторами, обслуживали их нужды, а сейчас, став центрами независимых государств, связаны лишь с товарным сектором их экономики. Подавляющая же масса африканского населения существует за счет натурального хозяйства. В Замбии вне рынка живет 85 процентов населения, в Ботсване — 99 процентов. Все это крестьянские страны, их будущие судьбы, пути их развития зависят в первую очередь от того, как пойдут дела в глубинных районах, в деревне.
Африканский город, где зачастую большую часть и в селения составляют индийцы и европейцы, космополитичен. При первом знакомстве с ним у приезжего создается иллюзия его процветания, прогресса, богатства. И в то же время он разочаровывает отсутствием самобытности, которую ожидаешь от Африки. Познакомившись с современными кварталами местных городов, можно подумать, что нее африканцы ходят в европейских костюмах, танцуют твист и напевают мелодии Тома Джонса.
Только отъехав десятки, а то и сотни километров от городов и современных дорог, можно столкнуться с Африкой самобытной, не потерявшей своего лица. Как правило, эти районы населены малочисленными малоизвестными племенами. Но именно здесь сохранились народные традиции, национальная одежда, обычаи предков. Кое-где в этих недоступных туристам районах стоят развалины исконно африканских городов — памятники великого прошлого Африки, суровый упрек колонизаторам, разрушившим африканские цивилизации.
За пять лет мне посчастливилось проникнуть во многие малопосещаемые уголки Восточной, Центральной и Южной Африки, изъездить тысячи километров. Но не надо думать, что каждый километр по африканской глубинке — его обязательно что-то интересное и неожиданное. Для того чтобы поговорить со стариком пигмеем, хранящим и памяти древнюю легенду, увидеть искусство деревенского умельца-металлурга или посмотреть ритуальный танец, приходилось преодолевать огромные расстояния по пустыням, идти через болота, по нескольку дней жить в деревне, пытаясь расположить к себе ее обитателей. Эта книга, как и любая другая, если она не документальный дневник, лишь «концентрат» таких встреч. Скучные и трудные переезды — удел автора.
Но именно такие поездки в конечном итоге оказывались самыми интересными, необходимыми для понимания жизни африканцев, для знакомства с их прошлым, давали мне богатый материал и как журналисту, и как географу.
Эти трудные сафари дали мне возможность почувствовать разницу между «туристской» Африкой и Африкой действительности, уловить пропорцию между ее уходящим прошлым и зарождающимся будущим.
И тогда я решил написать эту книгу. Она не претендует на исчерпывающее описание стран, в которых я побывал. В ней рассказано лишь о том, что показалось мне наиболее интересным и наименее известным нашим читателям.
Люди, много ездящие по миру и пишущие о своих путешествиях, обычно шутят: «Тот, кто приезжает в страну на один день — сочиняет книгу, кто пробыл в ней месяц — публикует статью. Но тот, кто прожил в стране несколько лет, откладывает ручку и ждет». Ждет, пока уляжется в памяти калейдоскоп впечатлений, пока время найдет решение не совсем ясным вопросам, пока на страну, ставшую на время вторым домом, можно будет взглянуть издалека. Вот почему в этой книге нет моих кенийских сафари…
РУАНДИЙСКИЕ САФАРИ
В семь часов вечера, как и положено на экваторе, было уже совершенно темно. Мы пробирались на машине по заросшей папоротниками лесной дороге, все время опасаясь врезаться или в дерево, или в полусонных буйволов, которые почему-то предпочитают ночевать прямо у обочины. На ровных участках свет фар устремлялся далеко вперед, и тогда толстенные гладкие стволы, внизу совершенно лишенные листвы, казались гигантскими каменными колоннами, воздвигнутыми лесными циклопами. Мириады блестящих жуков вились перед нами, то и дело громко стукаясь о ветровое стекло.
— Скоро ли доберемся до деревни? — поинтересовался я у проводника Рубена Руандзаджара.
— Если на тропе, которая отходит от этой дороги к пигмейскому селению, нет завалов, то часа через два, — ответил он.
— По пути еще будут горные участки?
— Нет, тут все время только холмы. Будут болота, но они обычно сухие в это время года.
Мы ехали по предгорьям Вирунги, вулканической системы, расположенной на стыке границ Конго[1], Уганды и Руанды. В этом лесном сердце Африки я хотел поближе познакомиться с жизнью пигмеев, а также с их помощью добраться до мест, где обитают горные гориллы. Отправляться одному в такое путешествие и надеяться на успех было слишком самонадеянно. Поэтому я обратился за помощью к Рубену — проводнику по горильим местам Вирунги. Это он водил по лесистым склонам вулканов американца Д. Шаллера, автора широко известной книги «Год под знаком гориллы». Мне Рубен решил показать глухой уголок Руанды, зажатый между болотистым озером Мвулеру на востоке и вулканами Мухавура и Карисимби на западе. Где-то здесь находилась пигмейская деревня, с вождем которой Руандзаджара был в хороших отношениях. «Пигмеи знают этот огромный лес, как я — собственную хижину, и наверняка смогут провести вас к гориллам», — уверял он меня, когда мы обсуждали наш маршрут.
Километрах в десяти от того места, где должна была находиться деревня, Рубен попросил меня остановить машину, посоветовал оставаться на месте, а сам углубился в лес. Выключив фары и привыкнув к темноте, я заметил вдалеке, за толстенными стволами деревьев, пляшущую точку огня; очевидно, то был костер.
Ждать пришлось довольно долго. Наконец минут через сорок я увидел возвращающегося Рубена и вместе с ним маленького коренастого человека с луком за плечом.
— Около того места, где горит костер, пигмеи недавно убили здоровенного буйвола, — рассказал Руандзаджара. — В такой поздний час даже пигмеи воздерживаются от прогулок по лесу и поэтому охотники решили ночевать возле убитого животного. Но в деревне нет мяса, люди ложатся спать голодными. Для того чтобы расположить пигмеев к себе, было бы неплохо положить кусок туши и требуху в багажник, захватить с собой нескольких охотников и так прибыть в деревню.
Рубен был прав: привезти голодным пигмеям среди ночи мясо — значит сразу же доказать им свое дружелюбие, завоевать их доверие. Мы перетащили в машину большой кусок туши, пригласили с собой трех охотников и отправились дальше по едва заметной лесной тропе.
Пигмеи устроились на заднем сидении. Они все время болтали, весело вскрикивая от удовольствия всякий раз, когда нас подбрасывало на ухабах.
Один из них, Аамили, немного говорил на суахили и, показывая мне дорогу, все время рассказывал разные истории, связанные с местами, где мы проезжали. В основном это были охотничьи происшествия: вот под этим большим деревом старый Хепуфу в прошлом году убил слона; вдоль той тропки совсем недавно молодые охотники расставили несколько капканов, в которые попались сразу три кабана; а вот за теми зарослями начинается болото, по которому иногда прогуливаются гориллы.
Когда Аамили, перелезший поближе ко мне и Рубену на переднее сиденье, замолкал, сидевшие сзади моментально начинали петь. Это был своеобразный речитатив, быстрый, на высоких нотах. Пели они на непонятном мне языке, очевидно на уруньяруанда, но я без труда улавливал, что каждый из них тянул свою песню. Лишь время от времени, когда речитатив переходил не то во властный крик, не то в заклинание, слова певцов сливались воедино.
— О чем эта песня? — спросил я у Аамили.
— Это песня для леса. Вечерами мы всегда поем, чтобы лес не уснул и не забыл нас. Ведь он большой и добрый, но у него много дел и иногда он может не позаботиться о нас, своих детях, и у нас случится несчастье. Посмотри, бвана[2], какой хороший лес кругом. Он высокий и стройный и прячет нас, своих детей, от всего плохого. Нам хорошо в лесу, потому что он любит нас. Но если бы мы не пели, лес потерял бы нас и у нас случилось бы что-нибудь плохое. А когда мы поем, лес слышит нас и заботится о нас. Тогда нам хорошо, мы поем веселые песни, и вместе с нами весело и лесу.
Не знаю, была ли это импровизация, на которую Аамили воодушевила первая в его жизни поездка по ночному лесу на машине, или он просто пересказал ранее слышанное, но говорил он очень убежденно и поэтично.
«Дети леса» — так назвал свой народ Аамили. Когда обиженный малыш бежит к матери, чтобы прильнуть к ее добрым рукам, он зачастую не рассказывает ей о своих печалях, не жалуется и не просит наказать обидчика. Он просто обнимет ее, поплачет и успокоится, потому что с матерью ему хорошо, он знает, что с ней его никто не тронет. Для пигмеев такой добрый гений — лес. Они свято верят в его доброту. Для них лес не просто скопление деревьев. Лес — это их мир, нечто единое и понятное. И пигмей рассматривает себя как неотъемлемую часть этого доброго единого мира, дающего ему пищу и приют. Вера в лес — это религия пигмеев.
— Но ведь бывают и охотничьи неудачи? — спросил я Аамили. — Ведь случается, что леопард утащит запутавшуюся в сетях хорошую добычу или полчища термитов нападут на деревню. Ведь не всегда же лес добр к вам?
Аамили хмыкнул и посмотрел на меня с недоумением:
— Лес всегда добр к своим детям. Если леопард съел добычу в наших сетях, значит, он был голоден и лес не мог ему дать другой пищи. Около деревни появились термиты? Так это мы, люди, не напомнили лесу о себе, не сказали ему, где мы живем. К нам лес всегда добрее, чем к другим.
Свою «оду лесу» Аамили оканчивал, когда мы уже въезжали в деревню. Из расположенных по кругу хижин выскочили мужчины, держа наготове луки. В тусклом свете тлевшего костра их крохотные обнаженные тела отливали бронзовым блеском.
Аамили бросил несколько фраз, и люди успокоились. Несколько мужчин стали выгружать из машины мясо, а Рубен подвел меня к сморщенному пигмею — старейшине Мвиру. Я обратился к нему с приветствием и просьбой разрешить мне пожить несколько дней в деревне.
Мвиру пригласил меня к костру и начал расспрашивать о причинах моего появления и о последних новостях «там, за лесом». В свою очередь, я выяснил у старейшины, что его охотники знают, где обитают «волосатые люди». Мвиру заверил меня, что даст проводника к этому месту. По его словам, там недавно работали люди, «умевшие сохранить чужой голос и чужие движения», и он показывал им горилл.
Я догадался, что речь шла о японской киноэкспедиции, снимавшей недавно фильм об обезьянах Центральной Африки.
Благодарные японцы записали голос Мвиру на пленку и подарили ее старейшине вместе с крохотным батарейным магнитофончиком «Сони». Сидя у костра, он то и дело нажимал на блестящие кнопки «Сони», извлекая оттуда свой голос и недоверчиво спрашивая: «Как же так? Я не хочу говорить, а говорю? Я хочу говорить другое, а говорю там одно и то же? А что будет, если я начну делать по то, что нужно?»
То ли возраст, то ли переживания, вызванные «непослушным голосом», долго не давали заснуть Мвиру. Мне же после утомительной дороги смертельно хотелось спать. Заверив старика в том, что магнитофон не принесет несчастья, и записав на пленку для большей убедительности пару собственных фраз, я пожелал Мвиру спокойной ночи и отправился в машину.
Я давно собирался забраться куда-нибудь поглубже в лесные дебри и пожить там несколько дней рядом с пигмеями, получше узнать их. Но приехать белому человеку к пигмеям «просто так» — значит взбудоражить все население деревни, выбить его из привычного ритма жизни, а самому так толком ничего и не увидеть. Дети, глядя на незнакомое, высокорослое и белокожее существо, будут испуганно реветь, женщины застенчиво выглядывать из хижин, а мужчины настороженным взглядом провожать каждое ваше движение, так и не зная: то ли ждать неприятностей от гостя, то ли поверить в его добрые намерения и, оставив женщин, идти на охоту. Появление же у пигмеев в сопровождении Рубена, да еще и с мясом в багажнике, облегчило дело.
В пигмейских деревнях я не раз бывал и раньше. Но все это были «пигмейские островки» среди заселенных и возделанных банту земель, где маленькие «лесные люди» жили в непривычных для них условиях, смешиваясь с другими племенами, теряя свои обычаи.
Первобытный уклад жизни пигмеев, приспособленный к обитанию в условиях леса, тотчас разрушается, придя в соприкосновение с иной цивилизацией. А быстро воспринять новый уклад, вжиться в новые условия пигмей не может ни психологически, ни физически.
Психологически потому, что пигмей — по природе своей коллективист, не имеющий понятия о частной собственности, привыкший делить со своими соплеменниками все, чем он обладает на сегодняшний день, и не думать о завтрашнем. Грек Кикирос, владелец местных вольфрамовых рудников, единственный европеец, живущий на склонах Вирунги, как-то решил использовать пигмеев на своих рудниках. Но его затея окончилась бесславно. Нанятые им люди в один день проедали и пропивали всю месячную зарплату в надежде, что пировавшие с ними банту на следующий день отплатят им тем же. Однако вчерашние собутыльники оказались людьми некомпанейскими, и пигмеи начали голодать. Двое из них умерли, не проработав на руднике и месяца, остальных пришлось отпустить обратно в лес. Другой курьез произошел со стариком пигмеем, которого Кикирос нанял на кухню. В первый же день он раздал своим соплеменникам все хранившиеся в доме съестные припасы и кое-что из посуды. Причем это было не воровство. Старик действовал открыто, не таясь. Ему и в голову не приходило, что один человек может прятать уйму съестного, в то время как другие люди ходят рядом голодные.
Физически же пигмеи не могут привыкнуть к новым условиям потому, что их организм приспособлен к жизни в условиях леса. В девственных дебрях конголезских лесов Итури, где пигмейские селения отделены от деревень банту сотнями километров, почти все исследователи отмечают обилие стариков. Нигде в других африканских деревнях нет столько долгожителей, потому что в лесу почти неизвестны болезни, которые подстерегают людей в любой африканской деревне на открытой местности. Выйдя из леса, пигмей вынужден променять чистый родник на стоячую воду озера, зараженную бильгарцией. Пигмеев здесь подстерегают туберкулез, фрамбезия, малярия, десятки инфекционных заболеваний, против которых у них нет никакого иммунитета. Но как ни странно, самым опасным для этих людей экваториальных широт оказывается солнце. Пигмеи не переносят длительного воздействия его прямых лучей, они получают тепловые удары, ожоги, страдают от заболеваний кожи.
К сожалению, именно с такими пигмеями и сталкивается большинство туристов, у которых нет возможности углубиться в лесные районы и которые ограничиваются посещением селений, находящихся вблизи дорог и деревень банту. Судить по их жителям о пигмеях в целом все равно, что, на один день попав в Париж и проведя час в ночном клубе, с видом знатока говорить потом, что все француженки легкомысленны и фривольны. Потерявшие связь со своей родной средой и своим народом, забывшие охотничье искусство, но не научившиеся земледелию, больные и лишенные источников существования, такие пигмеи действительно производят гнетущее впечатление. Кое-кто из них отлично усвоил, что заезжим туристам, обвешанным кинокамерами, нравятся кривляния у объектива, ничего общего не имеющие с настоящими пигмейскими танцами, «пожирание» сигарет, свидетельствующее якобы о недостатке солей в организме пигмеев, трясущиеся руки, выпрашивающие монету после подобного представления», и подобострастные лица.
Жующих сигареты стариков и трясущихся женщин и лохмотьях мне впервые пришлось видеть в Бурунди близ Гитега. Я вспоминал тогда появляющиеся время от времени в печати статейки о «вымирающем народце» и с горечью думал: неужели целый народ, древнейший в Африке, прожив тысячелетия, за пятьдесят колониальных лет мог быть доведен до такого состояния? Неужели нет больше искусных следопытов-охотников и мудрых стариков — хранителей непревзойденных пигмейских легенд и сказок?
К сожалению, охотники и сказители не попадались. Несколько раз я видел пигмеев в Конго — крохотных, истощенных. Потом в Уганде, близ Форт-Портала, я набрел на две деревни, где пигмеи занимались земледелием: между полуразвалившимися хижинами торчало несколько кустов бананов. Глава семьи, облачившийся по случаю моего приезда в полуистлевший пиджак, просил дать лекарство его сынишке, слепнущему от трахомы.
Из Форт-Портала я поехал дальше, и за рекой Семлики, там, где кончаются дороги и где не знают туристов, вдруг столкнулся с совершенно другим народом — низкорослым, но крепким и сильным, веселым и деловым, разговаривавшим со мной, как с равным, прекрасно знавшим лес, который они называли «наш дом».
Вот и теперь с помощью Рубена я встретился с «настоящими» пигмеями, свободными и радостными, не знакомыми с соблазнами цивилизации, живущими своей полнокровной жизнью.
Бросив последний взгляд на деревню, освещенную бликами костра, на котором жарилось мясо, я заснул. Мне снились гориллы, записывавшие свой голос на пленку, и лес, немного напоминавший врубелевского «Пана», даривший пигмеям магнитофоны.
Утром полумрак экваториального леса обманул Меня. Солнце почти не проникало сквозь высокий плотный шатер, образованный огромными кронами деревьев. Тишину нарушали лишь монотонные звуки капель, падавших с деревьев на голую, без подлеска и даже травы, землю. Каждый раз, открывая глаза, я решал, что еще рано, что деревня еще не проснулась, и вновь впадал в полудрему.
Наконец я понял, что яркого освещения здесь не дождаться. Оказалась обманчивой и тишина. Люди уже бодрствовали. Между стволами деревьев я увидел своих вчерашних знакомцев: Мвиру, глубокомысленно державшего в руках магнитофон; разговорчивого Аамили, который с десятком других мужчин чинил лиановые сети; копошившихся у хижин женщин. Аамили щеголял в подаренном мною ярко-красном куске пластика, заменившем ему плащ. Все же остальные пигмеи работали в своей «национальной одежде». У мужчин она состояла из кожаного или мехового пояска, к которому спереди прикреплен небольшой передник, а сзади — пучок листьев. Пучок этот, очевидно, имеет вполне определенное гигиеническое назначение, предохраняя также пигмея от всяких неприятностей, когда он садится на голую землю или камни. Если мужчины нагибаются, зеленый хвост игриво оттопыривается вверх, и тогда их наряд выглядит очень забавно.
Женщины довольствовались лишь передниками, обильно украшенными зелеными и синими чешуйками крупных жуков, которые тучами слетаются на вечерние костры пигмеев. Наряд замужних пигмеек дополняли ожерелья из ракушек и браслеты из коры с выжженными на ней фигурками животных. Девушки же обходились даже без передников и разгуливали по деревне в костюме Евы. В ушах у многих пигмеек были продернуты маленькие ветки или свернутые листья.
Когда я наконец вылез из машины и появился в деревне, меня встретили почти как своего. Мвиру осведомился, как я спал и нравится ли мне лес, а затем пригласил разделить с ним утреннюю трапезу. Жена Мвиру умерла несколько лет назад, и все хозяйские дела легли на плечи его младшей дочери, пятнадцатилетней Сейку.
— Ей уже пора замуж, да вот все жалеет оставить меня одного, — говорит старик, нежно глядя на дочку, с ребенка ростом, но женщину по всем физическим данным.
— Жених-то есть? — поинтересовался я.
— Женихов хоть отбавляй, но она просится за Кайибу. Он не нашего племени, из хуту. Их женщины часто бесплодны, и парни-хуту охотно берут наших девушек. Выкуп дают неплохой — сорок металлических стрел и дюжину брусков соли. Надо делать свадьбу, — как бы уговаривая самого себя, заключил Мвиру.
Я поинтересовался взаимоотношениями между пигмеями и их высокорослыми соседями — банту. В западной, особенно французской, литературе в последнее время нередко пишут о том, что пигмеи все больше попадают в зависимое положение от банту и делаются чуть ли не их рабами.
— Очень давно в этих местах жили только мы, маленькие люди. Но потом сюда пришли племена хуту, которые сажают растения, а немного спустя — скотоводы-тутси. Сначала мы воевали с ними, но потом увидели, что можем прожить и в мире, потому что они не заходили в наш лес, а нашим охотникам нечего было делать среди их полей и пастбищ. Пришельцы давали нам железные стрелы, с которыми лучше шла охота, просо и бананы, а мы им — слоновую кость и мед. Это был справедливый обмен. Но потом где-то далеко, за лесом, появились белые и начали собирать с тутси и хуту налоги. Пигмеев они не трогали, потому что лес прятал своих детей и они не могли нас найти. Но белые знали, что тутси и хуту известны наши селения, и стали удерживать налоги за нас с них. Поэтому тутси и хуту начали требовать, чтобы мы больше давали им слоновой кости и меда. Кое-где белые заставляли пигмеев строить дороги и сопровождать сафари через лес. Но это было около городов и больших дорог. У нас же с хуту остались прежние отношения. Они носят на рынки нашу добычу и дают нам все, что мы просим. Когда мы встречаемся, хуту дразнят нас тем, что мы такие маленькие и не умеем делать металлических стрел. А мы подсмеиваемся над ними, потому что они боятся леса и копаются на своих полях, словно черви. Но мы никогда не ссоримся по-настоящему, — рассказывал Мвиру.
Сейку тем временем накрыла «стол» и предложила нам приняться за еду. На земле были разложены заменяющие тарелки большие листья, а на них — нанизанное на палочки жареное мясо. Рядом, у костра, шипела новая порция пигмейского шашлыка. Каждый кусок мяса был переложен какими-то плодами, выделявшими специфический горько-терпкий сок. Палочки не укреплялись над огнем, а втыкались в землю вертикально вокруг костра. Я не могу сказать, чтобы мясо мне очень понравилось. Но во всяком случае оно было вполне съедобным.
Наевшись, Мвиру улегся на бок и, тяжело дыша, почти моментально уснул. На добром старческом лице, испещренном морщинами, отражалось состояние блаженства и покоя. Сейку заботливо отодвинула отца подальше от костра, накрыла остатки еды листьями и присоединилась к подругам.
Те тоже покончили со своими кухонными делами и собрались под деревом, где на двух больших колодах было установлено длинное, выдолбленное из целого ствола корыто. Еще утром, проходя мимо, я заинтересовался им. В корыто была налита вода, где плавали длинные полосы коры фигового дерева, из которого во всей Тропической Африке делают своеобразную растительную ткань — тапу. Это одно из немногих ремесел, знакомых пигмеям. На рынках Бужумбуры, Кигали и Форт-Портала выделанная ими тапа ценится выше всего, поскольку африканцы считают, что пигмеи добросовестнее других изготовляют из ткань.
Став по обе стороны от корыта, девушки взяли палки-колотушки и равномерными ударами принялись колотить по коре. Из корыта летели брызги, девушки весело смеялись, а я невольно поймал себя на том, что залюбовался ими. Лица пигмеек нельзя назвать красивыми, но сложены девушки ладно и пропорционально, и, когда рядом с ними не стоит высокорослый человек, они не кажутся очень маленькими. Упругие молодые тела блестели на солнце, капельки воды весело искрились на светло-шоколадной гладкой коже. Раз! — и длинные колотушки подпрыгивают вверх. Раз! — и они так же слаженно опускаются вниз, обдавая девушек новой порцией брызг. Работали они часа два, без передышки.
К концу брызги почти исчезли, а стук колотушек сделался тише; они били уже по чему-то мягкому: от твердой коры отделилось тонкое шелковистое волокно — «сырье», из которого лесные люди делают свои ткани. Девушки извлекли его из корыта и начали раскладывать, вернее, размазывать на огромных листьях фриниума. Размазывали аккуратно, равномерно по всему листу, так, чтобы не получилось утолщений или просветов. Иначе через несколько дней, когда волокнистая масса высохнет, на ней будут бугры или дыры.
И вот тут-то начинается самое главное, за что ценится пигмейская тапа. Другие африканские племена, как только ткань высохнет, пускают ее в употребление или несут на рынок. Пигмеи же слегка смачивают тапу мокрыми ладонями и заново бьют колотушками, теперь уже из слоновой кости. Затем тапе дают высохнуть, снова мочат и снова бьют. Тапа, сделанная африканцами-банту, часто ломается, ее нельзя согнуть, а изготовленная пигмеями похожа на настоящую ткань, эластичная, мягкая, шелковистая. В естественном виде она имеет буро-грязный цвет. Но когда в корыто добавляют охры, выходы которой встречаются повсюду в тропическом, лесу, тапа становится терракотовой. Если же изготовленную материю пропитать соком дерева мвизу, то она приобретает желто-оранжевый оттенок. Такой материи делают очень мало, но на рынках она ценится дороже других тканей.
Одно из главных занятий пигмейских женщин — строительство и ремонт жилищ. Хижины пигмеев довольно хлипкие и быстро приходят в негодность. Глины и кизяка, способных скрепить постройки, в лесу нет, поэтому сильные дожди систематически разрушают строения. В какой бы пигмейской деревне мне бывать ни приходилось, я всегда видел женщин, или строящих, или ремонтирующих свои жилища. Но именно женщин. Девушек же, еще не имеющих семьи и собственного дома, к этой работе не подпускают.
Вот и сейчас шесть женщин-соседок, стащив с крыши лиственную кровлю, укрепляют остов хижины. Закончив работу здесь, они займутся домами своих товарок.
Архитектура домов предельно проста. У пигмеев бамбути в Уганде и Конго я встречал хижины, остов которых крепится к центральному столбу. Живущие же в Руанде и Бурунди пигмеи батва строят сферические хижины. Мужчина, глава семьи, когда хочет построить дом, отправляется к старейшине и просит на то разрешение. Традиция эта чисто формальная, отказа никогда не следует. Но разговор ведется долгий, глава семьи рассказывает старейшине и без того известные тому подробности: сколько детей у него в семье, сколько им лет и кому из них надо дать отдельную хижину.
Окончив переговоры, мужчина выходит из дома старейшины, держа в руках ньюмбикари — длинную бамбуковую палку, к которой лианой привязан колышек. Это символический предмет, говорящий жителям о том, что согласие старейшины на строительство новой хижины получено. Есть у ньюмбикари и чисто утилитарное назначение. Это своеобразный пигмейский циркуль, которым глава семьи очерчивает границы будущего жилища. На этом участие мужчин в строительстве дома заканчивается.
Теперь наступает очередь женщин. Вдоль очерченного ньюмбикари круга в землю втыкают лозу, которую перекидывают на определенной высоте через центр будущего жилища и укрепляют в противоположной стороне. Так получается куполообразный остов, который затем переплетают лианами, а сверху покрывают листьями. У пигмеев, знакомых с земледелием, крыши делаются из банановых листьев. Здесь же кровлю чаще всего сооружают из листьев пальм. Первые слои листьев просто накладывают друг на друга, а верхние, которые может унести ветер, связывают лианами. Если за такой крышей постоянно ухаживать — убирать сгнившую листву и добавлять свежую, — то она абсолютно водонепроницаема. Но во всех трех хижинах, крыши которых на моих глазах были разобраны и обновлены женщинами, было сухо.
Женщины, по-моему, были не очень довольны моим присутствием, потому что подвязанные у них за спиной сыромятными ремнями крохотные курчавые ребятишки, поворачиваясь в мою сторону, всякий раз начинали реветь и колотить ручонками матерей по голове. Но оставить дом без кровли к приходу мужей с охоты женщины не решались и поэтому были вынуждены продолжать свое занятие.
Пола у хижин не было. На сухой траве, а чаще на песке лежали связанные лианами «стволы» бамбука, заменяющие кровати. Вместо подушек ворох листьев. Прямо у входа, чтобы можно было взять, не заходя в хижину, сложены несколько луков, пучки стрел и копья. Посредине очаг. Напротив двери стоят глиняные, выменянные у банту горшки для воды. Никаких съестных припасов пигмеи не держат. Когда есть мясо, его съедают в тот же день, а если не испортится — на следующий.
В каждой хижине обязательно есть музыкальный инструмент: в одной — духовой, сделанный из рога антилопы; в другой — барабан; в третьей — украшенная выжженным орнаментом ликембе, встречающийся только у пигмеев инструмент, напоминающий длинное деревянное блюдо, по краям которого натянуты струны из сухожилий животных. Под руками маленьких музыкантов ликембе издает негромкие, нежные звуки.
— Почему в каждом доме лишь по одному музыкальному инструменту? — спросил я у Мвиру.
— Играть надо хорошо. А играть хорошо можно только тогда, когда знаешь свою ликембу или рожок-зомари и их мелодию. Разве можно хорошо делать два дела сразу?
— Лес добр к пигмеям и часто дает вам возможность убить антилопу или кабана. У них хорошая теплая шкура, а вы спите на голом бамбуке и дрожите по ночам от холода. Ведь из этих шкур можно сшить одежду, как это делают другие люди?
Мвиру удивленно посмотрел на меня, покачал головой и направился к своей хижине. Оттуда он вышел с полуметровой трубкой, на конце которой была прикреплена глиняная чашечка. Набив ее какими-то листьями, он раскурил трубку у костра и только тогда вернулся к прерванному разговору.
Поделиться книгой: