Прекрасный старый мир

— Ой, — натурально ойкнула гетера, даже слегка покраснев. — Афродита-покровительница, моя вина! Вы же друга сердешного не имеете, да и на весёлый квартал времени у вас нет, — на что я покивал, дела своего не прекращая. — Да перестаньте вы, Ормонд Володимирович! — возмущенно выдала она. — Ещё не хватало, чтобы на моих занятиях ученики самоудоволетворялись! Идите сюда, решим вашу проблему, заодно кое-что покажу.

Не знаю, насколько она играла, но хоть с занятий я перестал выкатываться аки на колёсах. Впрочем, тут опять же, было скорее наставление, нежели тешенье плоти.

За всеми этими психологическими и амурными штудиями, остальные занятия выходили скорее отдыхом. Например, поездка с Добромирой на полигон милиции меня внутренне оставила равнодушным. Ну, бронированный танк на паровых турбинах, поучился управлять, пошевелил вооружением, убедился, что милитаты-одарённые не зря хлеб едят: аж голова заболела за всем следить и контролировать. Тяжелые метатели туда же: всех отличий от цербика только в калибре да боеприпасе. Несколько порадовал эфирный доспех, но не управлением — всё понятно, но для правильного управления нужна долгая практика. А вот требуху сего агрегата, на искусственных мышцах, я разглядывал с искренним интересом, запоминая. Были у меня планы на будущее, не слишком определённые, да и отдалённые. Но где примерное понимание структуры эфирного доспеха было бы не лишним.

Да и Добромира моё равнодушие оценила, одобрительно похмыкав на «сурьёзность», даже повинившись, что «мнила прихотью мальчишеской».

А к концу месяца, не без сожалений, но с пониманием (всё ж у Артемиды вся Управа, где она оказалась «штатным специалистом», а не я один) с наставницей я расстался. И, кто б сомневался, что змейский леший меня вызовет.

— Собирайтесь, Ормонд Володимирович, завтра отбываем, — выдал сей тип при моём явлении.

Впрочем, штудии даром не прошли, так что умудрился я одной мордой лица выразить, что я думаю о таких указаниях, лицах, оные отдающих, да и организации, где они подвизаются. Леший морду оценил, вздохнул притворно, но продолжил.

— Рим, на неделю али две, — выдал он, после чего проявил свою злонравность: — Вы удовлетворены, Ормонд Володимирович?

— Вполне, — с видом «что ж от вас, убогого, ещё ждать». — Дозволите готовиться начать?

— Готовьтесь, — махнул лапой леший. — В полночь у меня, — буркнул он.

Услышанное в закрываемой двери «ещё несноснее стал…» отозвалось музыкой в моём сердце. Заодно, утвердило меня в первоначальной идее, на кой я вообще Лешему сдался. Потому как вопрос был не праздный, а с наукой Артемиды выводы свои я подтвердил.

А вообще начал я анализировать своё бытие, да и ряд моментов мной услышанных, но проигнорированных. Бытиё в смысле пребывания в Управе, которое ранее рассматривал как этакую «вынужденную задержку перед Академией». Суть-то не поменялась, а вот небрежение этими двумя названными годами было если не преступно пред ликом своим, то близко к тому.

Итак, для начала, пошуршал среди коллег, повзирал на них взором мальчишеским, наивным и вообще лицедействовал всячески. А итогом стало понимание моей должности, злокозненным Добродумом вниманием обойденное. А именно, будучи товарищем главы Управы, сей тип был более администратором, нежели послом. Полис покидая редко, по важным делам. Ежели бы мои обязанности (как и Младена ранее) исчерпывались его сопровождением, то, не считая учёбы, от силы месяц в году я бы службу нёс.

Но в то, что злонравный леший подобный курорт мне на пару лет учинит, верилось слабо. В общем-то, и правильно не верилось: секретарь-помощник столь значительной персоны, сам был персоной важной и, помимо сопровождения Добродума в его блужданиях, моим полем деятельности намечались близлежащие (а возможно и не только), Полисы, в которые я буду волей Лешего направлен, будучи ВрИО его.

Не во всех делах, не в полной мере, но до поры так. Так что ждут меня, после обучения, дорога дальняя и путешествий тьма. Надеюсь, как курьера, а то, знаючи Добродума, сомнений в том, что могёт он мне весёлую жизнь сотворить, никаких и нет.

Но то вопрос бытия будущего, а вот его заявление о бриттских Полисах и прочей подобной островитянщине мне стоило обдумать с самого начала. Итак, ежели рассмотреть Мир на политической карте, казалось бы, ничего среди лоскутьев Полисов и не разглядеть. Оно, конечно, так, да не совсем. Потому как было в Мире три крупные… ну не то, чтобы силы, а скорее объединения. Причём разнотипных, нужно отметить.

Итак, мой родной Союз Полисов Гардарики — довольно аморфная конфедерация, спаянная этноязыковыми узами, да и с эллинскими полисами находящаяся в добрых (относительно, насколько сие возможно) отношениях. Как и с данами: торговцы-разбойники, невзирая на конфликты, в целом были культурно близки, часто роднились. Впрочем, в этом случае вопрос тоже не однозначный: например, Вильно более тяготел к грекам, на данов смотря с подозрением, а вот Новоград тот же — наоборот.

Но конфедерация довольно спаянная, и несмотря на часто реализуемое желание соседушке подгадить, на агрессию извне на этого соседушку отвечающая, как на атаку на себя. В общем-то, что греков, что данов можно к ней отнести, в качестве этакой аффиляции.

Далее, был Рим, с которым выходило занятно: единственный существующий гигаполис земли. Как по населению крупнейший, так и не способный себя прокормить. То есть, Полисы италийские в складчину оказывали старику гуманитарную помощь, в память в величии, истории, скрепах и прочее подобное. Не сказать, что федерация, но несколько более консолидированное объединение, нежели славяно-дано-грецкая вольница.

Не враждебное, но скорее конкурентное. Да и, прямо скажем, Полис на границе зоны влияния, например, вполне «римский», мог в случае агрессии встать на сторону агрессии подвергаемых, с кличем «не по праву!» Были в истории прецеденты.

Входили в Римскую зону влияния Полисы италийские, франкские, ряд североафриканских.

А вот с бриттами вышло забавно. Полис Лондиниум, помимо первого имени, прозывался островитянами Второй Рим. И вот в чём тут закавыка: при падении Рима, на островах остались как сами римские граждане, так и бритты «воримлянные», сиречь также граждане Империи, принявшие её реалии и понятия. И когда Империя рухнула, напали местные пикты и прочая аборигенная жизнь «римлянских» воевать. Воевали их и ранее, но ранее из метрополии прибывал легион-другой, устраивал порядок Имперский, набирал рабов и в метрополию возвращался. А после падения легионов не слали. И, насколько знал Олег, в его Мире «римлянских» умучили до смерти, потом, впрочем, на развалинах гордясь тем, что вон какое у них наследие.

Ну да не суть, а суть в том, что в Мире Полисов «римлянские» умучиваться до смерти не пожелали. Булки сжав, нараздавав гражданство всем, кому только можно, «неримлянских» они сами умучили, поработили и, даже, по слухам, друидов в ихних собственных плетёных человеках* спалили, была такая легенда.

Ну, отбились — и молодцы, а вот только дело в том, что бритты принимать Полисы как формат государства не пожелали, а пожелали они у себя Рим, как раз второй, Империю. И, разобравшись с островными «деревенскими», расплодившись в должной степени, начали «Империю строить».

Впрочем, на свои внутренние дела они ухнули больно много времени. Ежели бы хоть лет через полсотни после падения Рима начали, шансы у них были. А так, снесли они купно пару полисов, после чего ополчения с сотен Полисов у них вежливо полюбопытствовали: «а чой это вы тут делаете?» Бритты ум понапрягали, но ответа не измыслили и перестали быть. Армия вторжения новоявленной империи, в смысле.

Но ополченцы быть не перестали, мозгами прикинули, да и провели на островах десантную операцию, в профилактических целях. Недобитые пикты и шотландцы столь раздухарились, что ополченцам пришлось и их урезонивать.

Но, в итоге, внешне бритты приняли «политику», соответственно, на островах были Полисы. А вот по факту — шут знает. Выходило, что они несколько более централизованные, нежели Италийский союз, да и стремление к Империи у них осталось. Да и намстить желали, за «бесчестное возмездие».

Выходили они этаким «отрезанным ломтем», притом, что ряд шотландских, точнее, поправился я согласно гимназической программе, альбийских Полисов, как и эриннейских, сиречь ирландских, имели связи и торговлю, вполне общались с прочей ойкуменой. А вот бритты — редкая торговля и ОЧЕНЬ тяжелые взгляды на торговых гостей, многие коей тяжести и не выдерживали, помирая.

И, что закономерно, вылилось всё это в «заход номер два», который как раз с альбийцев и эриннах начался. Времена, впрочем, были уже не те, милитанты Полисов собрались быстро, лужу ламаншевую преодолели, начав творить порядок.

Вот только, по мере наведения, нарисовалась картина, от которой милитанты чуть не впали в добродетель геноцида: дюжина Полисов, которые завоевали новоявленные имперцы, были вырезаны полностью, до последнего человека.

Так поступали лишь племена северной Африки, консолидированные некой религиозной мутью, которая их высшими существами предполагала. Собственно, кочевников тогда добродетели и подвергли, с их бреднями заодно. А вот на островах ситуация была хоть и аналогичная, но времена шли уже восьмого века от падения Рима, так что добродетели бриттов не подвергли. Однако, с оставшихся Полисами не бриттов, был заключен нерушимый договор, на вечные времена. Главы и советы трёх сотен Полисов поклялись, что ежели бритты к оставшимся Полисам подступят, то сотрут их с лица Земли, как и память о них.

Бритты впечатлились, но обитали закрыто, да и пиратствовали изрядно, притом не попадаясь на горячем. С другой стороны, пиратствовали, так или иначе, любые морские торговцы, так что тут скорее норма была.

Но отрезанный ломоть, факт, хотя в освоении заокеанских материков поучаствовали. Впрочем, с заокеанскими Полисами творился такой бардак, что бес лапу сломит. В основе своей туда рвались юнцы да маргиналы, насколько последние могли быть в Полисах, так что все, кто думал от «деточек» пользу поиметь, мечтателями и оказались. Заокеанские Полисы грызлись все со всеми, но к «прародине», в большинстве своём, имели особо «тёплые» чувства. Этакий аналог «дикого запада» Мира Полисов, не без иронии отметил я.

Но то, что сколь бы то ни было консолидированной силой «заокеанские» в ближайший век не станут — это факт. Да и не факт, что станут вообще, вне всего Мира, естественно.

Единственное, что — стоит упомянуть готов, сиречь германские племена. Вот у них было неважно, бес знает почему: орднунг у них процветал, но вот в политическом плане их штормило и мотало, как немца в проруби. Не имея собственного центра кристаллизации (не удивлюсь, что не хватило прусаков и силезцев, бывших ноне вполне себе славянами Гардарики), дойчи, имея свой язык (хоть в сотнях вариантов), упорно грызлись меж собой, вступая в альянсы с более монолитными группами.

Впрочем, у меня был вопрос с бритами. За почти три сотни лет с их умиротворения, отношения сердечнее не стали, то есть посольство к ним — само по себе дело необычное. А уж консолидированное, от Союза — вообще немыслимое, казалось бы. Но, в то, что Леший, несмотря на всю его злонравность, мне сказку рассказал, я не верю. Соответственно, посольство грядёт. Но вот ни о его существовании, ни о целях, ни о причинах я узнать не мог. Мои визави этого банально не знали, как донесла до меня наука Артемиды.

Притом, если бы к сим «ымперцам» собирался экспедиционный корпус милиции, я бы не удивился. Но вот посольство зело смущало, вызывая мысли, точнее, опасения разного вида и типа.

Впрочем, от опасений мне ни тепло, ни холодно, а злонравный Добродум меня всё одно на альбион притаранит, сколь бы жалобно я ни пищал, подытожил я. А Рим… Странный для Мира Полисов город. Место, где из-за имперской и республиканской застройки существуют натуральные трущобы: даже в рамках «гигаполиса» застройка, рассчитанная на двухмиллионное население, пустовала, хоть и оберегалась от разрушения. При том, реально великий город: источник права, законов, ряда философских течений, да много чего. И даже несколько пугает своею древностью, хотя, в этом случае скорее «тяжестью»: эллинские Полисы постарше всяких римов будут, но вот тревоги не вызывают.

Хотя, стал я погружаться в самоанализ, тут скорее память Олега чудит. Уж бытие «свячёным градом» с милыми личностями вроде борджия всяческих симпатии к городу не добавляли. А поскольку тут сего и не было, мне стоит самому смотреть и оценивать.

И в первую очередь, готовиться к тому, что Рим — это не Новоград какой. А культурный центр, а частично и политический, если не враждебной напрямую, то конкурентной и недружественной Вильно в целом, ну и моей симпатичной персоне в частности, группы. И девица, пролезшая в койку, может не «страсть пробуждать», а отделы мозга раскурочить, делая болтливым овощем.

В общем, картина понятна, думал я, прибывая к складу довольствия Управы. И начал вываливать на Серонеба Васильевича, завхоза нашего управного, свои хотелки.

— Ты, Орм, — ошалело выдал старик на «ты», против чего я, в силу антикварности Серонеба, и не возражал, — в милитантный поход собрался? Мыслишь Полис какой силами своими воевать? — не без ехидства полюбопытствовал старик. — Мож, и гаковница тебе скорострельная потребна?

— А есть? — воспрял я духом, сияя на деда глазами, полными надежды.

— Нет, гаковницу я тебе не дам, — растоптал надежду гадкий дед. — И не таращься так на меня, сказал — не дам, — отрезал он. — Припас метательный получишь, панцирь скрытный тож. И довольно с тебя, у самого мало не склад, мной же выданный, — напомнил он.

— А бонбы ручные? — напомнил я.

— Изыди, окаянный! — взревел дед. — Служки панцирь и припас доставят, — бросил он мне в спину.

— Жадина, — поблагодарил деда я.

После покручинился, да и похихикал немного: милитантный «порыв» был, по здравому размышлению, забавен. Впрочем, от гаковницы я бы не отказался, да и бонбы ручные — вещь полезная. А что есть они у деда зловредного, я запомнил. Вот будет меня Добродум по Полисам гонять, по хотелкам своим злонравным, растрясу деда на гаковницу, окончательно решил я.

Ну а так, возьму панцирь скрытный, цербик и перун, эфирострел открытого ношения, более напоминающий укороченный карабин, вроде маузера, нежели пистолет. И вообще, мне в случае конфликта бежать более пристало, как душонке чернильной, а не войну воевать. А то раздухарился на воспоминаниях исторических, да и Добромира на меня дурно влияет, отметил я.

Так, потихоньку, стал я собираться к отбытию. Навестил родных, застал лишь Эфихоса, прилежно бьющего баклуши, распрощался с родственниками посредством него. Обежал наставников, получил от них список литературы и посыл подальше: мол, всё что надо, преподали, остальное сам по книгам учи. Кроме Добромиры, но занятия с ней и так были двумя днями в неделю ограничены.

Что меня уверило в том, что то ли посольство бриттское вскоре стрясётся, то ли Добродум, после римского вояжу, меня будет по делам своим злокозненным гонять. Ныне же, во время моего учения, гоняемы невиновные сотрудники управы были. Эх, им облегчение, мне огорчение, проявил немалый художественный вкус я, мотаясь уже по лавкам, обретая указанную литературу.

В полночь же был я у кабинета начальственного. Кстати, доставили мне снаряжение в саквояже, немало сейфовый напомнивший. И неспроста, Добродум на мои изысканные приветствия небрежно кивнул, но взгляд свой подлючий на саквояж уронил и покивал уже себе. Злодейство мыслит, резонно заключил я, вздохнув.

— Вижу, готовы, Ормонд Володимирович, — констатировал не менее готовый Добродум. — Принимайте, — нагрузил он мою невинную персону вторым саквояжем. — А нам в порт, отбываем через час. Аэростат «Спорый», торговый, но спорый, — откаламбурил он.

— Это сутки лететь, — прикинул я. — Впрочем, никогда не летал, любопытно.

— Отчего же сутки? — удивлённо уставился на меня Добродум. — Сегодня же в полдень на месте будем, груз у нашего возничего для Рима, маршрут регулярный, без остановок.

— Две тысячи вёрст за десять часов? — скептически уставился я на Добродума. — На аэростате? Шутить изволите, Добродум Аполлонович?

— Не изволю, — оскалился Леший, покидая кабинет, а уже в мобиле продолжил. — Всё же, юны вы, Ормонд Володимирович, и нелюбознательны. Впрочем, надо признать, что и ажиотажа супницы не вызвали. Супницами их из-за формы называют, кстати, нашей Академии изобретение, уже лет пять как бороздящее пятый окиян, — поэтически высказался он. — Впрочем, увидите. Две сотни вёрст в час делают, если память не подводит.

На удивление, не соврал Леший: у причальной мачты бултыхалась натуральная летучая тарель, правда несколько более пухлая, нежели представляли оные в Мире Олега. Здоровенная, с небольшой, фактически отсутствующей гондолой, слабо освещенная. Признаться, взирал я на это чудо техники с немалым интересом. Приглядевшись и приблизившись, узрел я на диске, опоясывающем тарель по узкому краю, пропеллеры, в круглые кожухи заключённые.

— А места нам хватит? — с некоторым опасением взирал я на крохотную гондолу, поднимаясь с Лешим по ступеням причальной мачты.

— Увидите, — ехидно ответствовал злонравный Добродум.

И я увидел. Признаться. в плане развития техники я считал Мир Полисов прискорбно отстающим, но после помещения в Спорый, я отпросился у пребывающего в соседней с моей крохотной каютке Добродума, да и облазил, насколько возможно, Спорый.

И могу сказать, что если как пассажирский транспорт сей аэростат не годился, будучи лишён основной прелести, «воздушности» и обзора, то в качестве грузового равных себе не имел. Гелиево-воздушная смесь, гондола, фактически «скрытая» в линзе судна, создавали на диво аэродинамическую форму. А винты придавали ускорение до двухсот вёрст в час, при грузоподъемности в тысячу четей, соответствующих примерно двумстам тоннам, если ориентироваться на шестнадцатикилограмовый пуд.

Да, при таких раскладах у железных дорог шансов нет, разве что совсем уж сверхскоростных, какие для груза и нужны-то толком. Пары сотен километров в час, выдаваемых тарелью, более чем хватает для всего мыслимого в пределах шарика. И отцовское дело лет через десять на нет сойдёт, ежели сам дирижабль не прикупит, прикинул я, сделав напоминание себе отца просветить: секретного и служебного я ничего не узнал, да и открывать не собираюсь, а информация о «супницах» семье важная.

На этом я и отправился почивать, потому как полюбоваться полётом не дала бы темнота. Да и обзора Спорый не предоставлял. Ну а Рим, что Рим, посмотрим на него, ну и думать на месте будем, успокаивал я себя, засыпая.

*ежели что, плетёный человек есть название клетки, сплетённой из ивовых прутьев. В форме этакой антропоморфной фигуры. Друиды туда пихали жертвы, предпочтительно человеческие, и сжигали нафиг, во славу Кенария конечно.

7. Кутёж в Вечном Граде

Проснулся я в Спором, часов в девять пополуночи, засунул нос в каюту Лешего и тот час же его втянул: сам к табакокурению, как занятию достойному и пользительному, относился я положительно. Но пока чисто умозрительно. А вот леший в каютушке торгового судна умудрился напустить столько дыма, что вешать можно было не только топор, но бригаду дровосеков, с лесопильней притом.

Ну а я, помимо завтрака, доставленного корабельным юнцом в каюту, занимался штудиями эфирными, обозревая окрестности и свою замечательную персону в потоках эфира. Занятие это меня до прилёта и развлекало.

Полюбоваться Вечным Городом с высоты полёта мне не довелось, хоть и хотелось. Устройство Спорого не предполагало обзорных отверстий, хотя, ближе ознакомившись с его нутром, да выспавшись, мог сказать я, что, например, полы прозрачные в «лепестках» грузового трюма, а точнее вместо них, вполне может тарель и в удачное пассажирское судно превратить. Но, это при нужде, да и мне не столь важно, так, игра ума.

Однако с причальной мачты Римом я полюбовался, хотя не сказать, что многое узрел: застройка Полиса была монументальной, и многие высокие здания перекрывали обзор на Рим в целом. Но впечатляет, факт.

Мобиль нас ждал, в комплекте не только с погонщиком, но и с неким полноватым дядькой в натуральной тоге, принявшим грамоты посольские и незвано в провожатые нам самоназначившимся. Впрочем, сопроводительные труды его заключались в том, что уместил зад он свой в мобиль, взирал на всё округ надменно, да и надулся, превратившись из полного дядьки в дядьку сферического, идеально-фигуристово.

Кстати, был любопытный момент, что насладившись зрелищем моей нагруженной аж двумя саквояжами персоны, Леший взял, да и наложил коварные клешни свои на саквояж с моими пожитками. Первый порыв высказать вороватому начальству мысли мудрые и поучительные свои сдулся под его взором злоехидным.

С другой стороны, рассуждал я, можно и повернуть взгляд так, что у меня злонравный Добродум в носильщиках значится. Так что приосанился я, да и плюнул (мысленно, а жаль) на начальство, на руку нечистое.

А сам Рим, видимый мной в окна мобилей, вызывал ощущения странные. Масса людей, одетых «исторично», в тоги на голое тело, но вот за телом они явно не слишком усердно следили, как мужчины, так и женщины. Да и мелькающие не столь редко люди в нарядах с «варварскими штанами» и о ужас, пиджаками да шляпами, оставляли ощущение маскарада.

Но сама архитектура была на загляденье: очевидные инсулы для не самых богатых обитателей полиса, да и просто ограда особняков были исполнены в стиле столь изощренном, что внешне казалось, что Акрополь — весь город. И позолота. Не сказать чтоб везде, но было её много. И, к слову, могу сказать, что смотрелось весьма приглядно, вот только не всегда уместно: перетянутая верёвка для сушки барахла (с оным барахлом), закреплённая на золотой лук Купидона с золотыми крылами выглядела редкостно неуместно.

Но экскурсией наша поездка не была, так что вскоре мы прибыли к совершенно монументальных объёмов гостиному двору на самой границе Акрополя. От виденных мной Полисов сам Акрополь отличался тем, что и так высотная (безусловно, для полисов) застройка сменялась чуть ли не небоскрёбами, зданиями этажей на двадцать, а то и тридцать.

Ну а наш сопровождающий, буркнув что-то там трудноуловимое, целенаправленно намылился в трапезную под открытым небом, прилегающую к гостиному двору, где ему тотчас, как я отметил, притаранили глиняную бутыль. Что ж, рассудил я, следуя с Добродумом за служкой, будем надеяться, что круглый тип хоть водой пойло разбавляет.

А вот с нумером вышло забавно: дюжина не комнат, а залов, с низенькой мебелью, присталой скорее для лежания, нежели иной позы, с бассейном, но одна на двоих.

— Вы, Ормонд Володимирович, — раззявил зев Добродум, — полагаетесь местными слугой моим. Соответственно, куда вас помещу — дело моё. Есть каморка специальная даже, — не поленился леший найти некий закуток, более мётлам подобающий, нежели мне. — Но я вам выделю уголок какой попригляднее, — злокозненно ухмыльнулся он.

— Бес с ним, могу и тут обитать. Стены разве только поломаю, чтоб вместиться, — ответствовал аскетичный я. — Что нам делать положено, Добродум Аполлонович, а уж если совсем точно, мне?

— Переоденьтесь, ежели желаете, в стенных шкафах простыни имеются, — злоехидно начало перечислять начальство. — Примите багаж свой, — впихнул он в меня саквояж. — И готовьтесь, сейчас нас отвезут либо в театр, либо в Колизей. Последнее скорее по срокам выходит, бои будут, — отметил он.

— Традиция? — уточнил я.

— Она самая, мы «желанные гости», нас потребно развлечь перед делом. Да и дело решается не сказать, чтоб быстро, — поморщился он.

— Жрать пакость всякую на пирах, — покивал я, припомнив науку наставников.

— Помните — и славно. Впрочем, вам, как вы выразились, «жрать пакость» не обязательно. А так да, решаются вопросы на пиру. Мы же не враги, но и не граждане, — констатировал Леший.

Простыню я решил проигнорировать. Была мысля, конечно, накинуть поверх костюма, но по здравому размышлению от неё я отказался: столь эпатажный наряд посольскому человеку не пристал, да и, признаться, жарковато в этих Италиях было.

А вот шляпу я оставил. Аксессуар полезный и уместный, но не по местной жаре, а волосья мои достаточно светлы, чтоб от солнца уберечь. Да и головными уборами, как по изученному, так и по натурному наблюдению, местные пренебрегали, по мере нужности пользуя капюшоны, а в торжественных случаях венцы в виде венков.

Добродум на мою простоволосую персону хмыкнул злоехидно, но комментировать не стал, так что спустились в молчании. Круглый сопровождающий, узрев наши персоны, подхватился и направился к мобилю, где и расположился, благоухая перегаром. На кой нам сдался сей тип, лично я в упор не понимал до сего момента: это же ароматизатор для самоката! Ну а что перегаром разит, так традиции разные, оно, может, римлянам за амброзию выходит.

Тем временем мобиль подкатил к Колизею, вполне узнанному мной по памяти обеих своих «ветвей». Круглый, подтверждая мои мудрые мысли, тотчас по сдаче наших персон служителю Колизея, укатил в питейное заведение уже при Колизее.

Ну а нас с Добродумом уже крайне разговорчивый служка вёл в ложу, треща о ничего нам не говорящих именах гладиаторов и том, каким видам фауны ноне доведётся полакомится человечиной (или наоборот).

Довел до обширной ложи под навесом и скрылся в недрах Колизея, пригрозив, что ежели Добродуму чего возхочется, то надо за верёвочку дернуть, что этого служителя призовёт, а уж он всё решит со страшной силой. Добродум покивал, небрежным жестом тыкнул мне на столик, где пребывали листы с программой текущего дня, да и развалился на ложе с припасённой книжкой. И не предупредил, злодей, посетовал я, просматривая программку. Попали мы на перерыв, до боёв с час ещё.

Кстати, нужно отметить, что Колизей был несколько переделан в угоду времени. А именно, считался сей гладиаториум в Риме элитным, так что оказался он ныне лишён знаменитых рядов скамей почти полностью. А вместо них были ложи, аналогичные нашей, победнее и побогаче, хотя последние — редкость.

А вообще, рассуждал я, лениво осматривая всяческих римлян, шушукающихся в ожидании представления, довольно неприятная традиция. Вот у нас, помимо эллинических состязаний, есть кулачная забава, стенка на стенку. Народ не геморрой на мраморных скамьях, шкурами прикрытых, насиживает, а морды бьёт от души.

Лично мне оба способы «реализации агрессивного начала» мыслились идиотскими, но и некоторою нужность оных в рамках природы человеческой не признать нельзя. Ну и взаимные зуботычины видятся несколько более разумными, нежели резня как рабов, так и подданных, да даже граждан, на потеху почтенной публике.

Абсолютно добровольная для участников, конечно, но всё же глупый перевод людей. Вон, облом в дурацком шлеме, мурмиллон, мышцой играет. Лучше б копал чего или пилил, разумно рассуждал я. Тем временам качок в рыбьем шлеме встретился с качком в шлеме с грифоном, фракийцем. И учинили они бой, на который я посмотрел-посмотрел, да и забил. Неинтересно.

А стал я вслушиваться и эфирно вчувствоваться. И наблюдал довольно любопытные завихрения эфира, причём над всем Колизеем, насколько я могу судить. Пищащие и подпрыгивающие римляне, причём не только одарённые, создавали довольно неприятный, но закономерный и даже описанный эффект: эффект толпы. Наука Мира Олега полагала данный эффект свойством человеков вообще (что, возможно, хоть и маловероятно, в том Мире так и было), однако эфирная наука мира Полисов чётко и однозначно знала: сей эффект есть эфирный резонанс, изначально создаваемый разумными (условно), а в последствии и оказывающий на них отупляюще-объединяющее воздействие.

Хотя, ежели полагать эфирный орган именно органом, в некоторой степени обладающим когнитивными функциями (что почти гарантировано, в силу масштабирования воздействий), то обратная связь и её влияние на поведение человеков логичны.

Более того, факт «обратной связи» не есть мои фантазии. Эмоции, да даже мысли человека в эфире отражение несли. Кратковременное, смываемое «потоками», но вполне отслеживаемое редчайшими терапефтами, чтецами разума. Подобные подвизались в медицине и, что логично, следственных мероприятиях, но были как редки, так и служили недолго, уходя по здоровью. Интерпретация эфирных эманаций мыслей разумных натурно «спекала мозг» самим чтецам.

И, сии «чтецы» достаточной квалификации, могли сформировать запомненное состояние эфира как рядом, так и непосредственно в человеке. Вызвав эмоции, да даже мысли, хотя, безусловно, грубо и внимательным человеком замечаемо.

На одарённых же таковое «интеллектуально-эфирное управление» работало крайне хреново, а уж если одарённый в сознании, так и вообще не работало. В общем, такое, не самое полезное направление, так что телепаты были, в основном, лекарями разума, где этот, пусть и ограниченный, функционал был востребован и полезен.