Помоги проекту - поделись книгой:
Дети помогали родителям по хозяйству. Девочек учили варить пиво и сбивать масло, мальчиков – охотиться, ходить на лыжах и работать по дереву или металлу. Игры были рассчитаны на то, чтобы лучше подготовить детей ко взрослой жизни. Излюбленными забавами у мальчиков были прыжки с отягощением и плавание при полном вооружении, а взрослый викинг, как правило, мог проплыть без отдыха несколько километров.
Порядок в обществе поддерживался суровыми наказаниями. Мужчин, уличенных в прелюбодеянии, вешали или затаптывали лошадьми насмерть, поджигателей сжигали на костре, а братоубийц, по свидетельству Саксона Грамматика, подвешивали вверх ногами и оставляли на растерзание волку. Бунтовщиков, выступавших против общины (или, позднее, против короля), разрывали на части, привязав к лошадям или разъяренным быкам.
Несмотря на все эти варварские обычаи, викинги ценили искусство и полагали, что хорошо воспитанный человек должен быть музыкальным. Известно сказание о норвежском короле Годмунде, который нанял музыканта, игравшего с такой страстью, что даже ножи и тарелки на столе пускались в пляс. Двор конунга или ярла не мог считаться достойным, если при нем не было поэтов, музыкантов и танцоров. «Сага об оркнейцах» (XIII век) повествует о ярле Рёгнвальде Могучем и Мудром, который играл важную роль в политике и был дружен с королем Норвегии, и среди самых достойных своих талантов этот ярл числил умение играть на арфе.
Пожалуй, ни у одного народа Европы не было таких буйных и шумных праздников, как у викингов. Пиры могли затягиваться надолго (например, датский король Свен Эстридссон однажды пировал на протяжении восьми дней) и никогда не обходились без выпивки. Приемлемым и уместным на таких праздниках считалось пить безо всяких ограничений, но при этом пирующие нередко состязались между собой (обычно в остроумии и сообразительности), стараясь продемонстрировать стойкость к опьянению. Задача осложнялась тем, что отказаться от предложенного рога с пивом или медом считалось грубым оскорблением хозяину: подобное прощали только старикам и больным[22].
Пиры и законы гостеприимства были важны, не в последнюю очередь потому, что почти шесть месяцев в году викингам приходилось пережидать морозную, снежную зиму на суше или свирепые бури на море. Суровая природа и непростые условия жизни сформировали чрезвычайно практичный и независимый народ. Викинги ценили отвагу и презирали слабость. Среди шведов, которые ходили в походы на восток, был принят обычай, по которому отец опускал меч в колыбель новорожденного сына и говорил: «Я не оставлю тебе наследства. У тебя не будет ничего, кроме того, что ты сможешь добыть этим мечом». Такого подхода, подразумевавшего, что жизнь, славу и богатство необходимо завоевывать, скандинавы придерживались на протяжении всей эпохи викингов. В ответ на вопрос, какую веру он исповедует, один викинг X века заявил: «Я верю в свою силу».
У викингов были боги, но слова, обозначающего религию, не было[23]. Не было ни «официального» культа, ни общеобязательных догм, ни централизованной церкви. Имелся лишь некий свод верований с многочисленными местными вариациями[24]. Вселенную викинги представляли как систему концентрических кругов – девяти миров, в большинстве своем невидимых и сгруппированных в три кольца.
Внешнее кольцо, Утгард, населяли великаны и чудовища, кружащие вокруг мира людей, словно волки в ночи, – и только бдительный присмотр богов сдерживал их натиск.
В среднем кольце, которое называлось Мидгард (в буквальном переводе – «срединный двор»), обитали люди и боги. При этом люди делили землю с карликами и темными эльфами[25], которые умели творить различные волшебные предметы, но ревностно охраняли свои сокровища. Радужный мост Биврёст, на который не могла ступить нога человека, соединял землю с обителями двух божественных племен – асов и ванов. В Асгарде, мире асов, стоял Чертог Павших – Вальгалла, где герои, погибшие в сражениях, пировали в ожидании последней великой битвы. Оказаться в их числе считалось наивысшей честью для воина. Храбрецов, павших в бою, забирали валькирии – щитоносицы Одина: до конца света они должны были успеть заполнить Вальгаллу отборными воинами.
В центре системы миров, во внутреннем круге, помещался Нифльхейм – мир мертвых. Здесь, в вечных сумерках, под надзором богини Хель обитали души умерших – мужчин, женщин и детей. Это мрачное место было не адом для грешников, а скорее, участью, уготованной почти всем – за исключением храбрецов, попадавших в Асгард, и преступников-изгоев (повинных в убийстве, прелюбодеянии или нарушении клятв), которые после смерти становились злыми духами, заточенными в собственных могильных курганах[26].
Все эти миры соединял между собой исполинский ясень – Мировое древо под названием Иггдрасиль. У корней его сидели норны – три великанши (имена которых означают «судьба», «становление» и «долг»), прядущие нити судьбы всех живых существ: и богов, и людей, и великанов. Они же охраняли Мировое древо от Нидхёгга – огромного дракона, кормившегося трупами злодеев и подгрызавшего корни Иггдрасиля.
Из тринадцати главных богов Асгарда особым почетом пользовались Один и Тор. Знатные воины и вожди, особенно в Дании и на юге Швеции, поклонялись Одину[27], а крестьяне чаще обращались за покровительством к Тору. Один-Всеотец был богом поэзии, безумия, битв и магии; он мог наделить человека отвагой, а мог лишить его разума. Принеся себя в жертву самому себе и провисев девять дней на Мировом древе, он постиг тайны рун и обрел дар пророчества. Он стремился к мудрости сильнее всех прочих богов. За глоток чудесной воды из источника мудрости он отдал один глаз, а два его ручных ворона, Хугин и Мунин[28], каждый день облетали всю землю и рассказывали Одину обо всем, что узнали. В битве Один был поистине грозным воителем: его волшебное копье Гунгнир всегда поражало цель, а его восьминогий конь Слейпнир мог скакать не только по земле, но и по воде, и по воздуху. Впрочем, своих врагов Один побеждал скорее мудростью, чем силой[29].
Тор, напротив, больше полагался на грубую силу, чем на смекалку. Этот могучий рыжебородый бог с пылающими глазами владел волшебным молотом под названием Мьёльнир, способным сравнять горы с землей и возвратить умершего к жизни. Тор защищал человечество, постоянно сражаясь с инеистыми великанами, которые стремились захватить Мидгард. Он разъезжал по небу на колеснице, запряженной двумя чудесными козлами, а по следу его колесницы катилась гроза. Когда люди видели вспышки молний над горами, говорили, что это Тор бьется с великанами.
Почетом он пользовался всегда, особенно среди мореплавателей, дерзавших выйти в открытое море, но особую популярность приобрел уже под конец эпохи викингов – возможно, потому, что его считали самым надежным защитником от наступавшего христианства.
Будущее виделось викингам далеко не в радужном свете. И неудивительно: затяжной, морозной и темной северной зимой нетрудно представить себе, что тепло уже не вернется. Рано или поздно великаны и чудовища прорвутся в Мидгард. И даже боги не бессмертны: однажды настанет день последней битвы, Рагнарёк, когда погибнут и божества, и норны, и герои, и даже Мировое древо, Иггдрасиль, рухнет, охваченное огнем. Но прежде, чем это случится, темный дракон Нидхёгг, пирующий трупами, поднимется над землей, и настанет долгая зима, которая продлится три года. Брат пойдет войной на брата, и мир погрузится в хаос. Чудовищные волки, которые испокон веков гонятся за солнцем и луной, догонят и проглотят их. Стены Асгарда падут под натиском великанов – порождений льда и пламени, а из царства Хель вырвутся мертвецы, против которых не устоит даже воинство богов и героев. Однако проблеск надежды оставался: двое сыновей Одина и двое сыновей Тора переживут этот «век бурь и секир» и сотворят новую землю.
Спасения от грядущей катастрофы не предвиделось, но это не мешало викингам взывать к своим богам о помощи – особенно на море: ведь жизнь викингов во многом зависела от водной стихии. Когда леса оскудевали дичью, на помощь приходило море и его дары – тюленье, китовое и моржовое мясо. Путешествовать по живописным фьордам Норвегии, вдоль побережья Швеции и между островами Дании можно было только морем. Водные пути были нитями, сшивавшими мир скандинавов воедино, и в результате викинги воспринимали свою жизнь во многом через призму океана. Горный хребет, пересекающий Скандинавский полуостров, они называли Хьёлен, что значит «киль», – как будто сама Скандинавия представлялась им перевернутым кораблем. Младенцев качали в колыбелях-лодочках, дети забавлялись игрушечными корабликами, а взрослые строили дома, похожие на корабли (иногда используя как строительный материал части рангоута и корабельных корпусов). Женщины носили пряжки и броши той же формы, всадники украшали стремена драконьими головами – такими же, какие красовались на носу драккаров. Даже после смерти скандинавы не расставались со своими кораблями. В захоронения знатных мужчин и женщин помещали большие, полностью оснащенные модели кораблей, груженные оружием, драгоценностями, животными и рабами, добровольно или насильно принесенными в жертву[30]. Не столь высокородных воинов хоронили в простых лодках, достаточно надежных, чтобы унести умершего в вечность, а над могилами бедняков возводили каменную насыпь в форме корабля.
Итак, море играло в жизни викингов важную роль, и потому они были неплохо осведомлены о землях к югу от Скандинавского полуострова. Скандинавия была богата природными ресурсами, в том числе мехами, отборным янтарем и железом, так что норманнам было чем торговать со своими южными соседями. К IX столетию эти торговые связи поддерживались уже несколько веков.
Само слово «Скандинавия» придумал римский географ Плиний Старший в I веке н. э. По ошибке приняв южную оконечность Швеции за остров, Плиний дал ему имя «Скания» – по названию обитавшего там племени[31]. Его современник Тацит, писавший в конце того же столетия, называет тамошних жителей свионами (откуда и прошло слово «шведы») и сообщает, что, «помимо воинов и оружия, они сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа»[32].
Эти «примечательные суда» поначалу возили торговцев, а не грабителей, и так продолжалось по меньшей мере несколько веков. Скандинавские товары, особенно породистые лошади и мех чернобурки, высоко ценились на рынках Древнего Рима. Было верно и обратное: в ранних скандинавских захоронениях иногда находят римские товары – большей частью оружие, стекло и драгоценности, привезенные в Скандинавию германскими торговцами с континента. Теми же путями на Север пришла письменность: скандинавы познакомились с латинским и греческим алфавитами, видоизменили буквы так, чтобы стало удобнее вырезать их на твердых материалах, и создали первый рунический алфавит[33].
Когда прямые контакты со скандинавами участились, римляне оценили и стали уважать доблесть северных воинов. В VI веке византийский историк Иордан описывал скандинавов как свирепых и необычайно рослых, объясняя это отчасти суровым климатом их земель, где, по его словам, зимой царит непрерывная тьма, а летом – непрерывный свет[34]. Из-за этого обитателям Скандинавии приходилось питаться дичью и птичьими яйцами: выращивать пшеницу в таких условиях было невозможно. По словам Иордана, то была земля вечной мерзлоты, и населяли ее многочисленные кочевые племена, не ведающие твердой руки единовластного правителя. Иордан перечисляет более тридцати различных «народов», обитавших на территориях современных Норвегии и Швеции, и рассказывает о том, как один из них, а именно готы, вторгся в Римскую империю.
Это первое в истории нашествие «викингов» было сухопутным и растянулось на несколько веков. Готы мигрировали из Южной Швеции на побережье Черного моря и по пути прошли через римские территории. В 378 году они одержали крупную победу на Балканах, в битве при Адрианополе, в которой погиб римский император Валент, а за последующие полтора века покорили Италию, Южную Францию и большую часть Испании. Историк Прокопий, оставивший хронику отвоевания этих земель византийской армией, отзывался о северных племенах с благоговейным ужасом, утверждая, что они превосходят всех своих соседей.
За переселением готов последовали новые волны миграции, Англы, юты и саксы – племена из Дании и Северной Германии – вторглись в Британию и ко временам Прокопия уже оттеснили коренных жителей на земли Уэльса. Впрочем, в этот период, который историки называют эпохой Великого переселения народов, миграция была в основном сухопутной, и население Скандинавии, за исключением готов, не принимало в ней значительного участия. Великие нашествия викингов начались лишь под конец VIII века благодаря революции в кораблестроении.
Древнейшие скандинавские суда строились по образцу римских и кельтских и оснащались уключинными веслами[35]. Как и все плавательные средства того времени, они были медлительными и довольно неуклюжими, часто опрокидывались при сильном волнении на море и, в целом, годились только для коротких переходов вдоль побережья. Но в VIII веке викинги изобрели киль. Это на первый взгляд простое дополнение к конструкции судна стало одним из величайших прорывов в развитии мореплавания. Оно не только сделало корабль устойчивым и пригодным для плавания в открытом море, но и обеспечило опору для мачты. Появилась возможность оснастить судно большим – площадью до 7,5 кв. м – парусом как основным источником движущей силы.
Результаты не заставили себя долго ждать – и поражали воображение. Пока жители континентальной Европы жались к своим побережьям, корабли викингов, груженные лесом, мехами и съестными товарами, уже бороздили Атлантику, покрывая за одно плавание до 6,5 тысячи километров.
Чтобы облегчить работу гребцов в этих долгих переходах, викинги использовали особое весло – так называемый стир, что значит «гребная доска». Поскольку большинство моряков были правшами, стир помещали с правого борта, неподалеку от кормы, чтобы сделать судно более управляемым. От названия этого весла происходит английский морской термин
Появились различные типы судов – грузовые, паромные, рыболовные, – но особой прочностью, поворотливостью и быстроходностью отличались так называемые длинные корабли, или драккары, предназначенные в основном для военных действий. Строить их можно было из местных материалов, и для этого не требовались специально обученные работники, без которых не обходились при постройке судов средиземноморского типа[36]. Корабли викингов легко скользили по волнам, а южные суда, состоявшие из нескольких палуб и скреплявшиеся многочисленными заклепками, скобами и распорками, были не только дорогостоящими, но и неуклюжими. Викинги же строили свои драккары с обшивкой внакрой, укладывая слоями доски из свежесрубленного дуба – свежая древесина, в отличие от выдержанной, обеспечивала корпусу большую гибкость[37].
Трюма на драккарах обычно не имелось, исключая случаи, когда требовалось закрытое вместилище для груза. Поэтому долгий переход через Атлантику был суровым испытанием для моряков. В неспокойную погоду волны нередко перехлестывали через борт, а единственной защитой от дождя служила палатка на палубе. Но недостаток удобств с лихвой восполняла смертоносная простота. Легкость конструкции и сравнительно невысокая осадка позволяли причаливать практически в любом месте, тогда как судам другого типа требовались глубоководные порты[38]. По этой же причине «длинные корабли» могли подниматься по рекам, а некоторые из них были настолько легкими, что моряки при необходимости перетаскивали их от реки к реке[39].
В скандинавской поэзии корабли викингов именуются «конями волн», но, сказать по правде, они больше походили на волков, рыщущих в поисках поживы. Немудрено, что злосчастные жертвы набегов прозывали норманнов «морскими волками», сравнивая их с хищниками, что кружат по ночам вокруг людского жилья. На борту драккара помещалось до сотни воинов, но для того, чтобы управляться с ним на море, хватало и пятнадцати. Боевые суда викингов были достаточно поворотливыми, чтобы обходить сооружения береговой обороны, достаточно вместительными, чтобы принять на борт добычу, награбленную за несколько недель, достаточно прочными, чтобы преодолевать бурные просторы Атлантики, и достаточно легкими, чтобы команда могла волоком перетащить корабль между реками. Но самым впечатляющим их достоинством была быстроходность. Средняя скорость драккара составляла около четырех узлов, а при попутном ветре достигала восьми, а то и десяти. Благодаря этому викинги почти неизменно застигали противника врасплох. Скандинавский флот мог пройти полторы тысячи километров и достичь устья Сены за три недели, покрывая более 65 км в день[40]. На веслах драккар шел почти так же быстро, как и под парусами. Однажды корабли викингов поднялись по Сене на 240 км – против течения и отбив по пути две атаки франков – и дошли до Парижа всего за три дня. Средневековые армии их противников проходили в день всего 20–25 км, да и то лишь тогда, когда двигались по хорошим римским дорогам. Даже элитная кавалерия не покрывала за день больше 32 км.
Именно быстротой передвижения – которой викинги превосходили врагов в пять раз – и объяснялась смертоносность их набегов. Кроме того, их легкие суда, способные проходить под мостами и по неглубоким рекам, несущие на носу свирепые головы драконов и увешанные по бортам ярко раскрашенными щитами, сверкавшими, как чешуя, наводили ужас одним своим видом. За одну молниеносную атаку викинги успевали нанести удар по нескольким поселениям и скрыться еще до того, как противник соберется с силами и выведет войско на битву. Оспаривать их господство на море не посмел бы никто. В большинстве крупных морских сражений, разыгравшихся в Северной Атлантике с конца VIII до начала XII века, викинги воевали не с жителями континентальной Европы, а между собой.
К началу IX столетия все элементы эпохи викингов были уже налицо. Скандинавы добились неоспоримого превосходства на море и изучили главные торговые пути. Мир средневековой Европы, еще не оценивший масштабов опасности, лежал перед ними как на ладони. Оставалось лишь выбрать подходящую цель.
Глава 2. Слезы Карла Великого
Легенда гласит, что однажды, в конце VIII века, Карл Великий посетил один из городов на побережье Франции и за завтраком увидел из окна, что к берегу приближаются корабли викингов. Придворные Карла приняли их за купеческие, но император воскликнул, что эти суда несут на себе «злейших неприятелей». Франки ринулись на берег, обнажив мечи, однако викинги не приняли бой и мгновенно скрылись из виду – словно растаяли в воздухе. Разочарованные придворные вернулись во дворец, и взорам их предстало удивительное зрелище: Карл Великий, император Запада и воссоздатель мирового порядка, стоял у окна и рыдал, обливаясь слезами. Никто не посмел потревожить его вопросом, но некоторое время спустя он сам объяснил причину своего расстройства:
Это, разумеется, всего лишь легенда, но Карл Великий не нуждался в пророческом даре, чтобы предвидеть опасность, исходившую от викингов. Более того, он не один год готовился к обороне от норманнов – и, по иронии судьбы, сам же и привлек внимание викингов к своей империи.
Торговые связи между франками и скандинавами возникли еще за столетие до Карла Великого, а возможно, и раньше. Меха, янтарь, гагачий пух и точильные камни из Скандинавии высоко ценились на франкских рынках. Датские купцы часто посещали крупные торговые центры на территории будущей империи Карла – Дорестад на Рейне и Квентовик близ Булони[42]. Однако при Карле Великом положение дел изменилось. Прежде франки владели могущественным и устойчивым королевством на территории, охватывавшей западную часть современной Германии и восточную часть Франции. Но Карл, ставший королем франков в 768 году, немедленно принялся расширять свои владения во все стороны. К 800 году он уже захватил часть Пиренеев, Баварию и почти всю Северную Италию, сплотив завоеванные земли в новое государство – такое огромное, какого мир не знал со времен римских цезарей. На Рождество того же года состоялась искусно срежиссированная самим Карлом церемония: папа Лев III, якобы по собственной инициативе, возложил ему на голову императорскую корону и провозгласил Карла новым императором Западной Римской империи – первым за три с лишним века, на протяжении которых этот титул оставался вакантным[43].
Карл начал чеканить монеты по образцу римских и возводить императорские дворцы. Одно время он даже подумывал жениться на византийской императрице и вернуть северной части Средиземного моря статус «римского озера». Под эгидой всемогущего императора Запада занималась заря нового Франкского мира,
Обзаведясь императорским титулом, Карл, несомненно, потешил свое тщеславие, но вместе с тем и встревожил всех соседей новоявленной империи. Стремление франков к экспансии и очевидные стратегические таланты Карла Великого представлялись опасным сочетанием. «Имей франка другом, но не соседом», – гласила византийская поговорка VIII века.
И к 804 году даны уже охотно согласились бы с византийцами, даже если прежде смотрели на вещи иначе. В том году Карл Великий наконец сломил сопротивление саксов на северо-западе Германии, завершив войну, которая длилась более трех десятилетий. Франки и даны оказались теперь соседями, и у скандинавов возникли все основания полагать, что они станут следующим номером программы.
Непосредственный повод для беспокойства Карл подал своим решением построить флот, которого явно недоставало его могущественной, но всецело сухопутной державе. На словах он ставил целью перекрыть датским морским разбойникам доступ к Эльбе – реке, защищавшей северо-восточную границу империи. И прежде он уже пытался решить эту проблему, построив два укрепленных моста, по которым можно было легко перебросить войско. Таким же образом он поступил и с другими крупными реками в своих владениях. Плавучий мост из понтонов, оснащенных якорями и связанных между собой веревками, был наведен через Дунай – великую восточную реку, по которой пролегал путь в самое сердце империи, а между Рейном и Дунаем начали прокладывать канал, чтобы можно было быстрее переправлять войска к той границе, которая окажется под угрозой[44].
Когда император объявил о строительстве североморского флота, даны не без оснований заподозрили, что Карл Великий избрал своей очередной мишенью датский порт Хедебю, располагавшийся в глубине фьорда Шлей, у самой границы с империей франков. Этот важный перевалочный пункт на торговых путях викингов успешно соперничал даже с самыми крупными франкскими рынками. Даны открыли в Хедебю пропускные пункты для взимания денежных сборов, построили монетный двор (первый в Скандинавии) и вели бодрую торговлю, подрывая благосостояние имперских торговых центров. Своим процветанием Хедебю был обязан военному вождю викингов по имени Гудфред. Хронисты франков называли его «королем», но на самом деле он был лишь одним из правителей, властвовавших в Дании. Многие даны признавали его господство, однако у Гудфреда имелись соперники, в том числе и на полуострове Ютландия, ныне составляющем основную часть государства Дания[45].
Гудфред (как истинный викинг) приумножил население Хедебю за счет ремесленников и купцов, которых вывез из захваченного и разграбленного Рёрика, города франков. Чтобы защитить свой город-порт от Карла Великого, он начал строительство Даневирке – огромного земляного вала с деревянными частоколом, – который впоследствии, уже при других правителях, протянулся через весь Ютландский полуостров, от Северного моря до Балтийского.
Укрывшись за этими укреплениями, Гудфред почувствовал себя в безопасности и принялся испытывать терпение своего могущественного соседа. Он разорил несколько франкских городов и принудил одно из племен, присягнувших на верность Карлу, перейти на сторону данов. Франки приняли ответные меры, отправив на север небольшое войско, и Даневирке прошел первое испытание на прочность. Даны стойко сопротивлялись, так что Карл, занятый подавлением мятежей в пределах своей империи, счел за благо заключить мир.
По условиям договора постоянной границей между империей и землями данов становилась река Айдер. В знак доброй воли Гудфред отправил заложников в Аахен, столицу Карла Великого[46], – однако на деле он и не думал выполнять договор. В начале следующего года, как только Карл увел свое войско в очередной поход, Гудфред с двумястами драккаров устремился на Фрисландию (область на побережье современных Нидерландов). Домой он вернулся с выкупом в сто фунтов серебра – не считая всего, что успел награбить, прежде чем местные жители от него откупились, – и в довершение всего заявил, что претендует на северную часть Фрисландии.
Несмотря на огромный флот, участвовавший в этом нашествии, особого ущерба империи Гудфред не нанес, да и Карл был не настолько наивен, чтобы верить в незыблемость каких бы то ни было границ. Он понимал, что договор рано или поздно будет нарушен. Но последняя выходка Гудфреда возмутила его до глубины души: «король данов» посмел посягнуть на часть его империи! Как ответить на эту дерзость, было не вполне ясно. Те немногочисленные корабли, которыми он располагал, были решительно непригодны для боевых действий, так что морская кампания исключалась, да и сухопутная была сопряжена с большими рисками. Карлу было уже под шестьдесят, он только что положил конец изнурительной тридцатилетней войне с саксами и не горел желанием ввязаться еще в один затяжной военный конфликт.
Так или иначе, задачей первостепенной важности было связать Гудфреду руки. Своего флота у франков не имелось… значит, нужно было использовать корабли самих викингов! Вот уже десять с лишним лет независимые отряды данов грабили города на побережье империи, но оказалось, что многие из них не возражают послужить Карлу за золото и взять под защиту те же берега, на которых прежде бесчинствовали. Обеспечив таким образом безопасность с моря, Карл начал собирать войско для похода на Даневирке.
Но поход даже не начался. Летом того же года, когда Карл уже почти готов был выступить против данов, Гудфред пал от руки убийцы, личность которого так и осталась неизвестной. Впоследствии некоторые утверждали, что его зарезал собственный сын, возмущенный тем, что Гудфред взял новую жену, другие – что убийцей стал один из его дружинников. Как бы то ни было, опасность миновала – но Карл, по-видимому, остался недоволен, что лишился возможности отомстить. По легенде, приведенной у Ноткера, он восклицал: «О, горе! <…> мне не удалось видеть, как мой христианский народ отделал бы эти собачьи головы»[47]. И действительно, такого случая Карлу Великому уже не выпало: четыре года спустя он умер, и на престол взошел его сын Людовик.
Лишившись крепкой руки у кормила власти, империя Карла начала распадаться. Правда, поначалу это не бросалось в глаза. Людовик казался вторым Карлом Великим, только более юным и цивилизованным. Он окружил себя утонченными вельможами и оказывал поддержку людям искусства, за что придворные прозвали его «Изящным». Даже на поле битвы он как будто не уступал своему знаменитому предшественнику. Еще в правление отца Людовику доверили оборону юго-западных границ, и он проявил себя как истинный воитель, разорив Барселону, находившуюся под властью мусульман, и утвердив владычество франков над жителями Памплоны и басками Южных Пиренеев. Со всеми, кто угрожал его авторитету (включая родственников, которые могли бы претендовать на трон), он расправлялся, не зная жалости. Сразу же после коронации он разослал по монастырям своих незамужних сестер, чтобы избежать потенциальной опасности в лице тех, кто мог бы взять их в жены.
Итак, правление Людовика начиналось многообещающе, но в 817 году дело приняло неожиданный оборот: Людовик едва не погиб из-за несчастного случая. Галерея, соединявшая Аахенский собор с дворцом, рухнула под ногами императора, когда он возвращался с церковной службы. Многие придворные погибли или остались калеками. Людовик тоже пострадал – не только физически, но и душевно, – и в страхе перед скорой кончиной решил назвать имена своих преемников. Старший сын Людовика, Лотарь, был провозглашен его соправителем и главным наследником, а остальным двум сыновьям выделялись отдельные владения.
Вскоре Людовик выздоровел, но слухи о предполагаемом разделе империи дошли до его племянника Бернарда, короля Италии. Возмущенный отсутствием доли в наследстве и фактическим понижением до статуса вассала, Бернард поднял мятеж. Но Людовик немедленно выступил с войском навстречу бунтовщикам, и Бернард, не готовый оказать сопротивление, сдался без боя. Отправившись на встречу с дядей, он надеялся вымолить прощение и, если повезет, сохранить за собой Италию, однако Людовик был не в настроении прощать. Бернарда привезли в Аахен, где он предстал перед судом за государственную измену – в назидание всем прочим членам семьи, которым пришло бы в голову бунтовать. Суд признал Бернарда виновным, лишил его всех владений и приговорил к смерти. В знак милосердия Людовик заменил смертную казнь ослеплением, но бывшего короля Италии это не спасло. Солдаты, приводившие приговор в исполнение, орудовали раскаленными прутьями так жестоко, что Бернард не выдержал мучений и скончался два дня спустя.
После смерти племянника Людовик переменился и больше уже не был прежним. Будучи от природы глубоко религиозным, он терзался чувством вины, которое подталкивало его ко все более эффектным демонстрациям набожности. Он стал производить в советники священников и монахов и основал столько монастырей и церквей, что вскоре приобрел то прозвище, под которым и вошел в историю, – Людовик Благочестивый. Однако и это не избавило его от мук совести, и тогда император пошел на беспрецедентный шаг: он публично исповедался и покаялся в своих грехах в присутствии римского папы, князей церкви и высшей имперской знати. Каким бы благородным ни казался этот акт смирения, на деле он серьезно подорвал авторитет Людовика в глазах подданных.
Империя истекала кровью. Со всех сторон ее окружали враждебные народы, и любая хорошо организованная вылазка противника имела все шансы остаться безнаказанной: вовремя отступив, враги могли без труда затеряться в лесах или уйти в море, прежде чем имперская армия доберется до места битвы. От императора ожидалось, что по меньшей мере раз в год он будет проводить какую-нибудь крупную военную кампанию, в противном случае его сочли бы слабым и недостойным своего титула. Если он не мог показать миру бронированный кулак, по всей стране вспыхивали бунты. А бунты, в свою очередь, необходимо было подавлять с предельной жестокостью. Врагов, захваченных в плен, обычно ослепляли, увечили, пытали или казнили через повешение. В свое время Карл Великий обезглавил 4500 знатных саксов, поднявших против него восстание, и переселил в другие области население мятежных земель, чтобы подавить дальнейшие бунты в зародыше.
Все это воспринималось как необходимые меры по восстановлению закона и порядка. И когда Людовик смиренно склонился перед папой и зачитал список своих грехов, не умолчав даже о самых незначительных проступках, это лишило его достоинства в глазах не только врагов, но и подданных. Он, попросту говоря, поступил не по-императорски. Карл Великий хотел купаться в крови своих врагов; его сын же, как оказалось, не хотел ничего, кроме как удалиться в монастырь.
Викинги, северные соседи империи, были в курсе происходящего. Оборонительные меры, принятые Карлом Великим, – в особенности укрепленные мосты и хорошо обученная армия – все еще удерживали их от масштабного наступления, но уже появились пугающие признаки того, что ситуация скоро изменится. Одному франкскому епископу, путешествовавшему по Фрисландии, оказали помощь «некие норманны», которые хорошо знали маршруты вверх по рекам, впадавшим в море. Таким образом, викинги были осведомлены и о морских путях, и о расположении гаваней, тогда как империя не располагала флотом для защиты от потенциальных нападений с моря. Однако франки, судя по всему, не замечали опасности. Под властью императоров их держава процветала и достигла такого благополучия, о каком многие предыдущие поколения не могли и мечтать. Архиепископ Санса в Северной Франции настолько уверовал в способность имперских войск защитить город от любого врага, что приказал разобрать городские стены и пустить камни на перестройку соборной церкви. Города на побережье тоже не имели оборонительных укреплений. Вдоль Сены – от Парижа до самого устья реки – шла оживленная торговля вином, а побережье Фрисландии пестрело портовыми городками. У франков был доступ к приискам, где добывали серебро высокого качества, служившее для чеканки монет (в Скандинавии залежи этого металла почти не встречались). Бартер постепенно уступал место товарно-денежному обмену, и запасы драгоценных металлов на имперских рынках неуклонно росли.
Таким образом, у викингов имелись и возможности, и мотивы для масштабного вторжения, которому теперь мешало только одно: междоусобицы в их собственной среде. После смерти Гудфреда по всей Ютландии вспыхнули раздоры. Власть захватил воин по имени Харальд Клак, но вскоре его низложил сын Гудфреда, Хорик. Харальд обратился к Людовику Благочестивому, пообещав принять христианство, если император поможет ему вернуть престол. Людовик согласился, и вскоре Харальд с четырьмя сотнями своих сторонников принял крещение в ходе торжественной церемонии, прошедшей в королевском двореце Ингельгейма (близ Майнца). Крестным отцом Харальда стал сам Людовик.
Для императора это был час триумфа. По военной части Людовик далеко уступал своему отцу, а здесь ему представилась возможность нейтрализовать угрозу со стороны данов без помощи оружия. Если бы Харальда удалось усадить на датский престол, а затем обратить в христианство его подданных, за северную границу можно было бы больше не беспокоиться.
Первая часть плана сработала превосходно. Император выделил Харальду земли во Фрисландии и поручил защищать их от набегов викингов, пока идет подготовка к походу на север. В том же году, опираясь на поддержку франков, Харальд вернулся в Данию и заставил Хорика уступить ему престол. Затем, во исполнение своей части договора, он предложил Людовику направить в Данию миссионера, который способствовал бы обращению данов в новую веру. Император выбрал на эту роль саксонского проповедника Ансгара, который первым делом построил церковь в Хедебю[48]. Однако на этом удача от Людовика отвернулась, и его грандиозный замысел начал рушиться.
Судя по всему, христианство не вызвало у данов особого интереса – по крайней мере, принимать его как единственно верную религию они не спешили. Не вызвал у них интереса и Харальд Клак. Не прошло и года, как Хорик, убежденный язычник, добился его изгнания. Харальд вернулся во Фрисландию, рассорился с императором и посвятил остаток жизни морскому разбою, расхищая имущество своего крестного отца[49].
Что бы ни сдерживало норманнов все это время, после изгнания Харальда Клака плотина прорвалась: начались набеги на города по всему побережью Каролингской империи. Дорестад, крупнейший торговый город Северной Европы и главный центр чеканки серебряных монет, с 834 по 837 год подвергался грабежам ежегодно. Наконец, Хорик отправил посольство к Людовику, чтобы заверить его в своей непричастности к набегам на Дорестад и в том, что виновники грабежей установлены и наказаны. Последнее, скорее всего, было правдой, по крайней мере отчасти. Главари успешных набегов были потенциальными соперниками в борьбе за власть, а Хорик не хотел повторить судьбу Харальда Клака[50]. К тому же викинги и впрямь выбирали мишени для нападений самостоятельно, не нуждаясь в указаниях короля. Империя франков явственно трещала по швам. Недальновидные поступки Людовика (и в том числе глубоко ошибочное решение включить сына от второго брака в список наследников) стали причиной гражданских войн и раздела земель между его сыновьями. Людовик окончательно утратил авторитет в глазах подданных и соседей.
Ущерб, который понесла империя в результате его правления, был огромен. Затяжные междоусобицы и мятежи (на подавление которых Людовик потратил последние годы жизни) показали викингам, что держава Каролингов серьезно ослаблена, и набеги участились. Порой на побережье высаживалось несколько отрядов одновременно, сжигая деревни и захватывая добычу. В 836 году Хорик лично возглавил большое нашествие на Антверпен[51], а когда несколько его воинов погибли в бою, имел наглость потребовать виру – компенсацию за убийство. Людовик в ответ начал собирать большое войско, и викинги поспешно отступили, но не дальше Фрисландии, которую продолжали грабить и жечь. Наконец, в 840 году, император отдал приказ о строительстве флота на Северном море, но несколько месяцев спустя умер, так и не осуществив задуманного.
Сыновья Людовика, вместо того чтобы объединиться перед лицом общего врага, потратили три года на междоусобную войну за власть. Они не только не пытались бороться с викингами, но и подчас обращались к ним за помощью. Старший из братьев, Лотарь, радушно принял Харальда Клака при своем дворе и наградил его землями за грабежи, которые тот чинил во владениях его соперников. Подобная политика была на редкость неразумной: фактически сыновья Людовика сами открыли викингам ворота империи. Харальд и многие другие военные вожди, мыслившие так же, как он, продолжали разорять северное побережье франков – теперь уже совершенно безнаказанно.
Секрет их успеха был в скорости, а не в численном превосходстве. К середине IX века типичное «войско» викингов состояло от силы из сотни человек – экипажа нескольких кораблей. Оставив часть команды охранять корабли, остальные устремлялись на берег за добычей. В тот ранний период викинги еще не брали пленных: они просто убивали всех на своем пути и сжигали всё, что не могли забрать с собой.
Итак, малочисленность отрядов викинги компенсировали стремительностью атак. Они старались держаться побережий и крупных рек и, как правило, избегали сражений с хорошо обученными воинами. Вооружением они чаще всего уступали франкам, так что отряд викингов, застигнутый войсками противника вдалеке от кораблей, имел не так уж много шансов на победу. Отчасти это объясняется тем, что у викингов еще не было налажено производство доспехов (поэтому франки в своих хрониках называли их «нагими»). Чтобы разжиться шлемами и броней, викинги обирали убитых врагов – другого способа не было, потому что правители франков под страхом смерти запрещали продавать норманнам доспехи.
То же самое касалось и оружия, за исключением мечей. Стандартную форму меча викинги, по всей вероятности, заимствовали у франков, а точнее, у знаменитого кузнеца Ульфберта, жившего в VIII веке. Имя его со временем стало нарицательным для клинков этого типа. Викинги быстро научились ковать такие мечи самостоятельно, и в наши дни археологи находят клинки с клеймом «Ульфберт» по всей Скандинавии. Это прямой обоюдоострый меч со скругленным концом, выкованный из нескольких полос металла – так называемым пакетным способом, когда к более твердой сердцевине клинка приковывались с внешней стороны более мягкие слои. Благодаря такому способу изготовления клинок получался относительно легким и крепким, а если все же ломался, то хорошо поддавался перековке. Для воина меч представлял великую ценность и бережно передавался из поколения в поколение. Мечам давали собственные имена – например, «Пламя Одина» или «Кусающий за ноги».
Викинги были искушены в разведке и проявляли невероятную гибкость в стратегии. Они предвосхищали большинство военных маневров противника и быстро реагировали на перемены в политической обстановке. Еще одно огромное преимущество перед франками им давала пластичность: «братства», насчитывавшие по нескольку сотен или даже десятков бойцов, могли при необходимости объединяться в большое войско, а затем снова разделяться на группы. Поэтому нанести им тяжелое поражение или хотя бы предугадать, в каком месте сосредоточить оборону, было почти невозможно.
Кроме того, викинги были в целом прагматичнее своих противников. Они легко перемещались по пересеченной местности, использовали любые подходящие постройки (например, каменные церкви) как оборонительные сооружения и рыли ямы-ловушки на пути конных преследователей. Они нападали по ночам и – в отличие от знатных франков – не боялись запачкать руки, выкапывая траншеи и возводя земляные насыпи. И самое главное, они без труда могли выбирать направление удара, меняя стратегию на ходу и превосходно рассчитывая время для нападения. Варвары минувшей эпохи щадили христианские церкви и обходили их стороной; викинги, напротив, избирали их мишенями для атаки, нападая преимущественно в праздничные дни, когда можно было захватить больше богатых заложников. Христианские общины не могли противостоять разбою. Так, монастырь на острове Нуармутье в устье Луары подвергался грабежам с 819 по 836 год ежегодно. У монахов вошло в привычку покидать остров на весну и лето и возвращаться лишь по окончании сезона набегов. Наконец, в 836 году они решили, что так больше продолжаться не может. Забрав мощи своего святого-покровителя (и все, что осталось от казны), они покинули монастырь навсегда и отправились на восток в поисках безопасного пристанища. Следующие тридцать лет они скитались с места на место, пока, наконец, не обосновались в Бургундии, близ швейцарской границы, – настолько далеко от моря и викингов, насколько вообще было возможно. Монах из Нуармутье вложил все свое отчаяние в страстную мольбу к собратьям-христианам, заклиная их прекратить междоусобицы и заняться обороной от общего врага:
Но совету монаха никто не внял. Под конец гражданской войны империя Карла Великого распалась на три королевства, каждое – со своими слабостями, оказавшимися у всех на виду. На территории современной Франции образовалось Западно-Франкское королевство, на землях современной Германии – Восточно-Франкское, а между ними – Срединное королевство, включавшее Лотарингию, Прованс и северную часть Италии и впоследствии поглощенное соседними государствами. Отряды викингов становились все крупнее и действовали все более дерзко. Теперь норманны отправлялись в набеги уже не с двумя-тремя кораблями, как раньше: для одного похода объединялись по десять-двенадцать кораблей. Более того, они начали вырабатывать новую тактику. В 845 году они вернулись на остров Нуармутье, но на сей раз не за поживой: возведя на острове оборонительные сооружения, викинги превратили его в зимнюю крепость. До сих пор набеги обычно устраивали в теплое время года, чтобы вернуться домой до первого снега. Но теперь все изменилось: викинги больше не желали тратить время на морские переходы и намеревались начать разбойничать более последовательно и систематично. Обзаведясь перевалочным пунктом, они могли теперь подниматься выше по рекам, проникая в глубь континента и захватывая все новые селения и даже крупные города. Разграбив Руан, Нант и Гамбург, викинги принялись за побережье Бургундии. На следующий год они нанесли удары по Утрехту и Антверпену, а затем прошли вверх по Рейну до Неймегена. Но все эти набеги бледнели перед нашествием, организованным в 845 году по приказу датского короля. Хорик не забыл поддержку, которую франки оказали его сопернику, Харальду Клаку. И час его мщения настал.
Глава 3. Рагнар Кожаные Штаны
Разбитая голова не строит козней.
Рагнар Кожаные Штаны (Рагнар Лодброк) был определенно самой колоритной личностью при дворе Хорика. Свое прозвище он получил за жесткие кожаные штаны, которые надевал на битву, будучи уверен, что они волшебным образом оберегают от смерти и ран. По одной из легенд, Рагнар изготовил их сам, чтобы спасти свою возлюбленную от державшего ее в плену дракона. Взяв обычные кожаные штаны, он проварил их в смоле и обвалял в песке. Это необычное одеяние защитило его от ядовитых драконьих зубов, и Рагнар отвоевал себе невесту.
Происхождение Рагнара неизвестно[52]. Он стал героем стольких саг, что его подлинные достижения затерялись среди легендарных. Пробелы в его биографии заполнялись преданиями, в большинстве своем очаровательными и, как правило, фантастическими. Согласно этим преданиям, его вторая жена, Аслауг, была столь прекрасна, что пекари сжигали хлеб в печах, засмотревшись на ее красоту, и не уступала Рагнару хитроумием. Все еще оплакивая свою безвременно умершую первую жену, Рагнар согласился взять Аслауг в жены только при условии, что она придет к нему «ни одетой, ни голой, ни голодной, ни сытой, ни со спутниками, ни в одиночку». И Аслауг покорила его сердце: она явилась к Рагнару обнаженной, но распустив свои длинные волосы и закутавшись в них, словно в плащ. По дороге она кусала луковицу, а по пятам за ней бежала собака.
Подобные легенды, без сомнения, льстили Рагнару. Он называл себя прямым потомком самого Одина, намекая тем самым, что годится в правители (на происхождение от Одина претендовал и Хорик). Однако в мире викингов залогом королевской власти была скорее боевая доблесть, чем родословная, так что в 845 году Рагнар повел войско викингов на Париж.
Рагнар был не простым разбойником. Он стал первым из «морских королей»: так называли викингов, которые награбили столько добра и завоевали такую славу в набегах, что поднялись в глазах соплеменников на одну ступень с королями. Степень уважения к военным вождям определялась численностью их войска. Во времена, когда войском называли отряд из нескольких сотен человек, Рагнар командовал пятью тысячами воинов и флотом, насчитывавшим 120 драккаров.
Отплыв на юг от берегов Дании, «морские волки» достигли устья Сены всего за неделю. Направившись дальше, вверх по реке, они разграбили Руан и Кароливенну – городок примерно в 15 км от богатого аббатства Сен-Дени. Пострадали и многие деревни по берегам Сены. Услышав о нашествии норманнов, многие местные жители обратились в бегство. Монахи Сен-Дени тоже бежали, захватив с собой ценности и святые реликвии. Но король западных франков Карл II Лысый[53] попытался остановить поток беженцев, приказав всем возвращаться по своим домам и обителям. Собрав войско, чтобы дать викингам отпор, он начал осторожно продвигаться навстречу Рагнару.
Рагнар поставил франкского короля перед непростым выбором. Было общеизвестно, что викинги предпочитают тактику молниеносных ударов и отступлений, а в настоящую битву вступают только тогда, когда уверены в своем численном превосходстве. Если бы Карл подошел по одному из берегов реки, Рагнар и его люди высадились бы на другом берегу, чтобы избежать сражения. Но Карл хотел покончить с викингами одним ударом, а потому разделил свое войско на две части и повел его по обоим берегам Сены одновременно.
К несчастью для франков, их армия была уже не той, что в славные дни Карла Великого. Дисциплина и боевой дух упали, воины то и дело поддавались панике, игнорируя приказы, или попросту отказывались сражаться. Рагнар обрушил всю свою мощь на меньшую часть франкского войска, а Карлу оставалось лишь бессильно наблюдать за гибелью своих солдат с другого берега. Но худшее было еще впереди. Сто одиннадцать франков, захваченных в плен, перевезли на остров посреди Сены и повесили на виду у Карла, принеся в жертву Одину.
Эта показательная казнь была в равной мере и религиозным обрядом, и средством психологического давления. Современному человеку викинги могут показаться настоящими чудовищами, но жестокость их имела пределы. Например, они обычно не трогали урожай на полях, а в Аквитании, которая регулярно подвергалась грабежам, неизменно щадили виноградники. Они понимали, что куда более выгодно взять с местных жителей выкуп. Что до казни пленных, то Карл Великий в свое время обошелся с саксами куда хуже, обезглавив 4500 человек, чтобы подавить саксонское восстание.
Рагнар добился своего: франки были деморализованы и обратились в бегство. Собрав жалкие остатки своей армии, Карл отступил и укрылся в аббатстве Сен-Дени, которое поклялся защитить любой ценой. Оставлять в тылу вражескую армию в других обстоятельствах было бы опасно, но Рагнар трезво оценил боеспособность Карла и не увидел причин отвлекаться на столь слабого противника. Перед ним лежал Париж, оставшийся почти беззащитным.
Во многих отношениях средневековый Париж представлял идеальную мишень для викингов. Он был не только богат, но и относительно компактен: большая часть его умещалась на острове Сите посреди Сены. И все же Рагнара здесь ожидало разочарование. Как и многие другие викинги, он выбирал для атак праздничные дни, когда в церквах собиралось много народу: такая стратегия упрощала грабителям задачу. Но на сей раз слухи о нашествии норманнов далеко опередили их самих, и парижане в большинстве своем бежали. Ворвавшись в город, викинги рассеялись по улицам в поисках добычи, но, как оказалось, цель не стоила затраченных сил.
Аббатство Сен-Жермен почти не пострадало: монахи заблаговременно покинули его, забрав с собой все самое ценное. Вернувшись уже после нашествия, через шесть недель, они обнаружили, что викинги сожгли лишь несколько наружных построек и нанесли незначительный ущерб часовне. Единственной серьезной потерей стал винный погреб, который налетчикам удалось вскрыть и опустошить.
Сам город обернулся для викингов таким же разочарованием, как и аббатство. Перепуганные горожане разбежались по окрестным деревням, прихватив все, что могло представлять ценность для грабителей. Можно было бы разослать по округе поисковые отряды, но возникала опасность, что Карл со своими войсками переловит их по одному.
Более того, пока Рагнар оставался в Париже, ситуация для него ухудшалась с каждым часом. Все это время король франков собирал подкрепление, и теперь за ним стояла внушительная армия, способная отрезать викингам отходные пути. Вдобавок, в войсках Рагнара вспыхнула дизентерия, грозившая потерей боеспособности. Укрывшись в покинутом монахами аббатстве Сен-Жермен, Рагнар отправил Карлу послание, в котором намекнул, что оставит его земли в покое, если получит достаточно солидный выкуп.
Король франков был не в том положении, чтобы торговаться. Несмотря на пополнение в армии, он не был уверен ни в выучке солдат, ни в преданности командиров. К тому же ему хватало проблем и без викингов: мятежные вассалы, амбициозные родичи и бесконечные бунты, сотрясавшие королевство, не давали расслабиться ни на миг. Итак, посланники с обеих сторон встретились в аббатстве Сен-Дени, и Карл предложил невиданно щедрые условия. Он не только отпускал викингов восвояси со всей награбленной добычей, но и предлагал огромные отступные: около шести тысяч фунтов золотом и серебром.
Это был первый документированный случай того, что в Англии позднее стали называть «данегельд», то есть «датские деньги», – попытки (все менее и менее эффективные) откупаться от викингов, вошедшие в обыкновение у европейских монархов, которые не могли дать налетчикам достойный отпор. Деньги на выкуп поначалу заимствовали у монастырей, а впоследствии – и у простых крестьян и горожан, которых с этой целью обложили специальным налогом. Жертвы набегов теперь вынуждены были еще и доплачивать тем, от кого они пострадали. Мало того, налог постепенно возрастал: данегельд не спасал от новых набегов, а лишь привлекал все больше и больше искателей легкой наживы.
Итак, сколь бы практичными доводами ни руководствовался Карл, передоверив золоту работу стали, в отдаленной перспективе он поступил недальновидно. Единственным плюсом (хотя, возможно, и не очевидным на тот момент) для жителей Парижа оказалось то, что на сбор выкупа у Карла ушло почти два месяца. За это время дизентерия существенно проредила ряды Рагнаровой армии. От болезни умерло так много викингов, что парижане сочли это чудом и заявили, что святой Жермен покарал норманнов (пусть и поздновато) за осквернение его аббатства.
Получив выкуп, Рагнар тотчас погрузил добычу на корабли, прихватив тяжелый железный засов от ворот Парижа – свидетельство того, что город он все-таки взял. Спустившись до устья Сены, викинги еще на некоторое время задержались, чтобы пограбить торговые и рыболовецкие порты на побережье, а затем все же отправились восвояси, как и обещали. В Данию Рагнар и его воины вернулись фантастически богатыми – и в ореоле столь же небывалой славы. Рагнар лично продемонстрировал добычу королю Хорику, похвалившись тем, как легко удалось ее заполучить. Если верить легенде, он добавил, что единственным, кто оказал достойное сопротивление, стал святой Жермен (давно покойный). Казалось, выводы очевидны: дни Карла Великого миновали, и франки больше не представляют угрозы.
Насчет Карла II Лысого Рагнар, возможно, не ошибался, но не все правители франков были так уж и слабы. Людовик Немецкий, могущественный единокровный брат Карла и южный сосед Хорика, узнав о бесчинствах викингов, тотчас отправил к датскому королю послов с требованием вернуть франкам все похищенное имущество. И он не просто сотрясал воздух: по одному слову Людовика в Данию могли бы хлынуть солдаты имперской армии – хорошо обученной и столь многочисленной, что Хорику нечего было и надеяться на победу. К немалому конфузу датского короля, послы восточных франков присутствовали при маленьком спектакле, который устроил Рагнар, после чего ясно дали понять: если Хорик желает избежать войны, ему придется признать себя вассалом Людовика Немецкого.
Хорику ничего не оставалось, как подчиниться. Без сомнения, это было унизительно, однако у всего происшедшего имелась и светлая сторона: теперь Хорик с полным правом мог конфисковать трофеи, принесшие Рагнару огромную популярность среди данов и сделавшие его опасным соперником. Вскоре парижская добыча со всеми христианами, захваченными в плен, была отправлена Людовику, а Хорик вдобавок объявил, что отказывает в поддержке викингам, ходящим в набеги, – хотя на самом деле он не имел такой власти над военными вождями, да и большинство людей Рагнара уже покинули его земли. Выказывая покорность Людовику и регулярно посылая ему дары и посольства, Хорик в действительности преследовал собственные политические цели, избавляясь от потенциальных претендентов на трон. Тех немногих воинов Рагнара, которые остались в Дании, он, по слухам, схватил и казнил.
Сам Рагнар, судя по всему, ушел от расправы, хотя о его дальнейшей судьбе рассказывали по-разному. Франки утверждали, что он умер от дизентерии[54], но, вероятно, они просто выдавали желаемое за действительное: в позднейших английских и ирландских хрониках сохранились упоминания об успешных набегах Рагнара на побережье Ирландского моря, а также на Северную Шотландию и Внешние Гебриды.
По доброй ли воле Рагнар покинул Данию или был изгнан официально, его отъезд стал плодородной почвой для слухов и легенд. О нем сложился настоящий миф как о непобедимом воине, державшем в страхе все Восточное побережье Атлантики (наподобие Френсиса Дрейка, сотни лет спустя наводившего ужас на ее западные берега). Сказочным богатствам Рагнара завидовал всякий уважающий себя викинг. Уже в XII веке некий странствующий ученый оставил надпись на камне древнего надгробия на одном из Оркнейских островов (архипелага у берегов Северной Шотландии): «Надгробие сие сложено прежде [гробницы] Рагнара Лотброка. Сыны его были отважны, хоть и лицами гладки. В давние времена здесь сокрыли великий клад. Счастлив тот, кто найдет его».
Это упоминание о сыновьях – четверых мальчиках, которым предстояло пойти по стопам отца, – вряд ли порадовало бы Рагнара. Согласно одной исландской саге XIII века, он признавал, что его погоня за славой и богатством отчасти объясняется страхом, что сыновья его превзойдут (особенно старший сын, Ивар Бескостный). Быть может, именно это неудержимо подталкивало его к новым победам.
Как бы то ни было, семейству Рагнара вскоре разрешили вернуться в Данию. В 854 году Хорик пал от руки своего племянника, большинство его домочадцев погибли, а изгнанникам открылся путь в родные края. Воспользовался ли этой возможностью сам Рагнар, неизвестно: конец его жизни, так же, как и начало, теряется в туманах истории. Впрочем, почти все предания сходятся на том, что он умер как подобало викингу, – погиб в одном из набегов. По одной из версий, он был убит при неудачном нападении на остров Англси, по другой – пал в стычке с другими викингами у берегов Ирландии. Но самая знаменитая легенда гласит, что Рагнар потерпел кораблекрушение у берегов Англии. Ему с немногими спутниками удалось добраться до берега, но Элла, король Нортумбрии, земли которой часто страдали от набегов викингов, перебил почти всех уцелевших и захватил Рагнара в плен. Чтобы отомстить за все свои унижения, Элла придумал для «морского короля» особую, необычную казнь: Рагнара бросили в яму, полную змей[55]. Но знаменитые кожаные штаны защищали его от укусов, и тогда Элла велел поднять Рагнара из ямы, раздеть догола и бросить обратно. Змеи набросились на него, но перед смертью Рагнар успел пропеть:
А согласно исландской саге XIII века, последними словами Рагнара стало предупреждение королю Элле: «Захрюкают поросята, коль дела кабана проведают».
Все эти рассказы не имеют под собой исторических оснований, но в каком-то смысле они все же верны. Набеги на Линдисфарн и Айону были только первыми предвестиями настоящей бури мечей, которая вскоре обрушилась на Англию. Говорят, когда второй сын Рагнара, Бьёрн Железнобокий, услышал о смерти отца, стиснул древко копья с такой силой, что на нем остались следы от пальцев, а третий сын, Хвитсерк, игравший при этом в тавлеи, так крепко сдавил в руке побитую шашку, что из-под ногтей брызнула кровь. Если король Нортумбрии и впрямь убил Рагнара, торжествовать ему оставалось недолго. «Поросята» уже были в пути.
Глава 4. Тургейс-Дьявол
Море извергло потоки чужеземцев на Ирландию: не осталось больше ни гавани, ни пристани, ни крепости, ни форта – все захлестнули волны викингов и морских разбойников.
Великое нашествие викингов на Британские острова началось с Ирландии. Поколение Хорика и Рагнара искало поживы в королевствах франков, но уже их сыновья заприметили на западе пастбища потучнее.
И дело было вовсе не в том, что франки стали лучше защищаться. Просто запасы франкского золота, когда-то казавшиеся неистощимыми, в конце концов начали иссякать. На протяжении пятнадцати лет после набега Рагнара на Париж викинги осваивали крупные реки Западно-Франкского королевства. Поначалу они следовали старой тактике молниеносных налетов, хватая любые ценные вещи, какие подвернутся под руку. Но довольно скоро многие сообразили, что выгоднее брать заложников. Так, захваченного в плен настоятеля Сен-Дени выкупили у викингов за 680 фунтов золотом и 3000 фунтов серебром – что и говорить, неплохой улов за одного-единственного пленника!
Другие начали предлагать свои услуги в качестве наемников. Когда викинги вновь принялись разорять берега Сены, некий норманн по имени Веланд предложил Карлу Лысому изгнать их за скромную плату: всего 2000 фунтов серебром и некоторое количество домашнего скота. Карл согласился, но потратил столько времени на сбор средств, что Веланд поднял цену до 5000 фунтов. Получив деньги, он взял в осаду викингов, бесчинствовавших на Сене, но сражаться с ними не стал, а отпустил с миром, когда те, в свою очередь, предложили выкуп. Так Веланд разбогател еще на 6000 фунтов серебром – и все это без единого сражения!
Поделиться книгой: