Бог. Истина. Кривды. Размышления церковного дипломата

Иногда священник начинает навязывать себя в постоянные наставники. Как-то прочел в одном солидном церковном издании умиленный рассказ о богатом и влиятельном человеке, который впервые пришел в монастырь и услышал от наместника:

– А духовник у тебя есть? Нет? Значит, я им и буду.

В этом случае все сложилось более-менее хорошо. Но стоит ли пастырю, даже опытному, даже видящему человеческую душу, сразу брать на себя подобную ответственность? Многие священники, прежде чем взять кого-то в духовные чада, несколько раз откажутся…

Кстати, о людях богатых и власть имущих. Некоторые клирики стремятся духовно привязать к себе именно их. В принципе ничего дурного во внимании именно к таким людям нет – ведь через них можно положительно повлиять на большие коллективы, а то и на целые народы. Не случайно Христос долго беседовал с Никодимом – членом иудейского синедриона, а апостол Павел провел немалое время в доме римского центуриона Корнилия. Плохо бывает, когда пастырь начинает угождать сильным мира сего, прощая им то, чего никогда не простил бы простому человеку… Этим духовник вредит и делу проповеди, и Церкви, и самому «полезному человеку».

Украинский митрополит Александр (Драбинко), человек с неоднозначной известностью, со взглядами, многие из которых я категорически не разделяю, но одновременно с хорошим знанием церковных реалий, говорит: «Насколько готов священник «включать красный свет», когда речь идет о «вип-клиенте»? В какой ситуации оказывается здесь «вип-клиент»? Он в опасности! Светофор может его подвести. Показать вместо «красного» – «зеленый». И тем самым, простите, спровоцировать аварию… Выходит, что быть богатым в Церкви не так уже и выгодно. Тебя могут поставить на заметное место, сказать в твою честь речь, а в самом главном – духовной жизни – «обслужить» хуже самой последней бабушки».

Иногда, видя чрезмерную угодливость духовенства, люди при должностях и с деньгами стараются уехать подальше – кто в глухую деревню, а кто и на Афон. В принципе ничего в этом греховного нет – если только человек не лукавит, стремясь в места, где он никому не знаком. Ведь от себя и от Бога не уйдешь. Знаю некоторых бизнесменов и чиновников, которые посещают в Греции старцев «по прихоти» – один нужен, когда требуется благословить очередной развод, другой – когда надо одобрить очередной брак. Будто и не существует правил, предполагающих идти именно к местному епископу с вопросом о расторжении старого брака и о возможности заключения нового.

Не случайно после фильма «Остров» – фильма на самом деле очень хорошего и по-миссионерски нужного – начали звонить с телеканалов, просить: «Дайте нам поснимать старца – лучше гонимого, да где-нибудь в глуши, где нет официальной Церкви»…

Проще всего увлечься неким «единственным окном в небо», да еще и объяснить себе, что все остальное – это банальщина, официоз, «мелководье»… Вот только названия этому явлению очень простые – идолопоклонство и эзотеризм. Ни тому, ни другому в христианстве места быть не может. Любой, кто считает, что в одном храме причащаться лучше, чем в другом, – уже встал на опасный путь. А если старец стал «единственным», да еще все другие оказались «не совсем православными» – мы имеем дело уже не с Церковью, а с сектой в буквальном смысле этого слова, то есть с отколовшейся, обособившейся частицей, пусть даже принадлежащей пока к церковному телу.[9]

Вообще христианин должен жить по преимуществу в одной церковной общине, в которой знают его жизнь, его грехи и добродетели, а потому могут дать наилучший совет. «Бегание» по разным духовникам и старцам – признак духовного нездоровья, а то и нечистой совести.

Впрочем, и постоянного духовника иногда люди подбирают под свои грехи – или под стремление к утрированному самобичеванию, часто не вполне искреннему. Бывает так, что священники этому потакают – проявляют на исповеди то излишнюю строгость, то угодливую мягкость. Второе, по-моему, сегодня встречается чаще.

Тайну исповеди не должны нарушать ни кающийся, ни священник (обобщения без упоминания конкретных лиц, впрочем, вполне возможны и распространены). Но если пастыри практически никогда не позволяют себе тайну нарушать, то у мирян это очень распространено. Один раб Божий рассказывал по всей Москве о священнике-«либерале»:

– Уж так на исповеди изоврется, уж так изтолерастится! Придумаешь что-нибудь, ну вот, хоть про скотоложество, так он тебе: ну ладно, бывает, это юношеский максимализм…

Понятно, что настоящего авторитета это пастырю не добавляет – а уж «кающемуся» тем более. Люди все-таки ждут от исповеди настоящей строгости, настоящего покаяния, а не историй, придуманных ради прикола. Однако некоторые после таких рассказов потянутся именно к «мягчайшему» священнику – и лишь потом поймут, как сильно обманывались. Хорошо, если поймут раньше Страшного суда.

Многие клирики напрасно боятся говорить кающимся о том, какие бывают грехи. Да, их перечень, приводимый, например, в знаменитой «Афонской исповеди», может шокировать человека, который наивно считает грехом лишь несправедливое убийство, воровство в крупных масштабах, ну и еще иногда супружеские измены. А вот о том, что, например, гадания, чрезмерная ревность или маловерие – тоже грехи, человек может совершенно не задумываться.

Кроме испорченности современного человека, которая действительно мешает многим прийти в храм, есть и такая проблема. Подчас действительно верующие люди, особенно те, которые составляют церковный актив, работают в храме или что-то значат в приходе, относятся иногда с презрением, а иногда со страхом к тем, кто не поддерживает понятного, комфортного, привычного для большинства прихожан образа жизни.

Это молодые люди, которые могут быть одеты не так, это люди, которые задают иногда просто глупые вопросы, которые могут звучать резко и оскорбительно для верующего человека. Это просто те, кто не бывают в храме постоянно, но все-таки испытывают тягу. Мне кажется, нужно провести некую грань между, с одной стороны, стремлением научить человека, как вести себя в храме, стремлением подсказать ему, что Бог с ним говорит не всегда приятными словами, и с другой стороны – отчуждением от нецерковных людей из-за их культуры, из-за их внешнего вида, из-за их иногда неприятных, неудобных, необычных слов.

Это на самом деле наши люди, они не зря пришли именно в православный храм. Они не зря в какой-то момент своей жизни приходят не только в ночной клуб, не только в пивнушку, не только на концерт, где исполняются некие развязные вещи, не только по улице болтаются – но приходят в храм. И вот, мне кажется, здесь должна быть очень тонкая грань между, с одной стороны, таким настороженно-брезгливым, боязливым отношением, а с другой стороны – тем, что иногда делали некоторые западные христианские общины, пытаясь как бы сказать человеку: делай что хочешь, расслабляйся в церковном здании, нам все равно, как ты живешь, мы готовы подстроиться под тебя, под твою культуру, под твои грехи, под твои иногда причудливые представления о Боге и о жизни – нам все равно, во что ты веришь и как ты живешь.

И первое, и второе, по-моему, довольно печальные вещи. Нужно, с одной стороны, поговорить с человеком, напомнить ему, что Бог ждет всех и принимает всех. Но с другой стороны, напомнить ему и о том, что Бог при этом ждет от нас перемены. Он не наплевательски относится к нам, Ему не все равно, что мы делаем и как мы живем, Он ожидает от нас жизни по Своим заповедям.[10]

Между прочим, многие греховные поступки – например, аборт, – по каноническим правилам предполагают временное отлучение от причастия. В советское время эта мера почти не применялась. Но сегодня она восстанавливается – пусть даже священник обычно запрещает мирянину причащаться не на пять-десять лет, как положено по канонам, а на месяц-полгода или до ближайшего большого праздника (я обычно поступаю именно так). Все-таки человек должен знать: грех отделяет от общения с Богом. В таинстве Покаяния, то есть в исповеди, Господь любой грех прощает, но последствия его в жизни часто сохраняются. Чтобы их преодолеть, нужны покаяние, пост, усиленная молитва, добрые дела. И уже с их плодом можно будет подойти к причастию, помня грозные слова апостола Павла: «Кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. От того многие из вас немощны и больны и немало умирает» (1 Кор. 11, 27-30).

Обо всем этом можно сказать на исповеди с любовью, с заботой – но серьезно и честно, чтобы не превратиться в «испорченный светофор». Излишняя же строгость, особенно показательная, часто служит не спасению человека, не духовному его исцелению, а внешнему «авторитету» самого священника. Про такого скажут иначе, чем про «либерального батюшку», и скажут другие люди – мужчины и женщины в возрасте, настроенные на «серьезное» покаяние, но подчас, увы, не верящие в Божие прощение:

– Всю душу вынул, благодать-то какая! И прикрикнул, и руку поцеловать не дал!

Иногда отцы даже громко комментируют грехи кающегося на весь храм – и делают это специально, чтобы нагнать ужаса и на самого исповедника, и на окружающих. Слышал в одном месте, как во время всенощного бдения (!) храм наполнялся криком исповедующего священника (он же был и служащим):

– И что ж? Стащила? Куда тебе причащаться-то! …А вот это от блудной страсти все у тебя. С детства ты такая, бесом одержимая.

Многим нравится именно такое обращение – и именно за ним тянутся очереди к «избранным» священникам, отмеченным особой «харизмой». Только часто идут не к Богу, судящему и прощающему, а именно к известному «крутостью» батюшке, который – вольно или невольно – становится объектом манипуляции. А цель ее – получение сомнительного «кайфа» от самобичеваний и самоистязаний. Но христианство к ним вовсе не призывает, потому что они никак не могут быть «искуплением грехов». Искупил их раз и навсегда Христос – Он их и прощает.

Вообще излишняя привязанность к священнику – всегда духовный блуд, всегда идолопоклонство. И неправ тот пастырь, который такую привязанность стимулирует или хотя бы не пресекает. Нельзя заслонять собой Христа. Нельзя становится кумиром. Нельзя забывать о том, что священники стареют, умирают, переходят из прихода в приход – и расставание после долгих лет крепкой привязанности может привести к уходу человека из Церкви, к унынию, к отчаянию. Те, кто дерзают говорить «без меня не спасешься» – а попадаются и такие, – совершают явный грех, граничащий с антихристианством.

Священнику должна быть свойственна некоторая сдержанность в дружбе с пасомыми, некоторая дистанция в отношениях с ними. Все успешные примеры пастырства, которые я знаю, непременно это предполагали. Да, не нужно быть надменным и холодным, отгораживаться от людей. Но после ограничений советского времени, когда общение с людьми не приветствовалось светскими и церковными властями, мы слишком быстро перешли к утрированным «обнимашкам», иногда даже считая их показателем пастырской активности и чуть ли не свидетельствами «любви».

Читали с прихожанами и друзьями 7-ю главу Евангелия от Иоанна. В седьмой день праздника Кущей, когда по традиции люди несли сосуды с водой из силоамского источника, Иисус встал в галерее храма и возгласил (буквально – прокричал): «Кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7, 37-38). Больше всего возмутились не священники, не власти, не охранники, посланные схватить Иисуса и отказавшиеся это сделать, – а фарисеи. То есть… интеллигенция. Люди, входившие в синедрион, но не бывшие главной властью – светской или религиозной. Люди образованные, высокоморальные, «рукопожатные» друг для друга, бывшие в «интеллектуальной оппозиции» римским оккупантам и их пособникам. Христос претендовал больше всего именно на их «домен».

Представьте себе: приходит сегодня некто на «рукопожатную» тусовку или на «прекраснолицый» эфир в День толерантности или День прав человека и говорит: «Не слушайте никого, настоящая правда – только у меня, настоящая жизнь – только во мне». Если не получится объявить сумасшедшим, просто изойдут желчью. Интеллигенция… Фарисеи…

А притча, которую мы сегодня вспоминаем в храмах, – вообще скандал. Приходит в храм некто вроде Сахарова или Солженицына и оправданно – подчеркиваю, оправданно! – говорит себе и Богу, что он лучше стоящего рядом вороватого чиновника, к тому же работающего на оккупантов. То есть человека, по сегодняшним меркам, еще менее «рукопожатного» в известных кругах, чем Чайка или Сердюков. Но чиновник оказался более оправдан – потому что был готов измениться. А вот гордыня интеллигента, «морального авторитета», «совести нации» увела беднягу в ад.

С Неделей мытаря и фарисея![11]

Всем сегодня известно дело отца Глеба Грозовского. Пока мы не знаем, виновен ли он в развратных действиях – думаю и надеюсь, что нет, – но фотографии его в детском лагере в полураздетом виде, с девочками-подростками на коленях говорят о чем-то глубоко ненормальном. Даже если и не было ничего греховного со стороны отца Глеба, сама такая степень близости с педагогом и священником запускает в подростковой душе механизмы ревности, обладания, сексуального пристрастия. Неужели это не понятно?

Опасно и панибратство, постоянное хождение домой к прихожанам и духовным чадам, превращение батюшки в «члена» чужой семьи, а самого семейства – в элемент вечной «общинности» без временных и пространственных границ. Негоже и сразу переходить с прихожанами на «ты» – даже в селе, где вроде бы все свои друг другу. А тем более в городе, где это многих коробит. Сто лет назад такого не было и в помине – по крайней мере в городах. Священник должен подчеркивать некую неотмирность – и уважение к другому человеку, к автономии его личности, к целостности его внутренней и семейной жизни. Да, иногда нашего «непробиваемо»-самоуверенного современника нужно огорошить, шокировать и даже испугать, чтобы открылись его духовные очи. Но делать это нужно не всегда, не со всеми и уж тем более не постоянно – иначе эти же очи закроет другая пелена.

Еще одна особая тема, крепко связанная с истинным и ложным духовничеством, – отчитка бесноватых. Изгнание из человека злых духов совершали и Сам Христос, и многие святые. Оно известно во всех периодах церковной истории. В чине оглашения, который сейчас обычно совершается перед крещением, в четырех специальных молитвах Церковь просит Бога отогнать нечистых духов от каждого человека, готовящегося стать ее членом. Многие пастыри имеют особый дар освобождать людей от одержимости бесами – и слава Богу, что этот дар в нашей Церкви не утерян, в отличие от некоторых западных «христианских» общин.

Но есть и такое явление. Ездит человек по пять-десять раз в год по разным экзорцистам, а потом хвалится: вот здесь хорошо отчитали, а там еще лучше… Знал одного раба Божия, который был душевно вполне нормален, но буквально жить не мог без «отчиток», на которых симулировал беснование («призывал беса»), о чем сам потом рассказывал. Зачем это делается? Чтобы казаться «особенным», вызывать жалость и интерес? Между прочим, иногда и священники настойчиво убеждают каждого второго-третьего человека, что ему нужно «отчитываться».

То, что мы не можем сами сделать по немощи, по слабости, Господь восполняет за нас. Мы не можем сами достичь идеала святости, к которому нас Господь призывает, – а только к святости мы призваны, никакого компромисса в этом быть не может, об этом Нагорная проповедь ясно говорит. Но не нашими усилиями достигается эта святость. Господь действует. Там, где мы слабы, Он восполняет наши силы. Там, где мы ничего не сотворили благого и ничего не можем сотворить, Он чудо Своей любви, чудо Своего милосердия и чудо возрождения, воскресения нашей жизни совершает в нас.

Божие присутствие и Божие действие в нашей жизни совершаются через святые таинства. И прежде всего – через Святую Евхаристию. Вот почему дни Страстной Седмицы и приближающиеся дни Святой Пасхи – это не просто воспоминание о каком-то факте истории, это не просто констатация того факта, что учение Христа – это интересное, мудрое, нравственно богатое учение. Всего этого недостаточно, хотя все это хорошо и правильно. Мы не просто разделяем те взгляды, которые в учении Христовом изложены. Мы не просто соблюдаем какую-то традицию. Мы приходим в место, где Господь посреди нас. Мы получаем Его таинственную помощь. Мы получаем возможность в нашей жизни осуществить то, что человеческими силами неосуществимо и не может быть осуществлено.

Таинства Церкви – это именно то, что делает нас достойными святости, то, что передает нам, сообщает нам Божию благодать. Вот почему в эти дни так важно сказать и ближним, и дальним: придите в Божий храм, где Сам Бог присутствует, приобщитесь к таинствам Церкви и в первую очередь к таинству Евхаристии, потому что в нем совершается за каждой литургией та же самая Тайная вечеря, на которую зван каждый из нас.[12]

Да, бесы существуют, и одержимость тоже. Но «эксплуатация» беснования – что пастырями, что пасомыми – может как раз привести к наихудшему виду одержимости. Она не будет связана ни с рычанием, ни с катанием по полу. Но захватит человека целиком.

От беснования надо отличать психические болезни. Однако они на самом деле встречаются не так уж часто – и, сталкиваясь с ними, священнику хорошо бы советоваться со специалистами. Гораздо чаще за «болезнь» или «одержимость» люди выдают элементарную распущенность, исток которой – все тот же грех. Грех гордыни, эгоизма, саможаления. Разного рода страсти – внутренний блуд, обиды, зависть. Настоящее покаяние и добрые дела способны все это излечить без «отчиток» и медикаментов.

В 1998 году мы с отцом Иларионом (Алфеевым), нынешним митрополитом, набросали проект определения Синода по поводу «младостарчества». Причиной были рассказы многих людей о том, как духовники заставляли их вступать в брак с незнакомыми лицами, отправляли в монастырь без малейшей к тому готовности, говорили, что «учиться не надо» и так далее. Проект на удивление быстро получил поддержку – ведь такие истории были известным многим – и был принят Синодом. В тексте говорилось: «Указать священникам, несущим духовническое служение, на недопустимость принуждения или склонения пасомых, вопреки их воле, к следующим действиям и решениям: принятию монашества; несению какого-либо церковного послушания; внесению каких-либо пожертвований; вступлению в брак; разводу или отказу от вступления в брак, за исключением случаев, когда брак невозможен по каноническим причинам; отказу от супружеской жизни в браке; отказу от воинского служения; отказу от участия в выборах или от исполнения иных гражданских обязанностей; отказу от получения медицинской помощи; отказу от получения образования; трудоустройству или перемене места работы; изменению местожительства. <…> Подчеркнуть, что беспрекословное послушание, на котором основывается отношение послушника к старцу в монастырях, не может в полной мере применяться в приходской практике во взаимоотношениях между священником и его паствой».

Это постановление до сих пор многими вспоминается и цитируется – хотя, может быть, мы слишком обильно пересыпали его строгостями. Однако превращение духовников с чадами в настоящие тоталитарные секты было тогда реальной проблемой – сейчас же ее острота заметно снизилась, и чаще именно духовник оказывается унижен перед лицом наглого «пасомого» или церковных властей. Впрочем, и сегодня можно натолкнуться на случаи, когда священник, особенно монастырский, считает себя вправе решать судьбу человека, даже не вникнув в его состояние. Дескать, «харизма»… Но тысячи сломанных жизней бывших монахов и монахинь, людей, не нашедших себя на церковной работе «по благословению», – говорят как раз о том, что за «особым даром» подчас стоят небрежение, властолюбие, меркантильные интересы монастырей и приходов.

Лекарства от всего этого два: молитва и трезвомыслие. Не случайно Церковь так часто призывает мирян обращаться к Богу не только и не столько своими словами – но молитвами, включенными в молитвословы. Эти тексты составлены древними святыми и содержат в себе наследие многих веков боговдохновенной мудрости. Они воспитывают душу и ум, напоминают о главном и второстепенном. Да, можно молиться о здоровье, успехе в делах, о близких… Но главное – спасение, достижение вечного Божия Царства – и именно о нем мы молимся по церковным книгам. К тому же тексты, которые там содержатся, отучают от рассеянности мыслей, от чувственного, «душевного» восприятия Бога и святых – то есть наставляют в трезвенности, в настоящем покаянии.

Трезвомыслие нужно и во время исповеди. Увы, очень многие люди сегодня исповедоваться совершенно не умеют. Пытаются «излить душу», рассказать о последних событиях своей жизни – нередко одних и тех же. Порой это и полезно – но не тогда, когда исповеди ждет еще человек десять, а то и пятьдесят. Кстати, в большинстве храмов сегодня есть специальное время для подробных исповедей – вне богослужения, в спокойное время. Но многие хотели бы прийти буквально к началу службы, а то и к середине ее, да еще в большой праздник, когда народу бывает много, – и исповедоваться весьма подробно. Это совершенно неправильно. Вообще во время Божественной литургии, когда поются псалмы, читается Евангелие, а затем хлеб и вино претворяются в Тело и Кровь Христовы, исповедь уже не очень уместна – хотя, конечно, исповедовать священникам приходится, потому что в городе слишком много «предельно занятых» людей, для которых полтора часа в неделю для общения с Богом – якобы максимально позволительная роскошь.

Иногда люди относятся к исповеди по-фарисейски, думая, что мельчайшие подробности каждого совершенного греха и скрупулезный их учет делают их максимально достойными Причастия Тела и Крови Христовых. Приносят чуть ли не общие тетради, в которых по дням и часам расписаны все прегрешения, многократно повторяемые. Бывает и такое: пришел человек исповедоваться с вечера, подробно рассказал священнику о своих грехах, а наутро приходит опять с тем, что успел нагрешить за вечер и утро. Как-то одна женщина, поисповедовавшись в начале литургии, перед причастием подошла еще раз: вот, батюшка, плохо сейчас подумала о другой прихожанке…

Не нужно ли нам почаще вспоминать, что мы все и всегда недостойны принять Тело и Кровь Христовы, как о том очень ясно говорится в молитвах перед причащением? Не детальный учет грехов делает нас достойными. Не максимально близкое к моменту причастия время исповеди. Только милостью Божией мы причащаемся неопаляемы. Только по Его бесконечному снисхождению, по Его любви к нам грешным дано человеку в Церкви Таинство Евхаристии.

Но покаяние – наш ответ на Божию любовь. Мы действительно покрыли бы себя мраком и погрешили бы против Святых Таин, если бы приступали к ним с небрежением о собственных грехах, с холодным безразличием (не случайно оскудение духовной жизни в странах, где забыта исповедь)… Прийти ко Святой Чаше с полной решимостью отвергнуться греха, с мольбой о том, чтобы Господь Сам помог мне исправить мою жизнь, – это именно тот настрой, с которым мы должны каяться. И в этом свете не странно ли от раза к разу приносить длинные списки одних и тех же грехов? Ведь если они повторяются – налицо не доблесть усердного исповедника, а духовный недуг! Будем просить Христа Искупителя помочь нам исправить нашу жизнь, укрепив волю свою и предавая себя в волю Божию.[13]

Часто на исповедь приходят с жалобами на окружающих. Женщины начинают рассказывать буквально о каждом из домашних – как они плохо поступают, как неправильно себя ведут… Особенно достается, понятное дело, зятьям, невесткам, соседям и коллегам по работе. Мужчины любят порассуждать, как неправы власти и всякие начальники, – и оправдывать себя. А ведь на исповеди нужно сказать именно о своих грехах – причем вовсе не обязательно с массой подробностей, за которыми обычно стоит все та же попытка самооправдания. Иногда об этом приходится говорить довольно решительно, потому что «исповедующийся» может полчаса рассказывать, какой плохой человек его ближайший родственник или как бы он расправился с директором-мерзавцем и «безбожником».

И часто приходится напоминать: даже если кто-то из окружающих тебя людей поступает неправильно, то исправить это гневом, ссорой, обидой не получится. Вообще обида – один из самых разрушительных грехов, который может отравлять жизнь человека десятилетиями. Лучший способ избавиться от этого греха и исцелить конфликт – помолиться о том, с кем ссоришься, на кого обижаешься. Помогает практически всегда – и тебе самому, и тому, кто, быть может, грешит против тебя. Не случайно последняя вечерняя молитва, во время которой мы вспоминаем разных людей, живых и усопших, начинается словами: «Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче». Даже в момент яростной ссоры, когда подступает гнев, очень полезно бывает внутренне, про себя сказать: «Прости его/ее, Господи, и помилуй, дай ей/ему все, что нужно для спасения». И распря может в один миг остановиться! Застарелые же обиды лечатся, кроме молитвы, и общением на праздник – Пасху, Рождество. Именно в такие дни легче всего позвонить или написать тому, с кем ты не общаешься годами из-за обид, подчас несправедливых.

И еще одну вещь очень важно помнить на исповеди: ты должен иметь решимость отказаться от порока, который исповедуешь. Люблю повторять слова святителя Алексия, митрополита Московского: «Только то есть истинное покаяние, после которого прежние грехи презираются». Да, иногда мы чувствуем слабость в борьбе с тем или иным грехом – особенно «привычным», в котором не раз приходилось исповедоваться. Но Господь, подающий нам прощение, подает и помощь. Если мы действительно хотим от того или иного греха избавиться и молим Господа об этом – Он обязательно поможет. Иногда даже способом, который нам поначалу не понравится – изменив обстоятельства жизни, послав болезнь или другое испытание. Но в этом случае стоит спросить себя: а искренен ли я был, когда просил избавить меня от порока? И увидеть, что Господь сделал все для нашего блага. И временного, и – главное – вечного.

Богословы и старцы

Буевский

Из многих людей, оказавших влияние на богословскую мысль нашей Церкви в период смены эпох, скажу о трех. Они, может быть, не являются самыми плодовитыми и самыми искусными авторами. Однако все трое – люди самобытные и при этом творившие историю.

Алексей Сергеевич Буевский всегда держался скромно – что в быту, что в интеллектуальном пространстве. Его формальная должность – «ответственный секретарь Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата» – ни о чем не говорила. Но не случайно к нему относились с почтением и называли то «серым кардиналом», то «главным идеологом». И дело было не только в сплетнях о Буевском как чуть ли не о генерале КГБ – это, кстати, было неправдой, хотя некоторые соображения, устные и письменные, Алексей Сергеевич властям наверняка передавал, и его мнение влияло на отношение советских органов ко многим людям.

Главной его функцией было «идеологическое» редактирование проектов речей и прочих документов Патриархов и глав ОВЦС, ключевых публикаций в «Журнале Московской Патриархии». Почти никто из иерархов и других именитых людей не пытался с ним спорить. Конечно, Алексей Сергеевич был типичным сторонником приспособления Церкви к советской действительности. Причем ему, выросшему в провинциальной церковной среде, это не мешало быть искренним патриотом Советского Союза и симпатизантом коммунистической идеи – при всех тщательно скрываемых до поры претензиях к Ленину, Сталину и другим вождям недавнего прошлого.

«Человек по-своему верующий» – так охарактеризовал его однажды нынешний Патриарх, бывший у него начальником, но определенно уступавший ему в умении продумывать и доводить до совершенства идейные конструкции, выверив их через «обстрел» контраргументами. Верующий «по-своему» – конечно. Я проводил с Буевским по многу часов, обсуждая конкретные тексты или общую линию Церкви. Этот человек, несколько десятилетий контролировавший официальную церковную «линию» при менявшихся режимах, ни в коем случае не был циником. Сам его облик «вечно озабоченного» чиновника-интеллектуала, как и пачки из сотен документов, расставленные по стенам, говорили об обратном. Этот человек жил верой и идеями – но, увы, его вытолкнуло наверх именно стремление церковного организма «приспособиться любой ценой». Ведь Буевский был готов искренне полюбить те взгляды, которые всегда утверждались за счет христианства и в борьбе с ним.

После краха советской власти бывшего «главного идеолога» честолюбивые иерархи, освободившиеся от госконтроля, выплюнули и забыли. Бывая у него дома под конец его жизни, я видел, в каких ужасающих условиях он угасал – все же не теряя ни веры, ни разума, ни христианского оптимизма.

Аксючиц

Виктор Владимирович – один из редких для нашего «мыслящего класса» людей, которые всегда оставались честны с самими собой. В молодости он был искренним коммунистом, но уже в 1979 г. вышел из КПСС, потому что стал верующим человеком. Шаг это был по тем временам почти невероятный – тем более для военного моряка, закончившего философский факультет МГУ. Виктор примкнул к диссидентскому движению, начал публиковаться на Западе, создал самиздатский журнал «Выбор», привлек активное внимание КГБ. В кругах церковного официоза, конечно, шептали: «интеллигентик», «смутьян» – и до последнего не хотели публиковать тексты Аксючица в церковной печати (помню свои споры с редакторами «Церковного вестника» по этому поводу).

Однако на большинство диссидентов он был и остается не похож. Когда молодого философа выгнали со всех работ, он сколотил бригаду «шабашников» и десять лет работал с ней на стройках разных регионов. У Виктора Владимировича очень крепкая, многодетная семья – она никак не соответствует образу богемного интеллектуала. Аксючиц стал одним из самых ярких членов последнего Верховного Совета РСФСР и в 1990 году сказал на депутатском съезде: «Нам необходимо вернуть наше национальное достояние, ввести в политический и культурный оборот произведения русской философской, политической, экономической и социальной мысли». Там же он впервые предложил назвать страну Российской Федерацией – без упоминания советского строя и социализма. Он защищал Белый дом и в 1991, и в 1993 годах – то есть вовремя понял неправду не только застойного советского режима, но и наглых «демократизаторов», сливших страну Западу и разворовавших ее. Поработал и в исполнительной власти – у Бориса Немцова. То есть человеком всегда был созидательным и практическим.

При этом Виктор Владимирович написал огромный объем серьезнейших текстов – например, книги «Идеократия в России» и «Миссия России». «Ныне мы спасемся, – убежден философ, – если вспомним, что имеем обязанности не перед прахом, а перед вечностью. Человек – житель небес и посланник Божий в миру, и мы ответственны по высшему счету за земное устроение». Крайне печально, что этот пласт мышления и опыта почти не востребован ни церковными, ни государственными властями. На мой взгляд, они просто боятся воплотить в жизнь мысли, требующие воли, перемен, ротации элит – но способные исцелить множество застарелых болезней.

Митрополит Иоанн (Снычев)

В 1990 году, буквально за несколько дней до кончины Патриарха Пимена, владыка Иоанн приснился мне в белом клобуке – то есть митрополитом. Этот сан тогда был редкостью, его носило примерно пятнадцать человек. А тогдашний архиепископ Куйбышевский воспринимался как сугубый провинциал, хотя и способный по-простому, но неожиданно выступить на Архиерейских Соборах. И вот вскоре после избрания Патриарха Алексия II он неожиданно стал Ленинградским митрополитом. По слухам, на эту кафедру несколько членов Синода хотело «по горячим следам» провести архиепископа Кирилла (Гундяева), будущего Патриарха, но Алексий II этому воспротивился. Направить в Питер своего личного ставленника он не мог – это было бы чрезмерной и слишком скорой претензией на полноту власти. Фигура «простоватого» и не связанного ни с какими «партиями» архиепископа Иоанна казалась безобидной и всех устраивающей.

Однако новый питерский митрополит оказался совсем не «безобидным» для либеральных церковных элит. Очень скоро он начал выступать с мощными консервативными, монархическими, патриотическими текстами. Статьи выходили в массовой газете «Советская Россия», книги распространялись через церковные лавки и «патриотические» развалы. Церковная бюрократия, в которой было очень много тайных и явных западников, буквально вздрогнула. Ситуацию усугубляло и то, что митрополит Иоанн становился самым популярным кандидатом в Патриархи – простые верующие знали и почитали его гораздо сильнее, чем того же митрополита Кирилла. Иоанна в открытую называли «лукавым старцем», «мракобесом». Каюсь в том, что и я участвовал в этом злословии – прозападный путь тогда казался мне, как и многим молодым христианам, самым правильным и безальтернативным.

Больше всего злословили на тему того, что митрополит сам не мог написать сложных текстов. Требовали показать черновики – будто кто-то видел хоть один черновик серьезного текста, написанного тогдашним или нынешним Патриархами, или их работу над такими текстами за компьютером. Да, не секрет, что многие работы владыки Иоанна писал публицист Константин Душенов. Были, очевидно, и другие реальные авторы – и им незачем скрываться, потому что в таких случаях высокопоставленный деятель почти никогда не пишет тексты сам. Впрочем, все, что подписывал митрополит Иоанн, вполне соответствовало его убеждениям.

И для тогдашней России, для тогдашней Церкви очень важно было услышать, например, такие слова: «Будет русский народ силен и жизнеспособен – будет жива и необорима Держава Российская. Если же мы не сумеем вернуть русскому человеку его национальное достоинство, волю к жизни и к победе над врагами, – погибнет и Русь, завершив свое тысячелетнее существование ужасами государственного распада и жестокой братоубийственной бойни. <…> Монархия в России может быть восстановлена только как соборная государственная власть. <…> Свобода народного волеизъявления на Руси никак не связана с пресловутым «парламентаризмом», превращающим многочисленные и разномастные «законодательные учреждения» в арену партийных распрей и источник общественных смут до тех пор, пока они не попадают под контроль ловких закулисных махинаторов, которые получают полную возможность вершить свои черные дела «от имени народа». Соответственно, не отвечает русским самобытным традициям и хваленая система «разделения властей», которая, как ржа, разъедает всю систему государственного управления. <…> Речь может и должна идти лишь о грамотном и гармоничном разделении функций единой по своей природе государственной власти, которая, к тому же, в лице своего Верховного Представителя, должна быть безусловно избавлена от постыдного и циничного балагана так называемых «прямых всенародных выборов». Только соборы, вдохновленные великими религиозно-нравственными идеалами и справедливо представляющие все благонамеренные слои общества, все сословное, профессиональное и территориальное разнообразие современной России, могут стать орудиями для прекращения нынешней смуты. Исторический тому пример широко известен – это смута начала XVII столетия, погашенная деяниями Великого Собора 1613 года».

Верю, что это наставление ведет нас не в прошлое – в будущее.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Напишу несколько слов о трех известных старцах, хотя и не могу похвалиться близким знакомством с ними: с кем-то общался лишь накоротке, кого-то наблюдал издалека. А оком-то знаю по плодам их деятельности, по рассказам духовных чад и оппонентов – и все это, между прочим, есть лучшее свидетельство о духовнике.

Отца Иоанна я впервые встретил в Псково-Печерском монастыре еще в начале 80-х годов. Светлый, улыбающийся, буквально летающий по обители – он по тем временам некоторыми и не считался за старца. Ведь «настоящий» старец должен быть, по мнению многих, угрюмым и мрачным, должен «жечь взором»… Именно к таким иногда и стремятся больше всего, именно таких и ценят. Но отец Иоанн был другим – но не менее строгим, не менее убежденным в правоте того, что открыл ему Бог.

Мягкость его была внешней. Он мог обнять тебя, погладить по голове, улыбнуться – и в то же время сказать что-то совершенно неприемлемое для привычной «мирской» жизни. Некоторые жители обеих столиц, стремившиеся к «доброму», либеральному старцу – около него долго не задерживались. Может быть, их и не нужно было обнадеживать улыбкой, создавая ложный шанс для их образа жизни и их взглядов, далеких от истинного христианства.

А вот большинство духовных чад отца Иоанна отразили его радость жизни, ликование о Боге – и его строгость в Православии. И готовы, например, повторять его слова, сказанные по поводу некоторых «христианских» общин: «Насчет сектантов не обольщайтесь: все прекрасно, кроме спасения души, да и так ли прекрасно»?

Архимандрит Наум (Байбородин)

Этот всероссийский старец, недавно скончавшийся, как раз внушал священный ужас. Для того, чтобы к нему попасть, люди выстаивали длинные очереди – и удостаивались очень краткой беседы, во время которой судьба человека могла круто измениться. Отец Наум был способен сразу же – и неожиданно – благословить на монашество или на брак. Или на смену работы. Или на переселение в какой-нибудь отдаленный край. Собственно, отца Наума и некоторых священников – его последователей – мы с нынешним владыкой Иларионом вспоминали, когда готовили постановление Синода о духовничестве.

«Наум синрикё» – так, с горькой иронией, некоторые священники называют созданную архимандритом «духовную систему». Возражения старцу в ней были немыслимы. Как и апелляции к кому-либо – хоть к тому же Синоду. Обычно человеку внушалась мысль, что все беды у него от блудной страсти, которая всячески смаковалась на исповеди. Избавиться от нее, понятное дело, нельзя было без наставлений старца и его благословений.

Ругают эту практику в Церкви многие, включая епископов. Думаю, негативно к ней относится и Патриарх – но, что называется, боится связываться. Впрочем, я не считаю, что такая практика совершенно бесполезна. Некоторым она как раз и нужна – пусть и не всем. Есть много людей, которые действительно боятся прийти к Богу из-за блудных страстей – иногда грубо-развратных, иногда тонких, запрятанных глубоко в душе. Не помогают ни психологи, ни возраст, ни все более радикальная «реализация» страсти. Подобного человека надо взять за шкирку и отправить далеко от привычных мест, изолировав от порочных связей и привычек – как наркомана. И загрузить на сто процентов любым новым делом. Сам же потом поблагодарит.

Архимандрит Петр (Кучер)

Яркий проповедник, человек общественно мыслящий, ветеран Великой Отечественной войны, отец Петр явно недооценен интеллигентскими «знатоками» церковной жизни. Круг его духовных чад сравнительно невелик – но это очень преданные люди. Однажды архимандрита пытались «выдавить» из Боголюбовского монастыря – и масса людей на автобусах блокировали резиденцию архиерея во Владимире. Среди «группы поддержки» отца Петра немало военных, сотрудников силовых ведомств, лидеров общественных организаций, в том числе выводящих на крестные ходы тысячи людей.

Это, наверное, самый «политический» старец. И один из самых неудобных людей для тех, кто хотел бы приспособить Православие к любому наличествующему общественному порядку – только бы не войти в противоречие с богатыми и влиятельными слоями общества. К сожалению, проповеди боголюбского архимандрита мало воспроизводятся «мейнстримными» СМИ – однако его цитируют на многих сайтах и в соцсетях.

Очень непросто «осторожным» трусам и приспособленцам ответить что-либо, например, на такие слова: «Наши болезни, скорби, нищета, обиды, поношения – это все и есть та огненная кисть, которая обновляет наши души. Как скульптор делает с резцом и билом статую царя, полководца, писателя, так и Господь высекает из нашего естества скорбями и болезнями небожителя – существо, подобное Богу».

А вот предупреждение паломникам, приезжающим к старцам с неверным настроем: «Может, человек Божий какое-то «свое» Евангелие прочтет для меня, предскажет, что найду хорошую жену, работу, получу должность – то есть хочется поехать на поиски земного счастья. А когда скажешь о кресте, то нос повесит, лицо осунется: не то получил, что чаял, за чем ехал, ошибся в своих ожиданиях. А ожидания были, простите, не те: ведь на земле рая не построить, не ждите счастья, ибо земная жизнь – это епитимия. Мы приходим сюда через утробу матери, выходим через смерть. Жизненный путь – это чистилище, где, неся епитимию, мы должны через крест, страдания выжечь страсти, полученные по наследству от наших родителей. Вот и весь сказ – просто и ясно. <…> А мы, наоборот, еще хотим усилить, сохранить свое «я»: страсти, гордыню, напитать плоть, то есть свою душу, в понятии современной жизни. Да еще бес подступает сам или через людей: «Э, куда ты пошел в церковь к попам, у тебя что, крыша поехала, живи, как все живут». <…> Если мы закоренели в грехах, естество наше схватилось с ними, как цемент или бетон, и мы умрем без покаяния, то ничего не сделаешь, только разбивать придется, то есть тело в землю, а душу в преисподнюю».

Для немалого числа людей эта горькая правда значит больше, чем любые сбалансированные и компромиссные тексты титулованных богословов или политкорректных спикеров.

Мир конфессий и религий: истина и «правды»

Со Христом или с велиаром?

Теперь – о том, о чем давно хотел написать. О разных конфессиях и религиях. Кстати, в сотый раз напомню, чем отличаются эти два слова. Наши чиновники и журналисты запросто могут произнести какую-нибудь абракадабру вроде «христианской концессии, мусульманской церкви и иудейской деноминации». На самом деле «конфессия», в переводе с латинского, – это исповедание, и термин этот употребляется внутри христианства для обозначения, например, католиков или протестантов (среди последних более мелкие ответвления обычно именуются деноминациями). У мусульман различные направления именуются мазхабами. Ни один ученый или политик на Западе, где и возникло слово «конфессия», не назовет так ислам или индуизм. Подобные крупные явления – как и христианство с иудаизмом – именуются религиями.