Некогда в сон на ладье глубоко Христос погрузился, Море же вздыбилось вдруг от ветров, рождающих бурю, И закричали ему моряки: «Пробудися, спаситель! Гибнем, о, помоги!» И господь повелел, приподнявшись, Ветрам и волнам утихнуть; и на море стало спокойно. Бога тогда естество по чуду поняли люди. Анастасий Косноязычный[246] Распят некогда был на кресте Христос обнаженный, С двух же сторон от него разбойников двух пригвоздили. Рядом, рыдая о нем и горько плача, стояла Матерь в печали его и с нею друг его чистый. И поносили Христа, издеваясь, прохожие люди И злополучного все обзывали пустым негодяем. Жаждал он, а нечестивый евреев народ кровожадный Жажду его утолить решил отвратительным пойлом, С уксусом горькую смесь замешав в смертоносный напиток. Не противлялся распятый Христос и безмолвен остался, Он, сын Марии, Христос, отца бессмертного чадо. Кто из людей не отринет своей неразумной гордыни, Мысля об этом, когда на образ распятого смотрит? Бог воплотился, но плоть никогда божества не превысит. Софроний патриарх[247] Трижды блаженна скала, орошенная божеской кровью: Стража небесных сынов, пламенея, тебя охраняет, Пением гимнов тебя земные властители славят. II. Христианские рассуждения и посвящения
Неизвестный христианский автор[248] Работы ежедневной что бежишь, душа? Ведь беззаботной доли не найти тебе. Земле — волчцы, а жизни нашей — горести Нести Создатель мира повелел: неси! Неизвестный христианский автор[249] Веру имея царицей, моих помощницей мыслей, Вышний владыка благой, тебе сей храм я поставил, Эллинов здесь алтари и святилища их уничтожив, Господу в дар Йовиан своей недостойной рукою. Софроний патриарх[250] Киру, который постиг в совершенстве искусство леченья Со Иоанном — святым, муки принявшим венец, За избавленье очей от мук нестерпимых Софроний В скромный памятный дар книгу свою посвятил. Григорий Богослов[251]Надпись на гробнице со смешением христианских и языческих мотивов Если в коварной воде иссыхает какой-нибудь Тантал, Если на голову пасть камень грозит роковой, Ежели птицы клюют нетленную грешника печень, Коль есть поток огневой и беспросветная тьма, Тартара бездны во мгле и мучители демоны злые, Да и другие еще казни в Аиде грозят, Всякий, кто осквернит и взломает святую гробницу Мартиниана, пускай все эти кары несет. III. Посвящения языческие
Агафий Миринейский[252] Муж твой Анхис, на свиданья с которым, бывало, Киприда, Часто бегала ты, на берег Иды спеша, Нынче едва отыскал черный волос с висков своих срезать И посвящает тебе след миновавшей весны. Ты же, богиня, меня воссоздай молодым — ты ведь можешь! Или седины мои ты, точно юность, прими. Дамохарид[253] Строки рождающий диск, исполненный черни свинцовой, Вместе с линейкой, письму путь сообщавшей прямой, Да и чернильницы с ней — вместилище жидкости темной И с расщепленным концом острых тростинок набор, Пемзы шершавой кусок, для очинки перьев пригодный, Коль затупились, и вновь стало бы ясным письмо, Нож, чтобы их подрезать, с отточенным лезвием острым — Эти орудья свои все посвящает тебе Слабый глазами уже Менедем, утомленный и старый, Ты же, Гермес, не лишай пищи слугу своего. Неизвестный[254] Сила единства — Байт и Атор в единенье с Акором, Славься мира отец, славься во троице бог. Неизвестный[255] Сей поразительный храм Сарапида, вышнего бога, Ярко сверкающий весь блеском лучей золотых, Страж святыни воздвиг Диоскор и супруга Кирилла, Ненарушимо всегда чтущая волю богов, Вместе с родными двумя, блюдущими те же обряды, Коим поручена честь в храме порядок хранить. Аравий Схоластик[256] Город Лонгину бы мог изваянье из золота сделать, Только дарам золотым Правда-богиня чужда. Македоний консул[257] Дева, высокорожденная Правда, старейшина градов Не отвергает златых благочестивых даров; Да ведь и Зевса весы соделаны все золотыми, Коими вешает он всяческий жизни закон: «И протянул тут отец весы свои золотые», Если Гомера красот не позабыл ты еще. IV. Посвящения вне религии
Аравий схоластик[258] Нил, Персида, Ивер, Солим, Армения, Запад, Инды и Колхи у скал горной Кавказской страны С областью жарких равнин, где, кочуя, живут агаряне, Все о Лонгина трудах ревностных могут сказать, Как он послом от царя неуклонно всюду являлся И, не замедля, везде мир среди смут водворял. Дамаский философ[259] Зосима, бывшая прежде одним своим телом рабыня, Также и телом своим стала свободной теперь. V. Надписи и надгробия христианские
Софроний патриарх[260] Странник, блуждавший досель, нигде не имея приюта, Иль по сухому пути, иль по морскому влачась, Ныне, сюда подойдя, входи в пристанище это, Если угодно тебе здесь отдохнуть и пожить. Если ты спросишь меня, кто построил его, я отвечу: Добрый Евлогий воздвиг, Фароса архиерей. По добродетели всех превзойдя иереев Фаросских, Здесь опочил Иоанн и в краю упокоился отчем. Телом будучи смертен, нетленную жизнь заслужил он И на земле совершил без числа деяний бессмертных. «Ты мне, могила, скажи, кто такой, чей сын и чем славен Мертвый, которого ты в недрах сокрыла своих?» «Сей человек — Иоанн, уроженец Кипра, Стефана Знатного сын, и он был пастырь Фаросской земли. Был он богаче любых уроженцев острова Кипра И по наследью отцов, и по священным трудам; Все же святые дела, на земле им свершенные, вряд ли Мог бы прославить мой ум, да и другие уста, Ибо он всех превзошел блистательным светом деяний, Даже и тех, кто других видимо превосходил. Все же чудесное, чем украсился весь этот город, Ныне во славу и честь этого мужа стоит». Диоген, Епископ Амиса[261] Гроб сей твоей, Диоген, цветущей юности в память В Понте Евксинском тебе ставит фригиец-отец. Сколь далеко от отчизны, увы! Но велением бога Долгая скорбь повела свидеться с дядей тебя. Он освященной рукой схоронил тебя здесь и с молитвой Тело твое положил близ хоровода святых. Агафий Миринейский
(VI в.)
Эпиграмма, появившаяся как литературный жанр в IV в. до н. э., на закате античной культуры, в VI в. н. э. достигает последнего расцвета, который связывается с именами Павла Силенциария и Агафия.
Биографические сведения об Агафии довольно скудны, источником их служат его собственные произведения.
Он родился в городе Мирине (теперь Сандарлык) в Малой Азии. Вскоре отец его, ритор Мемноний, переселился с семьей в Константинополь. Среднее образование Агафий завершал в Александрии, где его застало землетрясение 554 г. Это позволяет предположить, что родился он в 536–537 гг. Агафий стал очевидцем еще одного землетрясения — константинопольского, в 557 г., что указывает на его возвращение в столицу, где он еще не менее 4-х лет занимался изучением законов, стал юристом. По своему положению, по дружеским связям (с Павлом Силенциарием, императорским секретарем Евтихианом), по литературным и научным занятиям и интересам Агафий может быть отнесен к верхушке византийской интеллигенции.
Адвокатура приносила ему доходы, достаточные для того, чтобы заботиться о благоустройстве родного города, где благодарные сограждане воздвигли статую в честь его отца, брата и его самого.
После смерти императора Юстиниана (565 г.) Агафий решил сохранить для потомков великие исторические события своего времени и продолжить «Историю войн» Прокопия, только в отличие от последнего стал излагать события в хронологическом порядке.
Принимаясь за исторический труд, Агафий должен был основательно пополнить свои знания в области истории и философии, собрать много исторического материала, так что собственно писать он стал, как предполагают, не ранее 570 г. Как и многие другие историки, Агафий обвиняет в пристрастности своих предшественников и заявляет, что сам он не намерен «насиловать историю и прикрашивать случившееся» («О царствовании Юстиниана», гл. 5).
Действительно, описывая современные ему события («О царствовании Юстиниана» охватывает период от 552 до 558 г.), Агафий не довольствуется собственными воспоминаниями или слухами, но использует показания очевидцев, письма, официальные документы, историографические источники, как греческие, так и персидские, проверяет их и сопоставляет ради выявления истины. Он проявляет исключительную эрудицию и добросовестность. Ни одни критик не мог упрекнуть его в неправильности приводимых сведений, необоснованности замечаний.
Литературная форма научного сочинения не безразлична Агафию. Его принцип — «соединять муз с харитами». Он подражает Фукидиду, вставляя длинные речи героев, приводя письма и документы, цитируя античных писателей. Повествование несколько растянуто, вставлено много эпизодов, отступлений этнографического и географического содержания.
В своих воззрениях Агафий склоняется к скептицизму, воздерживаясь от суждений о причинах явлений природы и в религиозных вопросах, не чужда ему и этика Эпикура.
Представление его о божестве весьма расплывчато; у него наблюдается довольно безразличное отношение к христианству, смешение христианских и языческих элементов.
Он полон римского патриотизма. Сторонник завоевательной политики Юстиниана, он считает, что его время лучше всех предыдущих эпох; его современники — полководцы, ученые, писатели ничуть не ниже героев античности. Интерес к такой актуальной экономической проблеме VI в., как производство шелка и культура шелковичного червя, дотоле в Европе неизвестного, выразился в том, что в схолиях к Павсанию, написанных Агафием в числе других мелких прозаических сочинений, упоминаемых Свидой, много места уделяется опровержению того, что думали о шелковичных червях (серах) греки во II в.
Агафий был человек разносторонне образованный, отсюда его прозвище — Схоластик. Помимо юридических и исторических познаний, он обладал еще и незаурядным поэтическим дарованием. Был он и редактором-составителем одного из сборников эпиграмм. Причем и здесь проявился его интерес к современности: в свой сборник он включил только свои собственные эпиграммы и эпиграммы новых (современных ему) поэтов, еще нигде не издававшиеся. В этом, а также в том, что эпиграммы расположены в его сборнике не в алфавитном порядке, как у прежних составителей, а по содержанию, будучи разделены на 7 книг в зависимости от их тематики, и состояло новаторство Агафия. Каждый автор представлен небольшим количеством эпиграмм («сколько надо для пробы»), а внутри тематических книг авторы шли в определенном порядке, так что две эпиграммы одного автора никогда не стояли рядом. Отсюда и заглавие сборника: «Цикл эпиграмм» (κύκλος τών επιγραμμάτων). Ему было предпослано длинное, вычурно написанное вступление, в котором Агафий излагал свои принципы составления сборника, названного им «пиршеством роскошных и разнообразных слов» (себя же он сравнивает с поваром), и указывал его задачу: спасти от забвенья эти эпиграммы, которые неизбежно затеряются среди, книг, если не будут собраны в одно целое.
Вторая часть этого вступления к «Циклу», непохожая по форме на первую (в отличие от нее она написана гекзаметром), тематически близка к его историческому труду, но написана в тоне панегирика Юстиниану (в «Царствовании» Агафий отзывается о нем сдержаннее). Эти соображения позволяют сделать некоторые выводы относительно даты составления «Цикла». Он должен был появиться еще при жизни Юстиниана, т. е. до 565 г., но после заключения мира с персами в Лазике (т. е. после 562 г.), так как там говорится об окончании войны во всех «владениях мудрого царя» от Геркулесовых столпов и до Инда. В то же время у Агафии зародилась мысль написать историю последних войн Юстиниана (круг вопросов, затрагиваемых в этих Двух Произведениях, одинаков), но приступил он к написанию позднее. Все пять написанных Агафием книг «Царствования» сохранились, а «Цикл» был утерян, и 108 эпиграмм Агафия так же, как и эпиграммы других авторов, дошли до нас только благодаря более поздним сборникам: Константина Кефалы (X в.), известному теперь под названием Палатинская антология, и Максима Плануда (XIV в), сохранившим тематический принцип Агафия.
Помимо эпиграмм, еще в юности Агафий, которому, как он сам признается, «нравилась сладость тонкой поэтической речи», сочинил ряд коротких стихотворений в гекзаметрах любовного и мифологического содержания, под общим названием «Δαφνικά» (из 9 книг). Из них в Палатинской антологии сохранилось только два, так что литературное наследие Агафия известно далеко не в полном объеме. Умер он в возрасте около 46 лет. Дату смерти удается определить только по событиям, упоминаемым в «Царствовании Юстиниана» — это приблизительно начало 582 г.
Эпиграммы[262]
Книга V[263]
220 Возраст тебя усмирил, притуплено жало желанья, Помня про жар и про страсть юных умчавшихся лет, Должен ты был бы понять печаль и томление девы, О, Клеобул, ты отцом нежным считался ее! Ныне врагом перед ней стоишь оскорбленным и злобным, Видя любовников двух, слившихся в тело одно. О, не лишай же любовь ни часа ее, и ни права, И не позорь этих кос ревности ярым ножом! 222На Ариадну — трагическую актрису и кифаристку Дева кифару взяла и коснулась с изяществом музы Струн, и подумал я: впрямь, то — Терпсихора сама. А на подмостках, когда лишь трагически голос понизит, Все Мельпомены глагол слышат, оцепенев. Если ж, как древле, свой суд на Иде Парис повторил бы, То уступила бы лавр Пафия[264] деве моей. Но замолчу, чтобы Вакх ничего не проведал об этом, Не пожелал бы любви он Ариадны[265] тогда. 263 Не оплывай, мой ночник, ведь нагар предвещает беду мне[266], — Дождь помешает прийти снова ко мне жениху. К Пафии — зависть твоя. Вспомни быль о Геро и Леандре[267], О, позабыть бы конец!.. Больше не думать о том!.. Видно Гефеста[268] рабом ты становишься, но на Киприду Гневаясь, ревность его только ты вводишь в обман. 276 Это, невеста, прими от меня покрывало. Взгляни, как Золотом блещет оно, чудным узором своим. Волосы им ты прикрой, иль накинь на белые плечи, Или легко свою грудь этой накидкой обвей! К нежному телу прильнет, и его осторожно укроет Мягкая ткань ото всех глаз любопытных чужих. Этот покров ты носи, как дева, но помни о браке, Скоро уже его цвет заколосится в груди! Думай о детях! Хочу серебром я украсить повязку, Сетку на лоб[269] возложить с геммой тебе дорогой! 278 Пусть же Киприда мое измучит сердце пустое, Возненавидит меня, если впаду в этот грех! Ведь никогда не грешил я с мальчишками и не искал их, Не обольщала меня гнусная эта любовь! Хватит мне женщин одних, хоть от них натерпелся немало. Мальчиков пусть Питталак[270] всех забирает себе. 280 Разве и ты не несешь это бремя и тягость, Филина, Разве не знаешь тоски, долгих, бессонных ночей? Или, Филина, ты спишь, а заботам нашим бессчетным И огорчениям нет края, числа и конца? Но и тебя те же ждут испытания, помни, Филина, Трудности встретишь и ты, скорбь затуманит глаза! Многое Пафии часто претит, в одном — ее благость, Гордых не терпит она, любит гордыню карать. 285 И хоть меня целовать запретили красивой Роданфе, Выход придумала, все ж: пояс свой с бедер сняла И, растянув его между собою и мной, осторожно Поцеловала конец пояса, — я же — другой. Влагу тянул я любви, я вбирал в себя чистый источник, И поцелуи ее я ощущал на губах. Тем же платил ей и я, мы в игре той усладу искали, Пояс Роданфы моей слил наши крепко уста. 294[271] К милой на ложе легла, потеснив ее грубо, старуха, Деву прижала горбом жадная злая карга, Словно стена крепостная ее оградив от соблазна, Оберегая от всех поползновений чужих. Двери служанка затем расторопная быстро прикрыла И повалилась у ног, чистым упившись вином. Не испугали меня: крюк дверной приподнял я бесшумно, Платьем ночник загасил дымный, под ложе заполз. Вором проник я сюда, обманув задремавшего стража, И в ожиданьи притих, лежа на брюхе своем. Но, понемногу, затем распрямил свой я стан и расправил Члены затекшие там, где позволяла стена. Вылез и с девушкой лег я неслышно и, грудь охвативши Нежную, долго ласкал, милой целуя лицо. Трудно прекраснее рот разыскать в целом мире и лучше, Радовал негою он и опьянял мне уста. Губы — добыча моя, поцелуй ее нежный остался Символом схватки ночной, знаком любовной борьбы. Ведь я твердыни не взял, не сломал я ограды и крепость Не разгромил до конца, девство ее сохранив. Неодолимой стеной предо мной оно твердо стояло, Но в состязаньи другом быстро разрушу его. Вряд ли удержат меня все преграды и после победы Я Афродите венок, коль повезет, принесу. Книга VI[272]
79[273] Богу холмов посвятил Стратоник участок свой малый, Милостив был к нему Пан. — Агнцев, сказал он, паси! Рад я богатствам твоим! Смотри, человек, чтобы плугом Не осквернить целины, медью не взрезать ее. Здесь ты приют обретешь! И Эхо супругу, немедля, Радостно в дом приведет и осчастливит твой брак. 87[274] Шкуру оленя тебе посвятил и с нею дубинку Пан твой, оставив твой хор из-за Киприды одной. Из-за нее это все, ибо бродит он в поисках Эхо. Милостив будь к нему, Вакх, думает он о двоих! 167 В дар козлоногому дам Дионису козла, он ведь тоже Любит заливистый лай, псовый и заячий гон, Да и рыбачью он сеть нам натянет искусно, коль надо, Острый трезубец вонзит, с лодки забросит канат. Царь ты охоты двойной: и в погоне ты всех искушенней, — Заячьей травли вожак, и — господин на воде! В жертву приносит козла Дионису Клеоник, он тоже С моря улов приносил, зайцев с лугов поднимал. Книга VII[275]
204 Больше не будет гнезда у тебя, куропатка, на скалах[276], Не шевельнешь ты крылом в утренних солнца лучах. Дом твой, сплетенный из лоз на утесах, разрушен злодеем, И не увидеть тебе блеска зари никогда. Голову кот оторвал тебе бедной[277]. Все остальные Члены твои истерзал, но не насытил себя. Ныне землей тяжело я тебя придавил, чтобы кости Вновь не отрыл он твои, и до конца не сожрал[278]. 220 Я по дороге в Коринф могилу Лаиды[279] увидел, Древней старухой она кончила путь свой земной. «Жалко, — сказал, — мне тебя, никогда хоть я не был с тобою». Тихо скатилась слеза с глаз моих — дань красоте. Юношей скольких мечты волновала когда-то, а ныне Леты поток все унес, в прах превратилась краса. 552[280] «Путник, ты плачешь?! Зачем?! Ты знал меня?!» «Нет! Но злосчастный Мне твой известен конец. Кто ты, поведай, прошу!» «Я — Периклея, мой друг!» «Жена чья, скажи мне?» «Мемнона![281] Добрый он был человек, ритором в Азии слыл!» «Но почему тебя пыль покрыла Боспорская?» «Мойра Скажет, зачем на земле чуждой могила моя!» «Есть ли дитя у тебя?» «Трехлетнее! От материнской Был он оторван груди, ищет напрасно ее!» «Пусть он живет хорошо!» «Да, друг! Скажи, чтобы вспомнил, Как подрастет, он меня, горькую пролил слезу!» 568 Только четырнадцать лет мне исполнилось, и умерла я. Ди́дим — отец мне, а мать — Талия, дочь я — одна. Мойры лишили меня и супружества и материнства, Ждали и мать и отец так тебя, Гименей! В брачный чертог отвести меня вместе родные мечтали, Разве подобный удел мне подарила судьба?! Ведь Ахеронта[282] поток ненавистный увлек меня в Гартар. Боги, утешьте печаль мне дорогих, я молю! 572 Не со своею женой возлежал человек неизвестный, Рухнула кровля, — и вот сразу накрыло двоих. Вместе сплетенными так остались тела на столетья, Оба попали в один общий смертельный капкан. Будут в земле возлежать любовники бедные ныне, Вечно в упряжке одной их да пребудут тела! 578 Здесь Панопей погребен, охотник на львов дерзновенный И на свирепых пантер злобных, в могиле своей. В пятку ужалив, его убил скорпион, что из щели Выполз внезапно, когда тот находился в горах. Рядом с могилой копье его брошено бедное, боле Не устрашит никого, даже пугливых косуль. 593 Скрыла Евгению[283] пыль земная. Когда-то, припомни, В песнях и блеске цвела, только о правде пеклась! И над могилой ее — Фемида, Пафия, Муза, Срезавши косы свои, в скорбном молчаньи стоят. 614 Ле́сбоса были красой Эллани́с вместе с Ла́максис милой, Дев митиленских и жен всех были лучше, они. Остров прекраснейший тот, добычею Па́хеса ставши, Флотом военным Афин был разорен до конца[284]. Женщин затем пожелав, он, злодей, истребил их супругов, Думая так овладеть ими двумя без труда. Но по-другому судьба, равнодушная Мойра, решила, Все получилось не так, как захотел любодей. Через Эгейскую гладь неоглядную, волны морские, Жены чрез водный простор перенеслися вдвоем. К скалам Мопсопии[285] их принесло незаметно теченье, Всем возвестили они Па́хеса злые дела. Все преступленья узнал его грязные демос. Решили Полною мерой воздать за непотребство его. Жены вернулись домой к дорогим им могилам и рядом Ныне с мужьями лежат в гордой своей чистоте. Книга IX[286]
153 Стены где, Троя, твои? Илиона богатые храмы? Головы павших быков жертвенных?[287] Где они? Где? Где алавастровых ваз Афродиты узор? Где парчовый Золотом шитый наряд? Статуя Девы благой?[288] Войны, века и судьба, всемогущая Мойра[289], все смыли, Все унесла навсегда судеб различных река! Зависть сгубила тебя, но одно твое имя напомнит Славу твою, Илион, — и не погибнет оно! 155
