Помоги проекту - поделись книгой:
Мы увидели издалека его золотой купол и два высоких минарета в турецком стиле (то есть круглых в поперечнике в отличие от четырехугольных магрибинских) с золотыми верхушками. К мавзолею великолепный подход — обширная площадь с каменной кладкой и аркообразной росписью по ней. Это, пожалуй, самая лучшая мостовая в Тунисе, к тому же художественно оформленная. Открытки с видами мавзолея Бургибы широко распространялись тогда по всей стране, ибо мавзолей играл роль не только символа культа личности бывшего президента, но и своеобразной достопримечательности и города Монастира, и всей страны. Характерно, что это свое значение мавзолей не утратил и после свержения Бургибы. Как представляется, тунисцы поступили правильно. Они сохранили не символ культа «Верховного борца», а памятник целой эпохе в истории Туниса. А она охватывала не только годы пребывания Бургибы у власти, но и предыдущие десятилетия, когда он был бесспорным и, несомненно, популярным лидером антиколониальной борьбы примерно с конца 20-х годов. Таким образом, 60 лет истории Туниса тесно связаны с его именем. И судя по всему, тунисцы понимают, что, каков бы ни был Бургиба в последние годы своего правления, 60 лет борьбы за национальное освобождение и социальное преобразование родины из истории не вычеркнуть.
Конечно, не все так думают. «Монастир халас» («С Монастиром покончено»), — сказал нам шофер Хумайс Гарби Фугали. Он родом из Бежи — городка на западе страны, по мнению тунисских ученых, «расположенного на рубеже автохтонного и испано-мавританского влияний». На мой вопрос, не андалусского ли он происхождения, Хумайс усмехается: «Не знаю». Видно, его уже об этом не раз спрашивали. Но, продолжая разговор о Монастире, он становится серьезен: «В народе — ненависть к этому городу, который при Бургибе пользовался разными привилегиями, местные жители старались получить побольше тепленьких местечек». После этого уже другими глазами смотришь на неброскую, «провинциальную» красоту Монастира. Но все же… Думается, что когда страсти улягутся) а они в Тунисе обычно не доходят до точки кипения), все станет на свое место.
Нам показывают расположенные недалеко от мавзолея могилы видных борцов против колониального гнета, удостоившихся чести быть захороненными близ роскошной усыпальницы Бургибы. «В последние годы, — говорит гид, — Бургиба старался приближать к себе земляков. В частности, бывший премьер-министр Мзали, долгое время считавшийся (вполне официально) наследником Бургибы, родом также из Монастира. А вот Зин аль-Абидин Бен Али тоже родился в Сахеле, но не здесь, а в 20 километрах отсюда — в городе Сусе».
Мы едем в Сус. Его называют «жемчужиной Сахеля» за его великолепные пляжи и виды. Дорога между ним и Монастиром идет вдоль моря, от которого ее отделяют шикарные отели с не менее шикарными названиями — «Солнце», «Дворец», «Ночи Аладдина» и т. п. Тунис в среднем ежегодно посещают два миллиона туристов. Одна из причин кроме отличного сервиса — сравнительно низкий уровень цен: неделя отдыха в Тунисе обычно стоит столько же, сколько два дня в Испании!
В самом Сусе, который в еще большей степени, чем Монастир, является центром международного туризма, функционирует 48 отелей, в том числе 14-этажный «Сус Палас», способный принять тысячу человек, имеющий огромный зал заседаний, театр со специально акустически оборудованным залом, международную телексную связь, ежедневно выступающий оркестр и фольклорную группу. В 1988 г. Сус стал городом-побратимом Сочи. Некоторые из отелей города («Риад», «Эль Ксар») выстроены архитекторами из Болгарии. Здесь есть улицы России, Самарканда и маршала Тито. Один из отелей называется «Хадрумет». Так когда-то называли и весь город.
Хадрумет был основан финикийцами в IX в. (или в XI в., по другим данным) до н. э. По легенде именно здесь высадился Ганнибал после своего возвращения из Италии[9]. В дальнейшем, попав под власть Рима, город сделал неудачный выбор, встав на сторону Помпея против Цезаря, что навлекло на него жестокие репрессии. Постепенно, однако, он смог восстановить свое богатство и, превратившись в крупнейший порт римской Африки, наживался на вывозе продовольствия в Рим. С конца III в. он стал столицей византийских владений в Африке и был в VI в. переименован в Юстиниаполис знаменитым императором Юстинианом. Разрушенный в самом начале арабского завоевания, город вновь ожил через два с половиной столетия и стал на этот раз базой арабского флота. Именно отсюда отплыла в 827 г. 11-тысячная «Джуцд Аллах» («армия Аллаха») во главе с кадием (мусульманским судьей) Асадом Ибн аль-Фуратом, начавшая завоевание Сицилии, а потом и юга Италии. Но сам город был выстроен арабами на месте прежнего Хадрумета намного раньше.
В 780 г. был возведен рибаг (по другим сведениям — в 821-м), сыгравший роль центра, вокруг которого на руинах византийского города возникла мусульманская касба (цитадель). Ее стены из тесаного камня песочного цвета стоят до сих пор. Рибат представляет собой квадратную в плане крепость с мощными стенами, украшенными по верху закругленными зубцами. Из внутреннего двора, войти в который можно через внушительный портал с куполом, неширокая лестница ведет на открытую галерею второго этажа. Расположенная недалеко от рибата мечеть заложена в 850 г. и внешне напоминает крепость. В свою очередь башня над рибатом напоминает минарет. Еще более высоко вздымается над городом башня Халаф. По ней издали можно определить местонахождение старой касбы.
Сус, несмотря на его столь давно возведенные укрепления, многократно завоевывался. В XII в. им владели норманны, в XVI — испанцы, позднее — турки. Период французского протектората явился для города началом перехода от старой торгово-ремесленной цивилизации к основам промышленного развития. С тех пор в городе процветает кожевенное и текстильное производство, пищевая промышленность, автосборка, выделка сафьяна и пластика. Нормальный ход жизни города был нарушен второй мировой войной: его в конце 1942 — начале 1943 г. занимали немецкие войска и подвергала бомбежке авиация союзников.
Когда смотришь на средневековые укрепления Суса, зубцы его башен и стен, купола и минареты, невольно начинаешь думать о том, сколько же он всего повидал и пережил. И уже по-другому воспринимается «красивая жизнь» в многочисленных отелях Суса с их барами, видеосалонами, восточными танцами и постоянными развлечениями, ресторанами и оркестрами, разнообразием всевозможных способов отвлечь от прозы жизни с помощью прогулок на яхте, на верблюде, на пони. Здесь край вечного купания (отели работают круглый год), загара. Но это лишь одно лицо Туниса, зарабатывающего деньги обслуживанием туристов. А у страны этих лиц много. Когда мы выехали отсюда, то по дороге снова видели поля, сады, оливковые рощи, заросли кактусов, стада овец и пастухов в черных бурнусах. Это совсем другой Тунис. И это, пожалуй, подлинное лицо страны.
Набёль — Хаммамет — Бизерта
Тунисские шоссе позволяют легко развивать скорость свыше 100 километров в час, которая совершенно не чувствуется, если не смотреть по сторонам. Причем на такой скорости, не снижая ее, наш шофер Хумайс пролетал даже мимо патруля моторизованной жандармерии, призванной следить за порядком на дорогах. Тем не менее скорость не мешала легко читать надписи на рекламных щитах всевозможных компаний, тунисских и иностранных. Установлены эти щиты, как правило, на высоких холмах. На арабском и французском языках, крупными четкими буквами они рекламируют различные магазины, товары, напитки, машины, банки, отели, почему-то предпочитающие древние названия — «Руспина», «Хадрумет»;, «Ганнибал», «Газдрубал», «Саламбо», «Танит». Впрочем, эти названия выбраны не случайно. Они — часть той римско-карфагенской «античной экзотики», сквозь призму которой большинство европейцев и американцев до сих пор воспринимает если не весь Тунис, то, во всяком случае, наиболее интересное в его истории. Не отрицая этого полностью, все же надо подчеркнуть — самое интересное в истории, да и вообще в жизни Восточного Магриба, не сводится к античности, хоть наиболее расхожим штампом в определении Туниса и являются три слова — «страна потомков Ганнибала».
Тунисцы в целом этого не отвергают. Но почему лишь Ганнибала? Они столь же гордятся Сиди Окбой, завоевателем Магриба, выстроившим на территории Туниса первый арабский город-Кайруан — и заложившим здесь первую в Магрибе мечеть, названную его именем. (Помимо этого Кайруан сейчас славится ежегодными фестивалями исламской музыки с участием вокально-танцевальных групп марабутских братств, исполнителей стихов духовного содержания, мелодекламаций и хоровых композиций.) Тунисцы помнят и о том, что впоследствии потомки Сиди Окбы, правившие в Тунисе, совершали смелые походы через Средиземное море, высаживаясь, в частности, во Франции. На территории Туниса до сих пор немало памятников эпохи Аглабидов — первой независимой от Багдадского халифата арабской династии, управлявшей Ифрикийей и завоевавшей Сицилию. Еще более почитаются в Тунисе Хафсиды, за три с половиной века своего правления не раз добивавшиеся тунисской гегемонии во всем Магрибе, практически завершившие арабизацию страны и много сделавшие для восприятия ею во всех областях жизни благотворного влияния андалусцев.
Об этом думаешь, глядя на лесистые зеленые холмы справа и слева от дороги, на отдаленные, в голубоватой дымке, невысокие горы на горизонте, солнечные блики на вершинах холмов и нередкие здесь в декабре лиловатые тучи. Капли дождя тяжело падают на тучный краснозем. Почва здесь, на полуострове мыса Бон, наиболее далеко вдающейся в Средиземное море части северного Туниса, непохожа на серо-желтые пески Сахеля. Мягкий и влажный климат способствует большему плодородию. Поэтому к золотистому цвету плодов и зеленым краскам растительности, распространенным по всему Тунису, присоединяется и красноватый, местами до коричневого, особый оттенок земли. Это наиболее давно освоенная и изученная часть страны. И дышится в этой части особенно легко после того, как мы выехали из столичных предместий, в которых кое-где привычная, почти та же, что и у нас картина: грязь, хаос и суета строек, груды мусора, дымящие трубы предприятий.
Мы едем в Хаммамет и Набёль, расположенные у основания полуострова мыса Бон, на его юго-востоке. На полпути останавливаемся в Громбалии. Это старинное андалусское селение, раскинувшееся посреди равнины, несколько напоминающей равнины Валенсии и Андалусии. Возможно, мавры-изгнанники именно поэтому здесь и поселились. Издали белые стены низких домов прячутся за оливковыми рощами и густой зеленью садов, над которой виден лишь минарет мечети. При въезде в Громбалию оказывается, что дома очень тесно прижаты друг к другу, но некоторые из них сочетанием белого и синего цветов, оформлением дверей и оконных рам, навесов и крыш несколько напоминают дома Сиди-Бу-Саида. Громбалию пересекает единственная широкая улица, являющаяся продолжением шоссе и достаточно замызганная.
Хасан Хусни Абд аль-Ваххаб считал, что «мавры обосновались на ровной местности полуострова мыса Бон, которой они оказывали своего рода предпочтение»., и среди первых поселений андалусцев называл Громбалию. Он же сообщает, что именно здесь сохранились сады, фонтаны и «обширные помещения в испанском стиле». Здесь когда-то жил знаменитый предводитель морисков Туниса и Алжира, «шейх андалусцев» Мустафа Карданаш, которому принадлежали 30 тысяч оливковых деревьев и при чьем содействии в Курумбалии (так тогда называлось селение) процветало шелководство. Изгнанный впоследствии беем, считавшим, что «быть богатым — это серьезное преступление» (так буквально гласит еще сохранявшееся в Громбалии в XVIII в. устное народное предание), Карданаш уехал на восток Алжира, где содействовал разведению оливковых рощ и фруктовых садов, кое-где сохранившихся до настоящего времени. Известен он был, к сожалению, и как рабовладелец и работорговец, особенно промышлявший торговлей христианскими пленниками. В Громбалии сохранились остатки когда-то роскошного дома Карданаша с колодцем, баней, маслобойней и настенными надписями.
Выехав из Громбалии, некоторое время едем среди виноградников и олив. Очевидно, что-то и здесь еще уцелело со времен Карданаша, хотя уже в прошлом веке Громбалия, как и прочие андалусские селения, захирела и насчитывала всего около тысячи жителей. Нынешнее ее население, в значительной мере смешанное или пришлое, уже нельзя считать «чистыми» потомками андалусцев. Но остаются традиции хозяйствования (в той мере, в какой они не утрачены), умелого обращения с агрикультурой, навыки и эстетика строительства. Собственно, именно так, через передачу традиций последующим поколениям, в том числе не имеющим отношения к пришельцам с Иберийского полуострова, уцелело, развивалось и пережило века наследие андалусской цивилизации в Тунисе.
Об этом стоит вспомнить и по прибытии в Хаммамет. Этот город не числится, подобно Громбалии, среди мест расселения андалусских изгнанников. Но здесь живы андалусские традиции художественных ремесел и, как сказано в путеводителе, привнесенная сюда «цивилизаторским исходом» мавров «сладкая алхимия садов». В городе много названий (например, кафе «Гранада»), напоминающих об Андалусии. Здесь же нередко проводятся начиная с 1969 года тунисско-испанские научные форумы, посвященные истории и культуре андалусцев и морисков. Хамма-мет — крупнейший центр международного туризма в Тунисе, превосходящий, пожалуй, все прочие центры и количеством и оснащенностью новейших отелей. Только известных за пределами страны гостиниц (таких, как «Синдбад», «Парк Пляж Бунгало», «Мирамар», «Фурати») насчитывается не менее тринадцати. Впрочем, растут они буквально как грибы после дождя, и любые «последние» сведения об этом быстро устаревают. Всего в Тунисе около 450 хороших отелей, персонал для которых готовится в специальных центрах. Ведь Тунису приходится выдерживать жесткую конкуренцию с другими странами Средиземноморья, которые в общей сложности принимают за год до 100 миллионов туристов!
Хаммамет был основан когда-то еще финикийцами и назывался Сиагу-Пупут. Но сам этот городок привлекал мало внимания, хотя обширный и удобный для кораблей Хаммаметский залив всегда был полем соперничества самых разных держав и народов, начиная с греков и финикийцев. Известно, что Рим и Карфаген специально оговаривали в договорах свое право держать корабли в этом заливе, открывающем доступ и к Сахелю, и к полуострову мыса Бон. Долгое время собственно Хаммамет оставался тихой рыбацкой деревней, чья жизнь мало изменялась, невзирая на войны, нашествия кочевников и нападения пиратов. Только в XV веке здесь была сооружена касба, вокруг которой сгруппировались за коричневато-оранжевыми зубчатыми стенами плосковерхие белые дома медины. Но и касба, и медина поражают своими небольшими размерами. Здесь же находится небольшой музей традиционного костюма, расположенный близ мавзолея марабута Сиди Бу Али.
Несмотря на свою незначительность и отдаленность от столицы, Хаммамет, пожалуй, первый привлек внимание иностранных туристов. Он более, чем какое-либо другое место в Тунисе, притягивал к себе европейских знаменитостей. Ему воздавали должное Гюстав Флобер и Ги де Мопассан, Оскар Уайльд и Уинстон Черчилль, Жан Кокто и Франсуаза Саган. Процветанию Хаммамета во многом способствовал румынский миллионер Жорж Себастьян, построивший здесь роскошную виллу, где подолгу жили приглашенные им писатели, художники и прочие известные люди. В 1943 г. эту виллу реквизировал командовавший германским Африканским корпусом (отступившим под натиском англичан в Тунис из Ливии) фельдмаршал Эрвин Роммель, вскоре, впрочем, вынужденный бежать. В 1960 г. вилла была передана правительству Туниса и превращена им в Международный культурный центр, ежегодно проводящий здесь фестивали искусств, концерты, лекции в театре под открытым небом, выстроенном под античный стиль.
Впечатляет архитектура бесчисленных отелей Хаммамета. Одни из них подражают мечети, другие — океанскому кораблю, третьи представляют собой нагроможденные одна на другую мавританские аркады или же сознательно копируют ультрамодерновые небоскребы. Но все это не противоречит общему характеру города, его, так сказать, архитектурной «физиономии». Здания отелей, клубов, магазинов в основном светлые, невысокие, утопающие в зелени, с уютными двориками и бассейнами, обилием цитрусовых и пьянящим запахом жасмина.
Торговля в Хаммамете — предмет особого разговора. Торгуют здесь всюду — в бесчисленных лавках и магазинчиках, в закутках извилистых улочек Медины, на террасах ресторанов и кафе, под решетчатыми навесами коммерческого центра. Здесь и ширпотреб, и произведения ремесленников — гончаров, ювелиров, портных, граверов, вышивальщиков. Торгуют всем, без комплексов и предрассудков. Именно в Хаммамете я купил, в частности, комплект тунисских марок с изображением Ленина.
Из Хаммамета отправляемся в Набёль, в семи километрах отсюда. Попадаем туда через десять минут. Это административный центр полуострова мыса Бон (или Эт-Тиб), а также — центр ремесел, виноделия и маслоделия, хорошо налаженных здесь со времен появления андалусцев. В окрестностях города ведется добыча гипса. Это издавна стимулировало работу художников-декораторов, строителей и скульпторов, тем более что резьба по гипсу является обязательным элементом украшений в зданиях арабоандалусского стиля. Из них наиболее выделяется богатством отделки минарета, дверей, окон и внутреннего дворика Большая мечеть Набёля.
Набёль выстроен римским императором Августом на месте древнего финикийского селения и был назван им Неаполис («Новый город»). Тем самым город как бы стал тезкой Неаполя в Италии и Наблуса в Палестине. В 256 г. он стал центром епископства и с тех пор не сходит со страниц тунисской истории. Однако прославился он больше не как политический, а как культурный центр, особенно со времени наплыва сюда андалусских эмигрантов.
С тех пор Набёль славится своей андалусской кухней с ее множеством специй, керамикой, гончарным производством, серебряным шитьем и выделкой кружев, изготовлением духов по старинным рецептам из цветов апельсина, герани и жасмина. Последнее занятие считалось столь почетным, что, по данным английского автора Э. М. Бродли, им занимался даже один из потомков уже упоминавшегося гранадского аристократа Ибн Сарраджа. Что касается бытовой керамики, то Набёль выдвинулся на первое место не только в стране, но и во всем Средиземноморье, после того как андалусские мастера усвоили турецкие мотивы и прочие принципы работы, выработанные на востоке Османской империи, в которую входил тогда Тунис.
Сейчас город представляет собой быстро развивающийся экономический центр. Здесь по-прежнему процветают ремесла. Сотни мастерских постоянно работают на местный рынок, поставляя в основном для туристов все, что делали еще их предки. В отдельных случаях это уже не кустарный промысел, а самое настоящее фабричное производство посуды и прочих предметов домашнего обихода, черепицы для крыш, изразцов для внутреннего и внешнего декора зданий.
Мы долго бродим по бесконечному местному суку, главная улица которого изгибается несколько раз. Чего тут только нет! Овощи, фрукты, специи, крупы, маслины, огромные банки с оливковым маслом, шляпы, корзины, ковры, тарелки, горшки, подстаканники изощреннейшего орнаментального рисунка, кастрюли и кружки — глиняные, деревянные, металлические. Тут же на рынке можно видеть, как работают в своих мастерских кузнецы, ткачи, граверы, гончары, мастера керамики. Особенно красивы расписные вазы со всеми мыслимыми сочетаниями узоров голубого, оранжевого, синего, черного и красного цветов. Торгуют здесь и всеми видами одежды из хлопчатобумажной ткани, синтетики, шелка и кожи. Специально для туристов на рубашках, майках, кепи, стилизованных под бурнус накидках вышиты пальмы или какие-нибудь еще символы тунисского пейзажа, снабженные надписями «Тунис», «Набёль» или «На память о Тунисе», «Прощай, Хаммамет».
Индустрия туризма в Тунисе весьма прибыльна. Только в 1987 г. она дала 562 миллиона динаров (около миллиарда рублей). В ее сфере занято 40 тысяч человек, еще столько же занято в народных ремеслах, продукция которых пользуется спросом у туристов. Кроме того, многие крестьяне свой урожай постоянно сбывают ресторанам и отелям. Всего, например, в 1989 г. за счет туризма жило 10 процентов населения страны.
После Набёля и Хаммамета мы оказались в Би-зерте. Красивая дорога все время шла чуть выше холмистой равнины, открывая хороший обзор на дальние взгорья, редкие селения и вспаханный краснозем вперемежку с аккуратно убранными полями. Недалеко от Бизерты — военная база, по дороге к которой то и дело проезжали открытые машины с солдатами. А рядом с дорогой — тихий всхолмленный лесок, в котором, к моему удивлению, можно было собирать грибы. Как будто бы и не Африка!
Бизерта — морские ворота Туниса. Еще финикийцы, заметив эту удобную естественную гавань, заложили здесь порт в XI в. до н. э. Затем ею поочередно владели все, кто господствовал в Тунисе. Римляне называли ее Гиппон-Диарритус. С 698 года город становится арабским, лишь в 1535–1572 гг. временно попав под власть Испании, боровшейся тогда с Османской империей за гегемонию в Средиземноморье. Андалусцы, селившиеся здесь еще при Хафсидах, установили было в городе нечто вроде своей «республики». Однако в начале XVII в. турецкий правитель Туниса Юсуф-дей превратил Бизерту в сильную морскую крепость.
В XVII в. сюда прибыли мориски, заселившие все побережье к востоку от города, где они немало преуспели в садоводстве и разведении олив. Они же способствовали подъему виноградарства, налаженного еще при Хафсидах предшествующими волнами андалусской эмиграции. В самой Бизерте им дали селиться в касбе на берегу моря, где они и создали Квартал андалусцев, существующий и сейчас.
В годы французского протектората Бизерта была военно-морской базой Франции, использовавшейся во время первой и второй мировых войн, а также во время войны в Алжире. Это даже привело Францию к военному конфликту в 1961 г. с правительством Туниса, требовавшим вывода французских войск из Бизерты. Удовлетворено это требование было только в 1963 г. С тех пор Бизерта — крупный административный и промышленный центр, важный торговый порт и транспортный узел страны.
Есть в Бизерте православная церковь с мемориальной доской, на которой выбиты названия русских военных кораблей, прибывших сюда из Новороссийска и Севастополя в тревожные годы гражданской войны. Была здесь и довольно значительная русская колония с собственной школой и военно-морским училищем. Из среды русских эмигрантов в 20—30-е годы в Бизерте работало немало инженеров, моряков и строителей. Встречались среди них и аристократы, например князья Горчаковы. И хотя большинство их потом, особенно во время и после второй мировой войны, выехали во Францию и Алжир, говорят, что их здесь немало было еще в начале 70-х годов. Но время неумолимо: поколения 20–30-х годов уже нет, а его малочисленные дети и внуки, став гражданами либо Франции, либо Туниса, далеко не всегда помнят о своих российских корнях. Жизнь берет свое…
Сама Бизерта производит очень неопределенное, фрагментарное впечатление. Старая гавань с ее двух-трехэтажными домами., выходящими прямо к морю, это своего рода тунисская Венеция. Тем более что город частью расположен на полуострове, а частью — на острове. Они связаны мостами, но все же различаются. На белых (когда-то) домах старинного квартала кое-где видны блеклые следы синей и голубой краски. Очевидно, в свое время дома эти выглядели так, как они и сейчас выглядят в Сиди-Бу-Саиде. Внутри квартала — тесные дворики, узкие проходы, каменные лестницы, короче говоря — те самые «морериас» (мавританские гетто), где мориски, как отмечает С.-М. Збис, жили под властью христианских королей Испании. Эти «морериас» они довольно точно воспроизвели в своем новом отечестве.
Мы стоим около облупившейся рыжевато-песчаной стены испано-турецкой крепости и чувствуем неумолимый бег времени. И турки, и испанцы теперь далеко, и если даже появляются здесь, то лишь в качестве туристов или участников ежегодного фестиваля средиземноморской песни, проводимого именно в этой крепости. Сам же город (как и небольшой сук, совершенно несравнимый со своими собратьями в Набело и Хаммамете) живет совсем иными заботами. Здесь ныне нефтеперерабатывающий и цементный заводы, металлургические и пищевкусовые предприятия. Работают судоверфь и торговые причалы, через которые вывозятся за рубеж железная руда, свинец, нефтепродукты, но главным образом — оливковое масло, свежие овощи и фрукты в Западную Европу.
Мы покидаем Бизерту. С ближайших окрестных холмов город очень хорошо смотрится: он привольно раскинулся, подобно гигантской птице на неровной земле, весь устремившись к морю. И тогда образ города обретает цельность: смысл его существования — море, его призвание — морской промысел, его функция — быть посредником между родной землей и морем.
Карфаген вчера и сегодня
Я не случайно заканчиваю свои очерки рассказом о Карфагене, хотя, казалось бы, с него надо было начать. Карфаген — это взрыв цивилизационной энергии, покорившей одно время весь запад Средиземноморья и навсегда впечатавший образ этой страны в память человечества. С тех пор этот образ всегда оживает, как бы ни называлась эта страна впоследствии— Африка, Ифрикийя, Ближний Магриб, Тунис.
В Карфагене и сегодня все дышит историей, даже если отвлечься от трагической судьбы великого города древности. Еще издали виден на горе Бирса католический собор святого Людовика, выстроенный кардиналом Лавижери в 1890 г. в честь умершего здесь в 1270 г. французского короля Людовика IX, возглавившего крестовый поход на Тунис. Кардинал Лавижери так и не смог тем не менее осуществить свою мечту о поголовном крещении магрибинцев, а в созданном им соборе ныне — археологический музей. В современной части Карфагена некоторые улицы сегодня названы именами известных исторических деятелей и даже историков. Одна из них, например, названа в честь Прокопия, византийского историка VI в. Не будем забывать, что при византийцах Карфаген играл важную роль более 150 лет.
Но, конечно, сегодня Карфаген живет не только историей. Здесь, как и в соседней Ла Марсе, немало богатых вилл иностранцев и тунисцев. Тут же, недалеко от моря и вблизи от развалин терм римского императора Антонина Пия, ныне расположен президентский дворец с охраной из гвардейцев в отливающих золотым блеском кирасирских касках прошлого века и с внушительными старинными саблями. Есть что-то символическое в том, что именно здесь, на земле древнего Карфагена, располагается и одна из резиденций главы Тунисского государства, в которой происходят многие важные встречи и приемы.
Карфаген был огромен, его населяли 700 тысяч жителей. Разрушался он несколько раз — в 146 г. до н. э. римлянами, в 429 году вандалами, в 698-м — арабами. Раскопки же его начались лишь в конце прошлого века, то есть примерно через 1200 лет. Неудивительно, что основная часть города пока еще скрыта под землей или под выстроенными зданиями. В частности, упоминавшийся собор святого Людовика стоит как раз на холме Бирсы, где когда-то был заложен Карфаген, по преданию — царицей Элиссой (Дидоной), старшей сестрой царя финикийского города-государства Тир.
Основанный в 814 г. до н. э., Карфаген отличался от других финикийских колоний, разбросанных по всему Средиземноморью, тем, что основу его населения составили не простые моряки и купцы (как, например, в Хадрумете), а культурные аристократы, захваченные ими с собой опытные менялы и искусные ремесленники.
Уже упоминавшийся ранее Мухсин Бен Амир именно в этом видит причину быстрого экономического и политического расцвета Карфагена. На самом деле он сначала развивался не быстрее прочих финикийских колоний, и лишь через 275 лет, в 539 г. до и. э., когда Тир, захваченный персами, не мог больше контролировать свои колонии, начался быстрый расцвет Карфагена. К этому времени многие финикийские поселения на севере Африки уже находились под его властью. Опираясь на них, Карфаген повел борьбу с греками за господство на западе Средиземноморья, постепенно захватив всю Северную Африку, Западную Сицилию, Южную Испанию, Сардинию и Корсику. В Сицилии началась ожесточенная борьба Карфагена с Римом, длившаяся 118 лет и закончившаяся гибелью Карфагена. Но, как всякая великая цивилизация, Карфаген повлиял на последующую жизнь тех, кто пришел ему на смену. От него восприняты современными магрибинцами и некоторые особенности традиционной одежды, и пищевые запреты, и столь важные ныне для всего Магриба сельскохозяйственные культуры, как виноград и оливки. Язык карфагенян (частично повлиявший на берберские диалекты) дожил до IX в., явившись своеобразным после прихода арабов посредником между их языком и местным вариантом народной латыни североафриканских горожан.
Мы осматриваем руины Карфагена и пытаемся проникнуть на известную мне уже с 1962 г. площадку с обломками колонн, плит и мраморных скульптур. Однако попасть туда оказалось невозможным. Но я, откровенно говоря, не очень горевал. Эта раскопанная часть руин относится к римскому периоду существования Карфагена, когда город был восстановлен по завету Юлия Цезаря императором Октавианом Августом и одно время даже соперничал с Римом. По некоторым данным, чуть ли не все колонны, вернее, то, что от них осталось, были доставлены из Италии, куда в свое время они были вывезены предприимчивыми генуэзцами и каталонцами по приказу Карла V Габсбурга.
Поскольку раскопки идут в разных местах Карфагена, нам удается осмотреть старый финикийский порт, который если и поражает, то лишь своими небольшими размерами и декоративным суденышком, которое волна нещадно бьет о причал. Тут же, как из-под земли, появляется личность, совершенно обязательная на любых руинах, в любой стране. Это торговец своеобразными «сувенирами», иными словами — подделками осколков от памятников, колонн, стел и т. п. Все они изготавливаются в специальной мастерской где-то тут же, в Карфагене. Разочаровав непрошеного коммерсанта, отправляемся дальше, и в совершенно другом районе нас ждет удача: мы смогли попасть в древний театр, ограда вокруг руин которого оказалась незапертой, несмотря на поздний час. Театр, правда, не карфагенский, а древнеримский и назывался он «амфитеатром мучеников», ибо на арене здесь гибли гладиаторы, терзаемые львами первые христиане и прочие неугодные римским властям люди. Плохо сохранившаяся арена теперь расчищена, и театр ежегодно используется для проведения международных фестивалей искусств.
От Карфагена мало что сохранилось (вернее, пока что очень мало открыто) на тунисской земле. Это отдельные стелы, памятники, надгробья, саркофаги, сосуды, маски, монеты. Большинство их находится в Национальном музее «Бардо» в пригороде Туниса. Но вместе с другими источниками, в том числе свидетельствами ярых противников карфагенян — греков и римлян, они дают возможность судить о богатстве культуры Карфагена, военно-торговой державы рабовладельцев, земледельцев, мореплавателей и ремесленников. Культура Карфагена была не просто трансплантацией на запад Средиземноморья финикийского наследия. Она явилась качественно новым этапом в развитии финикийских традиций под влиянием культур древнего Египта и античной Греции в первую очередь, но также ряда заимствований у этрусков, иберов, ливийцев. Обогащенная всем этим, карфагенская культура носила во многом смешанный характер и явилась, в сущности, одной из первых известных человечеству синкретических культур. В этом, очевидно, один из секретов ее широкого распространения и последующего влияния (в том числе на ее губителя — древний Рим). В этом также, помимо всех прочих причин, истоки неугасающего интереса человечества к Карфагену.
Размышления в итоге
Вот и закончен путь от руин Карфагена до вершин Атласа. Географически автор вел читателя не столь прямолинейно, вернее, в обратном направлении — от вершин Атласа к руинам Карфагена. Но суть в том, что он хотел не просто изложить свои впечатления в строго хронологическом порядке, а прежде всего пытался передать ощущение сложности, противоречивости, неоднородности как истории, так и современной жизни Магриба. Эти история и жизнь, по глубокому убеждению автора, идут все же не от вершин к руинам, а наоборот — от руин к вершинам, несмотря на возможные зигзаги, временные отступления и шаги в сторону, неизбежные на долгом и трудном пути.
Мне одинаково близки и «сегодняшняя Ифрикийя» — Тунис, и «горячее сердце Магриба» — Алжир, и самый «Дальний Магриб» — Марокко. Но и сами страны Магриба, как представляется сегодня, также начинают чувствовать себя более близкими к нам, чем это было раньше.
Уже после возвращения в Москву, в июле 1988 года, мне пришлось беседовать с корреспондентом тунисской газеты «Аль-Хуррийя» («Свобода») Амель Беджауи. Представляя орган правящей партии «Демократическое конституционное объединение» (ДКО), Беджауи интересовалась довольно неожиданными, с моей точки зрения, вопросами. Например, она спросила меня, что думают советские ученые о влиянии на Магриб западной культуры. Вопрос вполне резонный, но прежде никогда не задававшийся. Раньше магрибинцы не только не интересовались, что мы думаем по этому поводу, но и стремились опровергнуть любое наше мнение на этот счет, заранее считая его «пропагандой».
Следующий вопрос звучал так: «Каким образом Запад влияет на интеллигенцию, правящую в странах Магриба?» И в этом была новизна. Судя по всему, магрибинцы за годы нашей перестройки (тем более в Тунисе, где они проводят свою, как они ее называли, по имени президента Зин аль-Абидина, «зинестройку») перестали воспринимать нас как каких-то идейных противников прежде всего. Их поэтому стало интересовать и наше мнение (с западными мнениями они знакомы давно и основательно). Тем более что ныне они гораздо больше рассчитывают на нашу искренность и беспристрастность, чем это было ранее.
Беджауи спросила меня также о причинах «оживления коммунизма и исламизма в капиталистическом обществе». Это была радикально иная постановка вопроса, чем прежде, когда тунисцы в основном полагали, что коммунизм привнесен в их страну французами, а исламизм — иранским влиянием. Новым само по себе является и косвенное (потому что прямо не было сказано о Тунисе) признание того, что в Тунисе есть капитализм, в то время как раньше утверждалось, что в стране строится особого рода социализм, которого придерживалась Социалистическая дустуровская (то есть конституционная) партия. Как видим, ДКО самим изменением своего названия изменило политический акцент, сделав больший упор на демократию. И, судя по вопросам Беджауи, это не просто смена вывески. Демократизм должен прежде всего начаться с открытого поиска истины без какой-либо предвзятости.
Я не буду перечислять все вопросы и все темы разговора. Сообщу лишь, что последний вопрос был мне задан по поводу единства стран Магриба, в том числе по поводу того, как им объединяться: «Должны ли они образовать конфедерацию или федерацию по образцу СССР?» В этом вопросе важно даже не обращение к тому, какой должна быть форма объединения, которую страны Магриба, в сущности, только начали искать. Важно то, что для правящих в Тунисе политиков — немарксистов, тем более — приступивших к политическим преобразованиям в духе дальнейшей либерализации, опыт межнационального объединения в СССР сохраняет свое значение, несмотря на все наши трудности последних лет в этой области. Трудно предвидеть сегодня, как пойдут дела и у нас, и в странах Магриба. Но в любом случае я думаю, что наш взаимный интерес друг к другу усилится.
Беседа с Амель Беджауи убедила меня в том, что Магриб продолжает и убыстряет свое движение в истории. Во всех странах этого региона происходят либо видимые, либо менее заметные, но постоянные глубокие перемены, носящие подлинно революционный характер независимо от формы их проявления. Не подскажет ли история Магриба возможные варианты его дальнейшего продвижения сквозь «тьму веков»? Надеюсь, ответ на этот вопрос заинтересует читателя не меньше, чем автора настоящих очерков.
ИЛЛЮСТРАЦИИ
Поделиться книгой: