Тьма в конце тоннеля. Обмен Фарнеманна. Человек без лица.

ЗОЛОТОЙ ФОНД ДЕТЕКТИВА

В ДВАДЦАТИ ТОМАХ

Том 10

Джон Годи

ТЬМА В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ.

Роберт Ладлэм

ОБМЕН ФAPHEMAHHA.

Джон Юджин Хейсти

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА.

Джон Годи

ТЬМА В КОНЦЕ ТОННЕЛЯ[1] 

1

Стивер

Стивер стоял на южной стороне платформы «59-я улица» линии «Лэксингтон-авеню» нью-йоркского метро. Он был одет в застегнутый до подбородка темно-синий плащ и темно-серую шляпу. Выбивавшиеся из-под шляпы седые волосы, неожиданные для человека, на вид только-только разменявшего четвертый десяток, резко контрастировали с загорелым лицом.

Стоявшая у его ног цветочная коробка поражала своими габаритами. Казалось, цветы распирали ее на части. Но будь кто-то из ожидавших на платформе и расположен улыбнуться при виде размеров коробки, угрюмый взгляд ее владельца быстро охладил бы его.

До перрона донеслась вибрация приближавшегося поезда. «Четырехглазый» (желтый и белый сигнальные огни над двумя белыми фарами кабины машиниста) «Пелем 1-23» с грохотом вполз на станцию. Заныли тормоза, поезд остановился, задребезжали открывающиеся двери. Стивер встал так, что центральная дверь пятого вагона открылась точно напротив него. Он вошел в вагон, повернул налево и направился к отдельной двухместной скамье сразу за кабиной помощника машиниста. Она была свободна. Он сел, поставил цветочную коробку между ног и. бросил безразличный взгляд в окно. Двери закрылись, поезд тронулся.

Райдер

Райдер задержал жетон на долю секунды — мгновение, едва заметное для глаза, но зафиксированное сознанием, — опустил его в щель и прошел через турникет. По пути к платформе он анализировал свою заминку с жетоном. Нервы? Ерунда. Просто пауза перед боем. Все решено!..

Держа в левой руке коричневый саквояж, он двинулся по перрону станции «28-я улица» и остановился на месте, где черной десяткой на белом фоне была обозначена остановка последнего вагона. Как всегда, здесь толпились несколько «передне-задних» (так он называл любителей головных и хвостовых вагонов), только и ждавших минуты, когда можно ринуться в вагон. «Передне-задние», по его устоявшемуся убеждению, отражали основную черту человеческого состояния: бездумную необходимость всегда быть первыми.

Райдер опустил саквояж на пол. Любое прикосновение к стене оставляло на темно-синем плаще следы сажи, песка, пыли и даже надписей, нанесенных в спешке губной помадой. Вжав плечи, он надвинул поля темно-серой шляпы на глубоко посаженные глаза, которые более подошли бы аскетическому лицу, а не его круглой толстощекой физиономии.

Гул перерос в грохот; пронесшийся мимо экспресс скользнул огнем фар по колоннам станции. Стоявший у края мужчина проводил свирепым взглядом поезд и повернулся к Райдеру, взывая к пониманию или сочувствию. Райдер взглянул на него с абсолютным безразличием, свойственным ньюйоркцу, ибо ньюйоркцы по духу, вне зависимости от места рождения, свое настоящее лицо показывают только добившись определенного положения. Мужчина, не получив поддержки, зашагал по платформе, возмущенно бормоча под нос. Позади него за четырьмя колеями рельсов, как мрачное отражение южной, виднелась северная платформа: кафельный прямоугольник надписи «28-я улица», грязные стены, серый пол, бледные лица пассажиров.

Расхаживавший господин внезапно заступил за ограничительную желтую линию и стал вглядываться в глубь тоннеля. Он был не одинок: еще трое глядели в ту же сторону, как бы вызывая дух поезда из темного чрева подземки. Наконец поезд вкатился на станцию, головной вагон остановился у нужного указателя. Райдер взглянул на часы. Осталось пропустить еще два. Десять минут. Он отошел от стены, повернулся и уставился на ближайшую рекламу.

Она изображала негритенка, с удовольствием уминавшего ломоть хлеба; надпись под ней гласила:

«Не обязательно быть евреем, чтобы любить хлеб Леви».

Торопливая приписка красной шариковой ручкой утверждала:

«Надо быть негром и жить на пособие».

Под ней печатными буквами, как бы нейтрализуя яд спора, выступало:

«Спаси, господи!»

Вот уж воистину, подумал Райдер, глас народа, исторгающий свои тревоги на всеобщее обозрение. Он отвернулся от рекламы и увидел, что к нему направляется некто в синем. Райдер разглядел его лычки — транспортная полиция. Не дойдя до Райдера, полицейский остановился и снял фуражку.

На другой путь пришел местный поезд. Полицейский повернул голову и увидел, что Райдер наблюдает за ним.

С годами у Райдера оформились две теории страха. По первой со страхом следовало обходиться так, как хороший бейсболист разыгрывает низом летящий мяч: он не ждет его, он сам бежит навстречу. Вот и сейчас он в упор уставился на полицейского. Коп, почувствовав испытующий взгляд, быстро отвел глаза и слегка порозовел. Надел фуражку и выпятил живот, что придало его фигуре значительность.

По второй теории Райдера люди в стрессовых ситуациях демонстративно выказывают страх, подобно шавке, вертящейся перед более сильным псом. Им надо убедить и противника, и себя самого в том, что они не виноваты и не заслуживают кары. Это успокаивает.

Теории Райдера родились из простой философии, на которой строилась его жизнь. Он редко о ней говорил. Даже под дружеским нажимом. Особенно под нажимом. Ему запомнился разговор с врачом в Конго. Он приплелся в полевой лазарет с пулей в бедре. Доктор, улыбчивый индиец, ловко орудуя пинцетом, вытащил из раны кусочек свинца. Судя по облику, это был интеллигентный человек. Что заставило его пойти в наемники и рисковать жизнью в этой бредовой африканской войне? Деньги?

Доктор показал Райдеру окровавленный металлический катышек, швырнул его в миску и спросил:

— Вы — тот самый офицер, которого зовут Железный Капитан?

На самом докторе были майорские звездочки, но в этой шутовской армии они означали только различие в жаловании. Доктор получал на сотню-другую больше, чем он.

— Как видите, нет, — ответил Райдер. — Я из мяса.

— Не надо раздражаться, — заметил доктор. Он приложил к ране салфетку. — Просто любопытно. У вас здесь создалась репутация…

— Кого?

— Человека бесстрашного, — он ловко прилаживал салфетку гибкими смуглыми пальцами. — Или безрассудного. Мнения разделились.

Райдер пожал плечами. В углу палатки на носилках лежал скрюченный полуголый африканец в обрывках солдатского обмундирования и тихо, безостановочно стонал. Доктор смерил его пристальным взглядом, и солдат примолк.

— Интересно бы узнать ваше собственное мнение, — сказал доктор.

Райдер молча наблюдал, как коричневые пальцы обрабатывают рану. Пока все было терпимо.

— Вам виднее, майор. Я полагаюсь на ваше мнение, — наконец проговорил он.

Доктор доверительно произнес:

— Бесстрашия не бывает. Безрассудство — да! Неосторожность — да! Некоторые просто хотят умереть.

— Вы имеете в виду меня?

— Не берусь утверждать, не зная вас. Я основываюсь лишь на слухах. Можете надеть брюки.

— Жаль, — сказал Райдер, глядя на залитые кровью брюки. — Я рассчитывал, что вы поставите диагноз.

— Я не психиатр, — улыбнулся доктор. — Просто любопытно.

— Мне нет, — Райдер поднял стальную каску из запасов вермахта, которую не успели прострелить в прошлую мировую войну, и натянул ее на голову.

Доктор оценивающе глядел на него.

— Пожалуй, они не зря прозвали вас Железным Капитаном. Поберегите себя…

Поглядывая на фигуру полицейского, Райдер подумал: «Я, конечно, мог бы ответить доктору, но он бы, наверно, решил, что я — типичный продукт западного воспитания. Ты должен убедить других в собственной незаменимости, иначе потеряешь место. Война — это работа, на которой ты получаешь больше и продвигаешься быстрее. Это сводит на нет большинство сложностей бытия. Никаких мучительных вопросов».

Поезд въехал на станцию. Около полицейского, прямо под табличкой «8», один из ожидавших свесился над краем платформы так, что, казалось, собирался броситься на рельсы. Райдер напрягся. Нет, только не сейчас, только не сегодня. Он уже хотел сделать движение, чтобы вытянуть мужчину из опасной зоны, как тот в последний момент отпрянул. Поезд остановился, двери открылись.

Коп вошел в вагон.

Райдер взглянул на машиниста. Тот сидел на металлическом стульчике, высунув локоть в полуоткрытое окно.

Поезд тронулся. Это был «Пелем 1-18». Названия основывались на простой системе: название станции и время отправления. Так, покинув «Пелем Бей-Парк» в 1 час 18 минут дня, поезд приобретал название «Пелем 1-18». На обратном пути из конечного пункта — станции «Бруклинский Мост» — его новым названием становилось «Бруклинский Мост 2-14». И так далее. Если в установленном распорядке не происходили сбои…

Уэлком

Джо Уэлком уже битых пятнадцать минут торчал на платформе, беспокойно сверяя по своим часам время прибытия и отправления местных поездов. В перерывах он поочередно рассматривал в зеркалах автоматов то проходивших женщин, то себя. Дамочки были как на подбор — одна страшней другой, просто бич божий! Зато сам себе он нравился: красивое отважное лицо, оливковая кожа, горящие загадочным огнем глаза. Теперь, когда он отпустил усы и баки, вид стал просто восхитительным.

Заслышав звук прибывающего «Пелем 1-23», Джо Уэлком двинулся к последнему вагону. На нем был темно-синий дождевик, слегка зауженный в талии, на голове — темно-серая шляпа с узкими загнутыми полями. Шик! Едва поезд остановился, он ринулся в последнюю дверь, расталкивая выходивших. Его полосатый саквояж стукнулся о ногу юной пуэрториканки. Она смерила его возмущенным взглядом и что-то буркнула.

— Это ты меня, касатка?

— Надо глядеть, куда идете!

— К тебе в объятия, птичка.

Она собралась было что-то ответить, но, оценив его ухмылку, лишь передернула плечами. Уэлком двинулся вперед, разглядывая пассажиров, перешел в следующий вагон и едва сделал шаг, как поезд дернулся, Уэлком чуть не полетел кубарем.

— Сволочь! — рявкнул он машинисту, будто тот сквозь восемь вагонов мог его услышать. — Где тебя учили водить?

Ругаясь, он пошел дальше, оценивая пассажиров. Людишки. Быдло. Ни одного копа, ни одного бывалого парня. Он шел уверенно, громкий стук его башмаков приковывал внимание. Уэлкому льстило, что столько глаз устремлялось на него, но еще больше нравилось, когда люди отворачивались под его пристальным взглядом, ну точь-в-точь как падают железные уточки в тире, подбитые меткими выстрелами. Он никогда не промахивался. Бах, бах — и готово.

В пятом вагоне, в дальнем конце он заметил Стивера. Тот сидел с безразличным выражением лица. Переходя в следующий вагон, Уэлком покосился на помощника машиниста — юного жеребчика, одетого в отутюженную синюю форму с золотой кокардой. Уэлком прибавил скорости и добрался до первого вагона еще до того, как поезд затормозил.

— «Тридцать Третья улица», остановка «Тридцать Третья улица».

Голос помощника, пройдя сквозь недра усилителя, превращался в глас гиганта, а на самом-то деле, подумал Уэлком, это бледный рыжий недомерок, двинь ему хорошенько справа, челюсть и лопнет, как фарфоровая. Мелькнувшее перед Уэлкомом видение — разлетающаяся, как бульонная чашка, челюсть — на миг вызвало у него улыбку, но он тут же вспомнил сидевшего колодой Стивера с дурацкой цветочной коробкой и нахмурился. Бессловесный гиббон, куча мускулов — и только.

Двери уже начали закрываться, когда, прижав их плечиком, в вагон влетела «птичка». Уэлком с интересом взглянул на нее. Предельно короткая мини-юбка открывала длинные ноги в белых сапогах. Посмотрим, что с фасадом… О-ля-ля! Черноволосая, глазастая, ресницы подрагивают, губы как георгины. Вот это да!

«Фата Моргана» проплыла по вагону и уселась впереди.

— «Двадцать Восьмая улица», — гласом архангела протрубил помощник машиниста. — Следующая станция «Двадцать Восьмая улица».

Уэлком прижал бедром латунную ручку двери. 28-я улица. Отлично. Он наскоро прикинул, сколько пассажиров в вагоне. Так, человек тридцать сидящих плюс группа юнцов у передней двери. Ну, половину из них придется вышвырнуть. Господи, а эта красотка чего встала? Идиотка, нашла время глазки строить! Нет, это он сам идиот…

Лонгмен

Лонгмен сидел в первом вагоне напротив стальной двери кабины машиниста. Его сверток, завернутый в грубую оберточную бумагу и перевязанный суровым шпагатом, лежал на коленях.

Он сел на «Пелем 1-23» на «86-й улице», чтобы наверняка успеть к «28-й» занять место перед кабиной. В сущности, место не имело значения, просто его «заклинило». На этом настаивал только он, остальным было все равно. Сейчас он понимал, что уперся именно потому, что был уверен: никакого сопротивления не последует. В противном случае Райдер распорядился бы по-иному.

Он наблюдал за двумя мальчишками лет восьми-десяти. Стоя у дверного окна, они по уши погрузились в игру — понарошку управляли поездом. Как ему хотелось, чтобы их тут не было, но увы… В любом поезде всегда найдется пара — иногда взрослых людей, — увлеченно играющих в машинистов. В этом есть что-то романтическое.

Когда поезд добрался до «33-й улицы», Лонгмена прошиб пот. Как будто тепловая волна ударила по вагону, лицо и тело сделались жирно-липкими, пот заструился на глаза. На мгновение, когда поезд вошел в тоннель, ему полегчало. Это был «девятый вал» надежды, от которого аж замерло сердце. В голове моментально возникла картина: что-то с мотором, машинист бьет по тормозам, поезд останавливается, пассажиров выводят через аварийные выходы. Все отменяется…

Но тормоза безмолвствовали. Лонгмен отчаянно стал перебирать другие возможности. Предположим, кто-то из группы внезапно заболел или попал в аварию? Но Стивер был просто не в состоянии сообразить, что он болен, а Райдер… Райдер, если понадобится, встанет со смертного одра. Может, Уэлком, помешанный на самом себе, ввяжется в драку?