Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Николаевич Малов
Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653
Историографическое введение
17 января 1668 г. первый президент Парижского парламента Гийом де Ламуаньон был вызван вместе с депутатами-парламентариями в Лувр к королю Людовику XIV, и в присутствии монарха канцлер Сегье объявил ему волю государя: главному протоколисту парламента завтра же доставить его величеству для прочтения регистры «секретных обсуждений» («Conseil secret») палаты за первые годы его правления — годы гражданской смуты, той памятной для него Фронды, которую он страстно ненавидел и в которой такую активную роль играл Парижский парламент. Сейчас король решил изъять из официальных регистров все нежелательные протоколы, дабы «стереть память о прошлом».
Ламуаньон осмелился лишь заметить, что главный протоколист не имеет права подчиниться такому приказу, отданному ему непосредственно: сначала парламент на пленарном заседании должен принять решение исполнить волю монарха и дать соответствующее распоряжение. Король решил не нарушать процедурные правила, и эта формальность была соблюдена.
Два дня Людовик просматривал регистры, заново переживая бурные события своего детства. Потом он решил: три самых «крамольных» регистра, охватывающих период с ноября 1645 г. по октябрь 1652 г., должны быть уничтожены полностью. Равным образом подлежат уничтожению и хранившиеся на отдельных листках черновики нежелательных протоколов, а оставшиеся черновики следует использовать для создания задним числом «правильного» регистра, где не было бы никаких намеков на смуту — пусть новый официальный документ выглядит так, как будто Парижский парламент занимался тогда сугубо конкретными, частными вопросами да приемом в свои ряды новых членов.
Еще неделю после этого специальная парламентская комиссия под присмотром канцлера разбиралась в черновиках протоколов. Королевский приказ был выполнен только в его деструктивной части: писать фальшивые регистры в парламенте не стали — эти люди умели сохранять свое достоинство — просто в официальной серии регистров «секретных обсуждений» появилась лакуна в 7 лет[1]. Почему король на седьмом году самостоятельного правления вдруг вспомнил о старых протоколах? Что им двигало: логика политического плана или психология эмоциональной вспышки? Для последнего предположения как будто нет оснований — не было никакого внешнего повода, и парламент уже явно показывал готовность вести себя послушно. В апреле 1667 г. на «королевском заседании» Парижского парламента был без возражений зарегистрирован «Гражданский ордонанс», который, в частности, ограничил недельным сроком право столичных верховных палат на представление возражений и поправок (ремонстраций) при регистрации королевских актов[2]. Ламуаньон тогда решительно отверг требования некоторых молодых парламентариев провести подробное обсуждение ордонанса, а король жестоко наказал застрельщиков оппозиции. Не было не только публичных протестов — даже на стадии предварительного рассмотрения ордонанса в смешанной комиссии государственных советников и парламентариев последние так и не решились поставить под сомнение ключевой пункт о ремонстрациях. Засвидетельствованная покорность дала понять королю, что он может провести унизительную для парламента операцию чистки его архива.
А полгода спустя эта операция была продолжена. В июле 1668 г. приказ о чистке архивов получили другие парижские верховные палаты, союзницы парламента в годы Фронды — Счетная и Налоговая палаты, а также Парижская ратуша. Здесь уже процедура чистки проводилась на более низком уровне: не под личным руководством канцлера (как в случае с архивами парламента), но специально назначенной королевской комиссией во главе с государственным советником Понсе. Он изымал черновики нежелательных постановлений, а сами чистовые регистры возвращал протоколистам, отметив в них записи, которые не должны были остаться в новом, «исправленном» регистре; после создания этого последнего старые регистры передавались ему для уничтожения[3].
В чем же была цель всех этих хлопот? «Стереть память» — это было легко сказать, но совершенно невозможно исполнить, и король не мог этого не понимать. Подробные «Журналы парламента» издавались в годы Фронды и были широко известны; как и другие во множестве появившиеся тогда печатные памфлеты (так называемые мазаринады), они сразу же стали предметом внимания коллекционеров. Эти «журналы» давали гораздо более подробную информацию, чем та, что содержалась в официальных регистрах. При их создании использовались первичные черновые протоколы, где фиксировался сам ход обсуждения, разные высказанные мнения (те протоколы, которые уничтожались после использования редактором регистра) — тогда как официальные регистры и их сохранявшиеся черновики в лучшем случае излагали выступления официальных лиц и формулировали принятые решения.
Не в состоянии действительно предать забвению постановления парламентской Фронды, король мог только лишить их статуса официально зафиксированных документов. И это было немало: в обществе, где огромную роль играло прецедентное право, использование архивов всегда было оружием владевшего ими парламента, который умел находить именно те прецеденты, какие ему были желательны. Широкая чистка архивов была не только символическим актом мести, удовлетворившим давнюю психологическую потребность Людовика, но и актом политической предусмотрительности. Даже усмиривший своих оппонентов монарх отдавал себе отчет в силе тех традиций, на которые они опирались.
Что же касается снятия частных копий с «секретных регистров», то правительство не придавало этому значения, поскольку их нельзя было официально использовать. Во французских архивохранилищах имеется в разных коллекциях XVII–XVIII вв. целый ряд таких копий и составленных по ним компиляций. Даже такой явный враг парламентской оппозиции как Ж.-Б. Кольбер озаботился изготовлением для своей библиотеки нескольких томов копий «секретных регистров» Бордосского парламента, в годы Фронды бывшего не менее оппозиционным, чем Парижский[4].
О том, как эта королевская акция могла повлиять на лояльных к французской монархии историков, можно судить по одному примеру. 15-томный труд имевшего звание королевского историографа итальянца Витторио Сири (1608–1685) «Меркурий, или современная история»[5] был посвящен истории Европы в 1635–1655 гг. и печатался во Франции и в Италии в 1644–1682 гг. О внутриполитических событиях во Франции после смерти в 1643 г. Людовика XIII подробно рассказывается в т. III–V, IX, причем автор уделяет немало внимания теме народных волнений.
В т. IX, опубликованном в Касале-Монферрато в 1667 г. с посвящением Кольберу, Сири вплотную подошел к истории собственно Фронды, рассказав о событиях начала 1648 г. и выразив сожаление, что парламентская оппозиция не была подавлена силой в зародыше (ведь французские государи «не ведут себя с такою строгостью, чтобы никогда не позволять своим вассалам немного подышать воздухом свободы»)[6]. Там же он объявил о своем намерении писать специально историю Фронды — и не исполнил этого ни в виде отдельной книги, ни в составе «Современной истории»: объявленное годом спустя желание Людовика XIV «стереть память» о Фронде, видимо, помешало исполнению замысла королевского историографа.
Современники Людовика XIV все же могли судить о Фронде не только по памфлетной литературе, но и по некоторым историческим сочинениям. Еще в 1655 г. успел выпустить по горячим следам свою «Историю переворотов во Франции», охватывающую период с 1648 по 1654 гг., венецианец Галеаццо Гвальдо Приорато, собравший большой фактический материал по расспросам очевидцев и сам бывший свидетелем многих событий[7].
Кр оме того, о Фронде можно было прочесть в нескольких сочинениях на латинском языке. Первой появилась в свет работа бывшего тайного правительственного агента Бенжамена Приоло «История Галлии от кончины Людовика XIII, в XII книгах», которой, видимо, была предназначена роль официальной истории[8].
Автор плохо справился со своим заданием: от столь осведомленного персонажа можно было ожидать гораздо более точных фактов — но Приоло предпочел риторику в псевдо-цицероновском стиле, за что и был справедливо раскритикован в 1666 г. в парижском «Журналь де Саван»; несмотря на эту критику, книга активно распространялась за границей.
В 1667 г. в итальянском городе Монреале (Сицилия) вышла с посвящением Людовику XIV книга Франческо Виллиотти «Краткое описание различных происшествий в Европе с 1643 по 1659 г.»[9], тенденциозно преувеличивавшая опасный радикализм Фронды, развившийся под влиянием дурного примера английского парламента: ее популярный лидер Бруссель объявлялся подражателем Кромвеля, а весь парижский народ якобы «хвалился тем, что в его власти возводить на трон и смещать короля»[10].
Более взвешены оценки Жана де Лабарда, автора появившейся в 1671 г. «Истории Галлии с 1643 по 1652 г., в X книгах»[11], который готов признать, что сами по себе многие инициативы Парижского парламента могли бы принести пользу, но в условиях тяжелой войны их выдвижение было неуместным, и в целом главной причиной оппозиционности парламентариев были их корыстные интересы и личные амбиции их лидеров.
Первая на французском языке «История министерства кардинала Мазарини» — главного борца с Фрондой и главного предмета ее ненависти — появилась в 1668 г. без указания имени автора и места печатания. Несмотря на обличие нелегального издания, это — проправительственное сочинение. Своим полулегальным характером оно, видимо, было обязано тому деликатному обстоятельству, что его автор взял на себя труд подробно излагать и еще более подробно опровергать обвинения фрондеров в адрес кардинала[12].
Наконец, через 20 лет, в 1688 г., вышла из печати с посвящением королю новая «История кардинала Мазарини» за авторитетной подписью видного историка Антуана Обри (1616–1695)[13], автора изданной за 30 лет до того «Истории кардинала Ришелье». По подробности изложения фактов эта книга стоит на уровне «Истории» Гвальдо Приорато.
«Горе побежденным!» — таким девизом определялось отношение к Фронде в абсолютистской Франции вплоть до революции. В ней видели лишь одну бесперспективную смуту, анархию, порожденную беспринципными честолюбцами. Это относится и к последней по времени 5-томной книге Ж.-Б. Майи «Дух Фронды», вышедшей в 1772–1773 гг.[14], и определяющей этот «дух» как «вид фанатизма», «стремление к господству, которое не терпит даже самых малых ограничений»[15], неспособность учитывать законные интересы оппонента и приходить к компромиссу. Вместе с тем, по мнению Майи, к политической программе Фронды нельзя относиться как к чему-то несерьезному: она могла бы «изменить характер правления, ввести власть королей в самые узкие рамки»[16], — что автор, разумеется, осуждает, учитывая опыт постоянного противостояния парламента и королевского правительства в XVIII в. Время выхода книги неожиданно для самого автора сделало ее сверхактуальной: то были годы «реформы Мопу», когда Людовик XV под конец жизни решился на необычайно смелый шаг, разогнав все парламенты и отменив систему продажности высших судейских должностей (к несчастью для королевской власти, эта реформа была отменена сразу после смерти монарха в 1774 г.). Новым для книги Майи было резко критическое отношение к личности и политике Мазарини — человека «мелкого духом, все время прибегавшего к мелким интригам»[17], что для историков XVII в. было совершенно немыслимо.
Революция не привела к «реабилитации» Фронды, поскольку распущенный Учредительным собранием Парижский парламент воспринимался как старорежимное учреждение, узурпировавшее права народного представительства. Понадобилась Реставрация, установившая в 1814 г. строй конституционной монархии, но не исключавшая и попыток ультрареакционеров вернуться к традиционному абсолютизму, чтобы отрицательное отношение к Фронде было решительно пересмотрено историками либерально-монархического направления. Инициатива этого пересмотра принадлежала графу Луи де Сент-Олеру, издавшему в 1827 г. 3-томную «Историю Фронды»[18] (переизданную в 1841 г. с новым предисловием). «В учреждениях, дарованных нам в 1814 г., легко узнать те, которых наши отцы требовали в 1648 г.», — пишет автор в первом издании, предостерегая от возвращения к старым порядкам[19]. «Никогда еще в нашей истории не был так ясно поставлен вопрос о соотношении между властью и свободой… никогда не было предложено реформ более рациональных и лучше приспособленных к состоянию цивилизации», — подтверждает он свою высокую оценку уже при новой, Июльской монархии[20]. Исторический смысл Фронды состоял в том, что после того как Ришелье сокрушил «феодальную систему», и поднимавшееся третье сословие во главе с судейскими магистратами, и приходившее в упадок дворянство стремились найти для себя достойное место при новом порядке. Их интересы можно и нужно было согласовать, и тогда установилось бы законосообразное правление при сохранении необходимого аристократического противовеса», но королевский двор старался разжигать противоречия между сословиями, и его победа означала «гибель всякой свободы», установление еще невиданного во Франции деспотизма[21].
В 1830-х годах появилась и радикально-демократическая трактовка Фронды, представленная 7-томным сочинением молодого историка Ремона Капфига «Ришелье, Мазарини, Фронда и царствование Людовика XIV»[22]. Автор воспринимает Фронду как «настоящую политическую революцию» международного значения, угрожавшую «монархической идее во Франции и во всей Европе»[23]. Постоянно подчеркивается, что на парижских парламентариев зажигающе действовал пример Английской революции, они «замышляли насильственные акции в подражание Англии»[24]. Парламентарии опирались на парижских квартальных, осуществляя через них связь с народом Парижа; при этом они оказывались гораздо радикальнее буржуазии. Последняя, правда, помогала народу в самом начале волнений, но быстро пугалась и переходила в лагерь реакции. Парламент же, «забывая о том, что он был порожден королевской властью, превращался в народное собрание»[25].
Надо сказать, что хотя Капфиг активно использовал архивные материалы, он не пытался обосновать фактами свои парадоксальные постулаты, которые так и остались декларациями, плодом его радикально-демократической интуиции. Сто лет спустя его тезис о революционизирующем влиянии Английской революции на Фронду и широком распространении республиканских идей во Франции попытается доказать Б.Ф. Поршнев.
Либеральная апологетика Фронды не смогла утвердиться во французской историографии. Она была актуальной до тех пор пока существовала конституционная монархия и пока либеральная идея свободы личности и разделения властей не соединилась с демократической идеей политического равенства и всеобщего голосования. Когда к середине XIX в. это произошло, стала особенно заметной неправомерность претензий Парижского парламента на роль народного собрания. Как могла говорить от имени народа и защищать его интересы судейская корпорация, члены которой никем не избирались, но покупали свои должности или получали их по наследству? И разве вся парламентская оппозиция не началась с борьбы за свои корпоративные, корыстные интересы? «Фронда никогда не преследовала никакой серьезной и возвышенной цели», — писал в 1879 г. А. Шерюэль, большой почитатель монархии Людовика XIV; он подчеркивал, что фрондеры «во имя своих эгоистических интересов вводили новшества, не понимая ни их значения, ни возможных последствий»[26].
Не только историки консервативного направления усвоили враждебно-пренебрежительное отношение к Фронде. Это же можно сказать и об историках-прогрессистах, чтивших память Великой революции 1789 г., но все же полагавших, что за полтораста лет до нее дорога прогресса должна была непременно пройти через «Великий век» Людовика XIV.
Может быть самый резкий отзыв о Фронде был дан Э. Лависсом — редактором и автором вышедшей в начале XX в. многотомной «Истории Франции», «официальным историком республики радикалов»[27]. «Нет ничего более печального и более постыдного в нашей истории, чем эти четыре года войны, никому не принесшие чести», — писал он[28], и поразительная краткость, с которой «История Франции» сообщает о столь позорных событиях, полностью соответствует этой оценке.
Ш. Норман особо отмечал бедность идейной программы парламентской Фронды, не ставшей «требовать созыва Генеральных Штатов и четко ставить вопрос об ограничении абсолютной монархии», поскольку столь непредсказуемое развитие событий непременно привело бы к отмене важнейшей привилегии парламентариев — продажности и наследственности их должностей[29].
Вплоть до середины XX в. отрицательная оценка Фронды была общепринятой: ее ругали как «слева», так и «справа». Если Ш. Норман считал требования парламентариев несущественными и фактически ничего не менявшими в государственном строе, то наиболее авторитетный представитель критики справа Ролан Мунье в тех же самых требованиях видел огромный разрушительный потенциал. «Парижский парламент, — пишет он, — шел к ограниченной монархии и даже открывал путь к республике. Его деятельность противоречила фундаментальным законам королевства и самой сущности монархии». Эта сущность состояла в принципе нераздельности короля и его парламента, суверена и нации. Противодействуя королевской воле, парламентарии совершали акт «отрицания монархии»[30].
В популярной форме критика Фронды справа была сформулирована Ж. Монгредьеном в статье «Если бы Фронда победила…»[31]. В этом гипотетическом случае, — пишет автор, — центральная власть крайне ослабела бы, страна бы фактически распалась на части, пришел бы конец осуществленной Ришелье централизации. Тот факт, что фрондеры выдвигали свои требования в разгар тяжелой войны, свидетельствовал о полном отсутствии у них «национального чувства» — Франция проиграла бы войну и даже лишилась бы национальной независимости. Конечно, режим победившей Фронды продержался бы недолго: с ним было бы покончено «железной рукой, французской или иностранной»[32].
В то время когда французские историки разных направлений решительно осуждали Фронду, мнение о ней иностранных авторов могло быть более позитивным. Немецкий историк Карл Федерн усматривал во Фронде движение аналогичное развернувшейся в Англии борьбе против абсолютизма, за «конституцию нового времени» (хотя отличие было в том, что во Франции народ еще не был настроен революционно)[33]. Американский историк П.Р. Дулин попытался (далеко не без натяжек) реконструировать особую идеологию парламентской Фронды, противостоявшую идеологии абсолютизма. Он пришел к убеждению, что Фронда «была основана на конституционной теории, согласно которой воля короля еще не является законом»[34], что власть во Франции, по мнению оппозиции, должна была быть разделена между королем, верховными палатами и принцами[35]. Такая постановка вопроса сделала актуальной проблему состояния «конституционной теории» во Франции середины XVII в.
Вышедшая в 1948 г. книга Б.Ф. Поршнева[36], вскоре получившая Сталинскую премию, претендовала на то, чтобы дать марксистскую трактовку Фронды; благодаря переводам сначала на немецкий язык (в ГДР в 1954 г.), а в 1963 г. на французский язык она стала широко известной в мировой исторической науке[37]. Исходным положением Поршнева была абсолютизация фактора классовой борьбы как демиурга истории. Картина выглядит предельно и принципиально упрощенной: «Друг другу противостояли две мощные материальные силы: сила сопротивления многомиллионных народных масс эксплуатации и сила, подавляющая это сопротивление. Все прочее не было материальной общественной силой…»[38]. Сама возможность побочной политической борьбы (со стороны аристократов, парламентов и т. п.) определялась наличием народных движений. Фронда возникает на их гребне: лава народного возмущения «клокотала повсеместно и непрерывно, и все более грозно по мере приближения ко времени Фронды»[39].
Все же автор чувствует, что двух актеров для такой сложной пьесы как Фронда недостаточно — он ведь считает ее не просто народным восстанием, но неудавшейся буржуазной революцией, а это значит, что надо определить место буржуазии в революции, которой она, в принципе, хотя бы вначале должна была руководить. Единственным реальным кандидатом на роль гегемона на первом этапе «революции» («Парламентская Фронда»), пока руководство антиправительственным движением не перешло в руки оппозиционной аристократии («Фронда Принцев»), был Парижский парламент и другие верховные палаты, т. е. сплошь одворянившаяся элита судейского аппарата. Прямо отнести это «дворянство мантии» к верхушке буржуазии, как это делали, опираясь на факты генеалогии и презрительные суждения аристократов, многие французские историки (например, уже упоминавшийся Ш. Норман), — такое решение для Поршнева было исключено: ведь тогда получалось бы, что государственный аппарат абсолютной монархии задолго до революции уже находился в руках буржуазии, а это противоречило теории формаций. Поэтому он старательно оговаривает: «Каждый буржуа, в той мере, в какой он превращался в чиновника… переставал быть носителем производственных отношений капитализма, он переходил в состав другого класса, живущего феодальной рентой…»[40], Казалось бы ясно: парламентарии — фракция класса феодалов. Но как тогда быть с идеей буржуазной революции? Как быть с выигрышной темой разоблачения предательской роли буржуазии? И вот автор, помня о своей концепции, постоянно — но уже не в теоретических рассуждениях, а по ходу рассказа, к слову, — говорит о судейских магистратах как о «привилегированной верхушке французской буржуазии XVII века», «руководящих слоях буржуазии»[41]. Читатель так и остается с этим противоречием. Третьего не было дано — государственному аппарату не полагалось иметь собственные интересы, он непременно должен был обслуживать господствующий класс.
Крайне преувеличивая, даже по сравнению с Дулином, радикализм программы Парижского парламента, Б.Ф. Поршнев в своей последующей монографии 1970 г. объявляет «общепринятой» среди парламентариев концепцию, согласно которой парламент «обладает сюзеренитетом наряду с королем, является второй властью, может ограничивать и даже сменять королей»[42]. (Фраза внутренне противоречивая: сменяемый король, очевидно, вообще не обладает сюзеренитетом, а сменяющая его «вторая власть» фактически является первой.)
Еще более радикально настроенными должны были быть народные массы. Но как определить идеологию «народной Фронды» по печатным памфлетам? Поршнев предлагает метод, основанный на его вере в извечную революционность трудового народа. «Если выбрать из них (памфлетов. —
Ограничимся пока внутренними противоречиями концепции Б.Ф. Поршнева. В дальнейшем мы будем еще останавливаться на его ошибках в толковании источников, характерных для него как для автора, увлеченного своей мыслью и не желающего подвергать ее критическому анализу. Но нельзя отрицать, что эта самая увлеченность сознательно упрощенной схемой усилила интерес историков к теме «народной Фронды» и принесла пользу исторической науке.
Автор вышедшей в 1954 г. и получившей широкую известность монографии о Фронде нидерландский историк Э. Коссман дал достаточно лестную характеристику труду своего предшественника: «Я могу лишь отбросить слишком упрощенную схему г-на Поршнева, в то же время признавая, что его наводящая на размышления, эрудитская книга больше, чем какая-либо другая, помогла мне понять Фронду — если я ее понял»[45]. Столь явно выраженные симпатии, очевидно, объяснялись именно вниманием Коссмана к революционному потенциалу народных масс: он пишет, что «единственными революционными силами были пролетариат и мелкая буржуазия, не доверявшие никакой политической власти»[46]. Но далее между двумя авторами начинаются коренные расхождения. Коссман, разумеется, не приемлет определения Фронды как неудавшейся буржуазной революции. Программа Парижского парламента, считает он, была в целом очень умеренной, даже крохоборческой (поскольку речь шла лишь о наведении порядка в финансах, но не о политических реформах), а главное — она в принципе не выходила за рамки абсолютистской идеологии, которую нельзя считать чем-то цельным, лишенным внутренних противоречий.
Представляется интересной оценка Коссманом абсолютистского государства как состояния равновесия. «Думается, что так называемое абсолютистское государство отличается тем, что оно не объединяет стремлений своих подданных, но противопоставляет их друг другу… Это государство равновесия взаимной нейтрализации, а не единения. Это сумма взаимно уравновешивающихся недовольств и противоречивых усилий»[47].
Поэтому можно сказать, что Фронда вообще была не движением к какой-то определенной цели, но состоянием нарушенного равновесия, когда все противоборствующие силы приходят в анархическое движение, и все защищают только свои интересы. Короче — смута.
При всей умеренности программы Парижского парламента добиться ее осуществления он мог только в союзе с революционно настроенным плебсом. Торгово-промышленная буржуазия, по мнению Коссмана, во Фронде не участвовала вообще, она была принципиально роялистской. Ее позиция определяла поведение муниципалитетов, которые, как правило, были роялистскими или соглашательскими, и если временно оказывались в оппозиции, то лишь под сильным нажимом опиравшихся на городское плебейство парламентов или аристократов. Этот тезис оказался уязвимым для критики[48].
Действительно, нет никаких оснований отказывать буржуазии, как одной из противоборствующих сил, в способности временами участвовать в антиправительственной смуте, защищая свои интересы, и такие факты хорошо известны. Нельзя и отождествлять позиции буржуазии и муниципалитетов (хотя последние, конечно, должны были учитывать настроения первой) — роялизм мэров и эшевенов зачастую объяснялся просто тем, что они были назначенцами или протеже правительства (в провинции — губернаторов). При всем том остается фактом, что торгово-промышленная буржуазия никогда не претендовала на лидерство в антиправительственном движении и даже на локальном уровне не выдвигала программ, которые можно было бы счесть ее оппозиционным «манифестом».
При всем своем стремлении принизить значение парламентской программы Коссману приходится сделать исключение для двух ее пунктов: 1) стремление установить свой постоянный контроль над регистрацией королевских фискальных эдиктов; 2) запрет держать кого-либо под арестом без предъявления обвинения долее 24 часов. За ними он признает действительную «конституционную значимость», — они были порождены «духом, который можно назвать либеральным»[49]. Правда, он тут же оговаривается, что эти «широкие формулы» не были «абстрактными либеральными тезисами», что за ними стояли вполне конкретные цели личной и политической выгоды.
В прямом противостоянии с Коссманом, американский историк Ллойд Мут[50] видит не слабость, а силу парламентской Фронды в ее умеренности и практицизме. «Легализм» Парижского парламента позволил ему выработать самую рациональную тактику, блокировать осуществление актов правительственного произвола в то же время не впадая в крайность открытого неповиновения. Особое внимание парламентариев к вопросам финансового управления — свидетельство их деловитости, а не узости кругозора, ведь эти вопросы действительно были самыми неотложными.
Реформы парламентской Фронды сравнимы с первоначальной, умеренной программой реформ английского Долгого парламента — с тем выгодным отличием, что парижане сумели удержаться от революционного соблазна. Однако введенные реформами новые порядки оказались нежизнеспособными: они были продуктом чрезвычайных обстоятельств, роковых ошибок правительства, приведших к созданию широкой оппозиционной коалиции, которая распалась после первых успехов, и ее участники вернулись к прежнему состоянию «изолированности и соперничества»[51]. Тем не менее позитивный опыт Фронды был в дальнейшем использован французским абсолютизмом, в частности при осуществлении антифинансистской политики Кольбера.
В последние десятилетия французская историография, после стольких «вызовов» со стороны авторов-иностранцев, преодолела, наконец, традицию пренебрежительного презрения к Фронде. Этому способствовало общее оживление интереса к политической истории. Как и всякое крупное политическое потрясение, Фронда дала большой конкретный материал для изучения всего общества, для учета соотношения сил и интересов разных социальных групп. Именно это направление исследований является сейчас определяющим во французской историографии, которая, отказавшись от морализирующих оценок, стала относиться к Фронде как к важной исторической данности.
Нарушение традиционного равновесия означало и поиски нового равновесия, возможной альтернативы. Говоря словами И.-M. Берсе, Фронда была «моментом поиска возможных путей, проверки иллюзий и составления политических планов»[52].
Было высказано мнение о том, что парламентская оппозиция объяснялась конфликтом между ординарными, традиционными методами управления, которых придерживались парламентарии, и экстраординарными методами, ставшими особенно привлекательными для правительства в условиях военного времени. При этом победу политики чрезвычайных мер нельзя считать фатально неизбежной: «Безбрежный абсолютизм Людовика XIV не следует рассматривать как конечную цель развития французской монархии», ее модернизацию можно было бы проводить и традиционными методами[53].
Итак, возникает проблема исторической альтернативы, и здесь многое зависело от случая: если бы, например, регентом (а тем более стал такой умный, но слабый, привыкший подчиняться обстоятельствам человек как дядя Людовика XIV Гастон Орлеанский, «государство перешло бы к режиму ограниченной монархии… абсолютистский и централизаторский импульс, данный Ришелье, был бы заблокирован»[54].
Возможность переосмысления устоявшихся стереотипов сделала тему Фронды очень популярной: публикуются материалы научных дискуссий[55], много статей и книг[56], даже новые архивные материалы[57]. Все это должно привлечь к теме Фронды интерес и наших читателей.
Приступая к труду, я, естественно, должен сказать про собственную статью о Фронде, появившуюся в 1986 г.[58] и определить мое теперешнее к ней отношение. Целью этой статьи было дать первое в нашей исторической литературе связное изложение событий Фронды; в этом качестве она и сейчас сохраняет свое значение. Что же касается сделанной в ее конце попытки дать общее определение сущности Фронды, то уже из множества сопровождающих его оговорок следует, что это определение, правильное в очерченных для себя пределах, не претендует на полную адекватность. Напомню соответствующий абзац.
«Чем же была Фронда? Ее нельзя определить ни как феодальную реакцию, ни как буржуазную революцию. Время антиабсолютистского феодального сепаратизма уже отошло в прошлое, время буржуазных революций во Франции еще не настало. Именно невозможность найти для Фронды место в этой привычной системе исторических координат делает ее такой трудной для понимания. Уже из-за разнородности социального состава участников Фронда как политическое движение не обладала внутренней цельностью. Но если все же попытаться определить ее характер одной формулой, учитывая интересы наиболее широкого слоя участников движения на его начальном этапе, когда дело еще не было до такой степени осложнено привходящими моментами, то точнее всего назвать ее широким антиналоговым движением народных масс»[59].
Если вдуматься, то из всего этого следует, что определить Фронду «одной формулой» для всех ее этапов и участников движения, с учетом того, что названо «привходящими моментами», вообще невозможно.
«Позитивный» смысл данного определения состоял в том, чтобы «разжаловать» Фронду из буржуазной революции в антиналоговое движение.
Что касается специально «парламентской Фронды», то в статье отмечалось, что конфликт судейской элиты с королевской властью был спором «о путях дальнейшего развития французского абсолютизма» — т. е. спором, не ставящим под сомнение само существование абсолютизма — и что парламентарии стояли за постепенный, законосообразный путь развития, тогда как монархия склонялась к политике чрезвычайных мер[60]. Разумеется, эта констатация нуждается в раскрытии на конкретном материале, что и будет задачей данной монографии.
Три этапа и два пути развития французского абсолютизма
Выше уже упоминалось об общепринятом делении Фронды два периода: «Парламентская Фронда» (1648–1649) и «Фронда принцев» (1650–1653). Нас будет специально интересовать первый — тот, на котором лидером антиправительственного движения была судейская элита. Но это не значит, конечно, что мы можем начать прямо с года начала Фронды. Понять характер такого необычного исторического явления, как борьба между судейским аппаратом и абсолютистским правительством, можно только углубившись в прошлое и уяснив себе обусловившие ее особенности французского абсолютизма. Перейдя к более конкретному уровню анализа, мы убедимся, что ход борьбы в годы парламентской Фронды определял политической обстановкой, сложившейся за пять лет до ее начала, после смерти в 1643 г. Людовика XIII и начала регенства Анны Австрийской, и поведение парламентариев в эти годы должно быть рассмотрено достаточно подробно. Нельзя будет и оборвать изложение на событиях 1649 г., когда окончился этап «Парламентской Фронды» — поскольку он окончился не капитуляцией парламента перед правительством, а компромиссом, не лишавшим парламентариев возможности играть политическую роль, то блокируясь с Мазарини против принцев, то поддерживая аристократов против первого министра, то пытаясь выступить в роли «третьей силы», и лишь октябре 1652 г., после вступления королевских войск в Париж с политическими претензиями парламента было покончено. Эта дата и будет определять хронологический рубеж нашего повествования[61].
Вопрос об особенностях «французского варианта» развития абсолютизма был уже поставлен мною в монографии о Кольбере[62]. Напомним, в чем именно состояли эти особенности.
Прежде всего, надо иметь в виду, что Франция встала на путь перехода к абсолютизму раньше других европейских государств. Главным критерием перехода от сословно-представительной монархии к абсолютной я считаю получение монархией права взимать постоянный налог не спрашивая на то согласия сословно-представительного собрания (во Франции — Генеральных Штатов)[63]. Такое право французская корона присвоила себе явочным порядком еще с 1440 г. Речь идет об основном прямом налоге, талье.
Взималась талья по принципу разверстки, идущей сверху вниз: сначала Королевский совет определял общий размер сбора на данный год по потребности и распределял его между отдельными провинциями; в провинциях спущенную сверху квоту распределяли между более мелкими податными округами (элекциями) и затем дело доходило до деревень, где сельские общины выбирали раскладчиков и коллекторов. В общем, получалось что-то вроде подоходного налога, только собираемого лишь с непривилегированных — дворянство и духовенство талью не платили. Никто не мог помешать монарху ежегодно назначать именно такой размер тальи, какой был ему нужен, и требовать, чтобы налог был собран сполна.
А постоянный налог — это постоянная армия. Отныне короли могли собирать Генеральные Штаты лишь от случая к случаю, по необходимости: они обходились без них в первой половине XVI в. — при Франциске I и Генрихе II, а второй половине XVI в., во время Религиозных войн, хотя и созывали сравнительно часто, Генеральные Штаты уже не вотировали налоги, но лишь высказывали перед королем пожелания его подданных. Наконец, в 1614 г. Генеральные Штаты были собраны в последний раз и с тех пор не собирались (хотя во время Фронды обещание их созыва давалось дважды) целых 175 лет, до самой революции.
Правда, тут же надо сказать, что новый принцип налогообложения применялся далеко не последовательно. Отдельные французские земли входили в состав королевского домена на договорных началах, оговорив сохранение своих привилегий. В ряде провинций (Бретани, Бургундии, Лангедоке, Провансе и некоторых других) действовали свои сословные собрания — провинциальные Штаты, и взносы в королевскую казну здесь определялись не одной лишь монаршей волей, а компромиссом между запросами короля и тем, что соглашались вотировать провинциальные собрания, которые потом сами и организовывали сбор налога. Следствием было то, что эти «земли Штатов» оказывались сильно недообложенными. С этим существенным исключением, распространявшимся почти на четверть территории Франции, на ее остальных трех четвертях король сам определял размер постоянного налога и взимал его силами своей администрации. Начало абсолютной монархии было положено.
Причиной столь раннего начала была необычайно сильная потребность в национальном единстве, проявившаяся в критические годы Столетней войны. Феномен Жанны д'Арк, отражавший исключительный подъем общефранцузского патриотизма, и раннее начало абсолютизма во Франции — явления не только одновременные, но и одноплановые.
Но именно потому, что процесс начался очень рано, Франции не нужно было догонять ушедших вперед соседей, перенимать чужой опыт в построении абсолютизма (и Франция его, действительно, практически не перенимала) — вообще не нужно было слишком сильно форсировать ход эволюции: раз уж был взят определенный рубеж, дальше можно было положиться на естественный, эволюционный ход развития. Отсюда склонность к постепенности и компромиссу, нелюбовь к резким движениям, которая в целом определила историю французской абсолютной монархии — хотя в критические моменты, связанные с тяжелыми внешними войнами, эту постепенность старались преодолеть, придавая движению новые импульсы. В общем же можно сказать, что именно запрограммированность французской монархии на замедленные темпы прогресса в условиях, когда потребовались совсем другие темпы, и сделала неизбежной революцию.
Складывание абсолютной монархии во Франции началось еще на той стадии административной истории, когда управленческая функция не мыслилась отдельно от судебной: для средневекового монарха управлять — это и значило вершить суд. С этой точки зрения французский абсолютизм на первом этапе его развития (примерно до середины XVI в.) можно назвать
Изначально, когда монархия была еще «государством феодов», т. е. феодальным государством в узком смысле слова, и дела управления, и доходившие до монарха судебные тяжбы решались в Королевском совете («Королевской курии»), куда входили принцы крови, крупнейшие вассалы, назначавшиеся королем высшие сановники (канцлер, коннетабль и др.) и, наконец, вводившиеся туда монархом отдельные советники, сведущие в правовых или финансовых вопросах. Этот совет не имел постоянного местопребывания, а находился при монархе, разъезжая по стране вместе с ним.
Но росли королевские владения и вместе с ними объем рассматриваемых дел, росли необходимые для справок о прецедентах архивы. В середине XIII в. произошла первая метаморфоза — из Королевского совета выделился специализированный трибунал из юристов, который и стал называться Парижским парламентом; он уже не кочевал по стране, но постоянно пребывал со своими архивами в Париже, в старом королевском дворце на острове Сите, который впоследствии стал собственной резиденцией парламента и других верховных судебных палат (Дворец Правосудия). С середины XIV в. парламент оформляется как влиятельная корпорация, имеющая право сама выбирать (с согласия короля) своих новых членов[64].
В XV в. парламент уже был сложным организмом с многообразными функциями. Помимо Большой палаты, рассматривавшей дела высшего государственного значения, судившей в последней инстанции важнейшие процессы (особенно возбужденные против принцев, пэров и высших коронных сановников) и регистрировавшей королевские эдикты и папские буллы, были еще две «Апелляционных палаты» (Chambres des Enquêtes; к 1567 г. их число дойдет до пяти), принимавшие апелляции на решения нижестоящих трибуналов, и Палата прошений (Chambre des Requêtes; в 1580 г. их будет две), судившая в первой инстанции с апелляцией в Большую палату дела привилегированных особ (кроме самых высокопоставленных, подлежавших суду только Большой палаты).
Существовала также специализированная Уголовная палата (Tournelle), пополнявшаяся в порядке ротации теми советниками Большой и малых палат, которые не были духовными лицами (последним не подобало участвовать в вынесении смертных приговоров). Между палатами были свои споры: советники младших палат (зачастую молодые люди, начинавшие там свою карьеру) добивались как можно более частого проведения общих заседаний парламента, где они могли использовать свое численное превосходство.
Главой парламента был его первый президент, с конца XV в. непосредственно назначаемый королем (ранее он назначался из нескольких предлагаемых парламентом монарху кандидатов). Ему помогали президенты Большой палаты (четыре в конце XV в., к середине XVII в. их число увеличилось до восьми). Оперативная связь между королем и парламентом осуществлялась через т. н. «коронных магистратов» («gens du roi», «люди короля»); ими были один королевский прокурор и два королевских адвоката, которые должны были представлять парламентариям законодательные инициативы монарха и сообщать королю возражения парламента, если таковые имелись.
Одновременно с Парижским парламентом, в XIII в. выделяется и оседает в Париже еще одна верховная судебная палата — Счетная палата (Chambre des Comptes), которая проверяла отчетность всех финансовых органов и также выносила в последней инстанции приговоры по делам, связанным с финансовыми злоупотреблениями.
Сто лет спустя, в XIV в., когда появились налоги (до этого король в принципе должен был жить на доходы со своего домена), появляется и специализированная Налоговая палата (Cour des Aides)[65] — и она также не только организовывала сбор налогов, но и вершила суд по делам, связанным с налогообложением — в большинстве случаев также в последней инстанции (только смертные приговоры должны были утверждаться в Счетной палате и в Парижском парламенте).
что же Королевский совет, который продолжает действовать при особе монарха, разъезжая вместе с ним по стране? Казалось бы, теперь-то он может освободить себя от исполнения судебной функции? Так оно и должно было быть по нашей логике разделения властей — но не по логике того времени, поскольку никому просто не приходило в голову, что совет при особе монарха может не судить. И он продолжает судить — а это значит, что возникают споры о компетенции: какие дела рассматривать в Королевском совете, какие — в Парижском парламенте или других верховных палатах. Королевский совет, например, приказывает забрать интересующее его дело из ведения парламента (т. н. «эвокация»), парламент возражает — такого рода конфликты были постоянным явлением, и только Людовик XIV навел в этом деле некоторый порядок.
А раз Королевский совет одновременно занимается и политическими делами, и судом по разным частным спорам — в его недрах вновь возникает потребность в специализации. В конце XV в. отпочковалась новая судебная палата — Большой Совет (Grand Conseil). От ранее выделившихся палат, которые все возглавлялись первыми президентами и президентами, сносясь с монархом через «коронных магистратов», он отличался своей структурой: вплоть до 1690 г. Большой Совет не имел первого президента, его главой был непосредственно канцлер Франции. К тому же, он довольно долго «кочевал» вместе с двором и только при Генрихе III (1574–1589) осел в Париже. Это повлияло на его политическую позицию: из всех верховных палат Большой Совет был самой склонной к послушанию правительству, что сказалось и в годы Фронды.
Появление Большого Совета стимулировалось еще и тем, что в XV — начале XVI в. в ряде французских земель — прежде всего в тех, где были провинциальные Штаты — оформились свои парламенты, счетные и налоговые палаты, по отношению к которым парижские верховные суды, в чьих округах осталось, правда, более половины Франции, имели лишь моральный авторитет старшинства. Ни одного дела забрать к себе или принять на апелляцию, скажем, из Тулузского или Бордосского парламента Парижский парламент не имел права: провинциальные коллеги были ему не подотчетны. Отличие Большого Совета состояло в том, что его полномочия, как и у Королевского совета, распространялись на всю Францию. Но он не обладал таким авторитетом древности, как старые верховные палаты, на которые ориентировались провинциальные суды низшего ранга, а потому сравниться с ними по влиятельности не мог. Все же он приобрел некоторую специализацию: в нем обычно рассматривались споры, связанные с обладанием церковными бенефициями.
Главное же — и после выделения Большого Совета совет при монархе по-прежнему продолжает судить. В Королевском совете выделяется (но уже не обособляется) большая судебная секция, где докладывают дела королевские докладчики (рекетмейстеры — maîtres des requêtes), которые и сами, как коллегия, составляют особый судебный трибунал, но с апелляцией уже не к Королевскому совету, а к Парижскому парламенту, членами которого эти докладчики считаются — ситуация весьма запутанная. Для советников парламента переход в группу королевских докладчиков (численность которых выросла с 8 в конце XV в. до 70 в 1642 г.) означал приближение к рычагам административного управления: они считались помощниками канцлера как главы всей юстиции и их часто посылали в провинцию со специальными правительственными поручениями. Они могли выступать как инициаторы эвокации судебных дел из парламента в свой трибунал или в судебную секцию Королевского совета и в то же время, юридически оставаясь членами парламента, могли при покушении на их корпоративные интересы обращаться к нему с просьбой о защите, что и произошло в самом начале Фронды.
На местах существовала та же нераздельность судебной и управленческой функции. Основными судебно-административными подразделениями были бальяжи или сенешальства (их было около сотни), сами делившиеся на еще более мелкие подразделения (превотства, шателлении, виконтства и т. п.). В рамках бальяжей проходили выборы в Генеральные Штаты, редактировались сборники обычного права (кутюмы), осуществлялся полицейский надзор — и в то же время имелись бальяжные (а ниже их — превотальные) судебные трибуналы, судившие с апелляцией к соответствующему парламенту. В 1552 г. в большей части бальяжей были созданы президиальные суды, судившие в последней инстанции все гражданские дела, где оценка спорного имущества не превышала определенный максимум.
В финансовом ведомстве существовали свои подразделения, не совпадавшие с судебно-административными. Если домениальные доходы вначале собирались в рамках бальяжей, то сбором прямых и косвенных налогов ведали элю (élus), распоряжавшиеся в элекциях (élections), на которые была разделена большая часть Франции, за исключением некоторых «земель Штатов», обладавших собственной налоговой администрацией. Слово «элю» означает «выборные», и при своем появлении в середине XIV в. они были действительно выборными агентами вотировавших налоги Генеральных Штатов, но очень скоро превратились в королевских назначенцев, сохранив старое имя. К XVI в. элю не были единоличными хозяевами в своих элекциях: их было по крайней мере два, и это число возрастало, а в 1578 г. их коллективы пополнились должностями первого президента и «коронных магистратов» и стали действовать как судебные трибуналы — они уже не только собирали талью и косвенные налоги (акцизы, «эд» aides), но и судили в первой инстанции, с апелляцией в свою Налоговую палату споры по вопросам обложения этими налогами. Аналогичный путь развития прошли «гренетье», взимавшие в особых «соляных округах» (greniers à sel) специальный соляной сбор габель: их коллегии тоже к концу XVI в. превратились в судебные трибуналы.
В 1542 г. финансовому управлению был дан сильный централизаторский импульс: вся Франция — как «земли элекций», так и «земли Штатов» — была разделена на 16 генеральных податных округов, «генеральств» (généralités), вместо слишком больших четырех, существовавших ранее. В них вершили дела «генералы финансов», ведавшие сбором налогов, и «казначеи Франции», распоряжавшиеся получением домениальных доходов. Затем их должности были объединены и все они стали называться «казначеями Франции». Число их, естественно, увеличилось, и к 1580-м годам они составили коллегии, т. н. «финансовые бюро»; по принятым нормам, в каждом таком бюро в 1581 г. был один президент и 6 казначеев Франции, а в 1586 г. — 2 президента и 8 казначеев. Таким образом, в рамках генеральств было впервые объединено на местном уровне руководство сбором всех королевских доходов: домениальных, тальи, косвенных сборов и габели.
Члены финансовых бюро помнили о своем столичном происхождении: до 1523 г. (когда генеральств было всего четыре) и «генералы финансов», и «казначеи Франции» составляли центральный совет финансов, пребывая в столице. Перенеся свою деятельность в провинцию, они все же считались членами Счетной палаты и обладали, подобно верховным судам, правом регистрации королевских эдиктов. К нижестоящим элю они относились как к своим подчиненным, что порождало постоянные конфликты (происходившие и в годы Фронды), в которые вовлекались столичные суды — опекавшая финансовые бюро Счетная палата и покровительствовавшая судьям элекционных трибуналов Налоговая палата. С некоторым запозданием, но, в конечном счете, и финансовые бюро стали судебными трибуналами: в 1627 г. при них появились «коронные магистраты», и «казначеи Франции» стали судить дела о королевском домене и дорогах, изъяв их из компетенции бальяжных судов; апелляции на их решения принимали соответствующие парламенты.
Итак, на примере органов местного финансового управления мы видим, что принцип соединения управленческих и судебных функций был не только исконным, рудиментарным — он обладал собственной логикой развития и способностью к распространению.
В общеполитическом отношении Франция делилась на большие земли — провинции, во главе с назначенными королем и представлявшими его особу губернаторами из высшей знати и замещавшими их генеральными наместниками (lieutenants généraux); при них тоже были свои советы как с административными, так и с судебными функциями.
Вся система судебной монархии увенчивалась величественной фигурой канцлера Франции — первого лица в судейской иерархии, авторитетнейшего юриста и вместе с тем главы всей гражданской администрации, назначаемого королем в принципе пожизненно и по праву председательствовавшего, если не было монарха, в любой секции Королевского совета и возглавлявшего Большую канцелярию, где составлялись и заверялись королевские грамоты. Сместить канцлера можно было только по суду за государственное преступление. В остальных случаях его можно было лишь отстранить от дел, отняв у него государственные печати, которые тогда передавались специально назначенному хранителю печатей — но свой сан канцлер сохранял до конца жизни.
Не только Королевский совет совмещал функции управления с судебными: верховные палаты тоже не могли забыть о своем высоком происхождении и были более чем просто судами. Спонтанным образом парламенты принимали на себя распорядительные функции по отношению к муниципалитетам своих городов. Так вел себя Парижский парламент по отношению к парижской ратуше. В его ведение входил надзор за порядком в столице, за ее продовольственным снабжением, за ремесленниками и университетом. Он контролировал действия властей входивших в его округ бальяжей.
Уникальное значение Парижского парламента определялось тем, что в его заседаниях могли по приглашению короля участвовать принцы крови и пэры Франции — и тогда он превращался в Палату пэров, орган с особым политическим авторитетом.
Но главную роль в политическом возвышении парламентов и других верховных палат сыграла полученная ими важная прерогатива: право регистрации королевских эдиктов. Если судьи обнаруживали в предлагаемом акте противоречия с правовыми нормами, они могли отложить регистрацию, обратившись к королю с просьбой о пересмотре эдикта («ремонстрацией»). Палата могла, получая отказы, несколько раз обращаться с такими ремонстрациями или же могла зарегистрировать акт с внесенными ею самой оговорками (против чего, впрочем, всегда возражала власть, и здесь был источник конфликтов). Но даже и не отказывая прямо в безоговорочной регистрации королевских актов, палаты имели возможность влиять на их применение, издавая свои толкования различных спорных казусов. Эту практику решительно запретил Людовик XIV, требуя в случае подобных сомнений обращаться непосредственно к королю. Итак, можно сказать, что тогдашние верховные французские суды исполняли функции современных конституционных судов, хотя их вето и могло иметь не абсолютный, а лишь отлагательный характер.
Верховные палаты не сразу стали активно пользоваться этой политической возможностью. Не парламенту, а университету и ратуше принадлежало в 1413 г. идейное руководство парижским восстанием «кабошьенов», остро поставившим вопрос о реформах государственного управления. Приглашенные присоединиться к требованиям оппозиции, парламентарии благоразумно заявили, что могут заниматься общественными делами лишь в том случае, если их пригласит к этому король. Соответственно и в майском «кабошьенском» ордонансе 1413 г., навязанном повстанцами правительству, парламент и другие верховные палаты рассматривались только как органы королевского судебного аппарата. Из его статей, посвященных парламенту (ст. 154–165)[66], видно, что общество уже тогда было озабочено наметившейся тенденцией к пожизненному обладанию парламентариями их должностями, распространенной в их среде семейственностью, недостаточной компетентностью некоторых молодых советников. После подавления движения власть оценила лояльность парламента, отменив потревоживший его ордонанс именно на «королевском заседании» (lit de justice) в его стенах, да еще со ссылкой на то, что отмененный акт был недействителен, поскольку его предварительно не обсуждали ни в парламенте, ни в Королевском совете.
Можно согласиться с мнением Э. Глассона: «Сами короли побудили парламент выйти за рамки его нормальных функций и вовлекли его в политику»[67]. Как ни странно, больше всего для этого сделал деспотичный и жестокий Людовик XI.
Укрепление абсолютизма проходило при нем в очень сложных условиях противостояния с могучим герцогством Бургундским, и хитрый король сам был заинтересован в том, чтобы парламент как бы вопреки воле монарха аннулировал вырванные у него силой уступки. Именно Парижский парламент отказался регистрировать Конфланский договор, заключенный в 1465 г. Людовиком XI с Лигой общественного блага и содержавший слишком большие уступки монарха феодальной оппозиции.
Понимая полезность такой политической роли своих судей, король решил увеличить их авторитет, даровав им фактическую несменяемость. Так появился эдикт 21 октября 1467 г., где провозглашалось: «Отныне мы не будем жаловать никаких наших должностей, если они не будут вакантными по причине смерти или из-за совершенно добровольного, должным образом оформленного отказа от них их владельцев — или же вследствие уголовного преступления (forfaiture), коль скоро его факт будет установлен судом в должных юридических формах, при компетентности судей»[68]. Иными словами, судью нельзя было лишить должности, если только он не был осужден за конкретные преступления теми судьями, которые имели право его судить (т. е. его же коллегами, а не каким-либо чрезвычайным трибуналом). И хотя Людовик XI не был склонен всерьез относиться к таким обещаниям и сам же их нарушал, принцип несменяемости должностных лиц все же был провозглашен. Спустя полвека Клод Сейссель в своем трактате «Великая французская монархия» писал, что во Франции юстиция «обладает большим авторитетом, чем в любой другой стране» — в частности, потому, что судьи «несменяемы (sont perpetuelz), и короли не властны их уволить иначе как за преступление»[69]. Уже Людовику XI пришлось столкнуться с нежеланием возвышенного им парламента регистрировать ряд королевских эдиктов, противоречащих «общественному благу». А после смерти этого монарха авторитет парламента попыталась использовать аристократическая оппозиция. 17 января 1485 г. представитель герцога Луи Орлеанского (будущего Людовика XII) явился в Парижский парламент «как в суверенный суд, долженствующий следить (avoir l'oeil et regard) за великими делами королевства» с протестом против действий правительства регентши Анны де Боже, фактически отстранившего от власти формально совершеннолетнего Карла VIII[70]. Не желая вмешиваться в борьбу придворных партий, парламентарии уклонились от предложенной им роли верховных арбитров и ответили так же, как их предки в 1413 г.: они могут заниматься большой политикой только тогда, когда их пригласит к этому сам король. Иначе повел себя Парижский парламент при том же Карле VIII, когда речь зашла о регистрации финансовых актов. Он решительно отказался одобрить намерение короля собрать в свою пользу десятину с французского духовенства, причем, с согласия папы. Однако именно этот сговор короля и папы не понравился парижским судьям, всегда отстаивавшим галликанский принцип автономии французской церкви от власти Рима: парламент заявил, что кроме санкции Ватикана требуется еще согласие самого духовенства Франции, и от проекта пришлось отказаться. В 1497 г., после смерти энергичного первого президента Лавакри, Карл VIII решил несколько усилить контроль над парламентом, утвердив принцип непосредственного назначения королем его лидера. Ранее монарх назначал главой парламента одного из нескольких кандидатов, выбранных его членами. Парламентарии и на этот раз приступили к голосованию и выбрали трех человек, но король демонстративно назначил четвертого. Отныне первый президент парламента стал королевским назначенцем, и принцип несменяемости перестал на него распространяться; в таком же положении оказались и главы других верховных палат. Однако правом сменить первого президента парламента короли практически не пользовались, хотя и следили, чтобы этот важный пост не передавался по наследству. Существовало понимание того, что хотя, конечно, глава верховного суда и должен влиять на решения своей палаты в нужном для правительства духе, но если нежелательное решение все же будет принято, ему придется отстаивать его перед монархом во имя коллегиальной солидарности — важнейшего принципа функционирования аппарата судебной монархии.
Всякий судебный трибунал был коллегией, где решения принимались большинством голосов. Соответственно нормы коллегиальной солидарности были определяющими в отношениях с высшей властью. Парламентарий мог быть лично не согласен со слишком резким мнением своего коллеги, но считал своим долгом встать на его защиту, если этот коллега подвергался за свое мнение преследованиям со стороны королевской власти. В таких случаях судьи начинали отправлять к монарху одну депутацию за другой с просьбой простить провинившегося.
Преобладание в аппарате судебной монархии юристов означало и преобладание юридического стиля мышления с опорой на прецеденты, со стремлением все согласовывать с устоявшимися нормами. Если Парижский парламент считал своим долгом охранять неписаную «конституцию» всего королевства, то провинциальные парламенты охраняли право своих провинций, а бальяжные суды — обычаи своих бальяжей. Активно проводившаяся в XVI в. работа по кодификации кутюм отдельных провинций играла на руку местному судейскому аппарату. Полная унификация права в масштабе всей страны была бы не в интересах массы провинциальных юристов, чьи познания оказались бы тогда ненужными, — ее так и не провели до эпохи Наполеона. Сохранение пестроты локальных обычаев требовало также, чтобы кадры государственного аппарата в провинциях рекрутировались из местных уроженцев.
Все эти особенности судебной монархии не мешали постепенно проводить и через такой аппарат политику централизации. Так, например, королевские суды разных уровней были вполне способны систематически урезать права сеньориальных судов и различные налоговые иммунитеты духовенства. Но все же эта централизация ставилась в известные рамки и не могла идти быстрыми темпами. Королевское законодательство непременно должно было согласовываться с очень богатой правовой традицией, развиваясь преимущественно в форме фиксирования и регламентации уже наметившихся тенденций.
Другое дело, что практика властвования во французской монархии вступала в постоянные противоречия с правовыми нормами. Применение военно-полевых судов после подавления народных волнений не дает возможности говорить о правовых гарантиях для лиц, замешанных в такого рода событиях. Широко известна и одиозная практика т. н. «lettres de cachet» (письменные королевские приказы арестовать и содержать в тюрьме такого-то имярек до особого распоряжения). Но все же не следует недооценивать той исторической привычки считаться с правом, благодаря которой если не французское государство, то французское общество того времени уже можно считать правовым: в массе своей французы приучились уважать закон, умели и любили к нему апеллировать, отстаивая свои интересы в судах со страстью, доходившей до сутяжничества. В этом уважении общества к своим судьям была их сила.
В 1526 г. возросший авторитет Парижского парламента был засвидетельствован на международном уровне. Тогда Франциску I, попавшему в плен к императору, пришлось ради своего освобождения подписать унизительный для Франции Мадридский мир. Понимая, что освободившийся из плена король может отказаться от своих обязательств, заявив, что они вырваны у него силой, имперцы настаивали на том, чтобы договор был утвержден если не Генеральными Штатами и Парижским парламентом, то хотя бы последним. Разумеется, этого не произошло: парламент зарегистрировал лишь отказ короля от Мадридского мира, данный по рекомендации собрания нотаблей.
Но чрезвычайная ситуация пленения монарха уже сама по себе спровоцировала рост политических претензий парламента, принявшегося оспаривать власть регентши, матери короля Луизы Савойской, и полномочия Большого Совета, возглавляемого самим канцлером Франции. Вернувшемуся из плена Франциску I пришлось заняться наведением порядка. В 1527 г. он отменил все акты Парижского парламента, подрывавшие авторитет Луизы Савойской, и провозгласил, что власть регентши должна быть такой же, как и у короля, — принцип, неприятие которого парламентариями породит через сотню лет коллизии Фронды. Он отверг притязания парламента на рассмотрение споров о церковных бенефициях, отнеся их всецело к компетенции Большого Совета. Зато Франциску пришлось выслушать из уст парламентского оратора красноречивую тираду: «Мы хорошо знаем, что Вы выше законов и что никакая внешняя сила не может принудить Вас соблюдать законы и ордонансы, но мы полагаем, что Вы не должны желать всего, что в Вашей власти, но лишь того, что сообразно с разумом, благом и справедливостью, а это и есть юстиция»[71].
Между тем в XVI в. произошли очень важные изменения в способе рекрутирования судейских кадров: стали общим явлением купля и продажа должностей. Здесь потребовалось преодолеть психологический рубеж: по исконным представлениям, покупка права вершить правосудие считалась преступной и недопустимой, а вновь назначенные судьи приносили присягу в том, что они не давали денег за приобретение своей должности. Поэтому вначале продажность распространялась в невинной форме кредитования: уже в начале XVI в. стало непреложным правилом, что человек, получивший от монарха судейскую должность, давал королю в долг определенную сумму денег[72]. Сперва речь шла действительно о долге, который со временем возвращался, и эта система принудительных займов распространилась настолько, что в 1522 г. была создана специальная служба «казуальных доходов» (parties casuelles), занимавшаяся именно расчетами по такого рода поступлениям. Правда, обладатель должности не имел права требовать от монарха возвращения долга, не оговоренного никаким сроком, но все же до середины XVI в. сфера «казуальных доходов» рассматривалась как система кредитования, а не купли-продажи.
К 1550-м годам, при Генрихе II, в обстановке порожденного войной общего финансового кризиса, должностные лица перестали рассчитывать на возвращение своих денег, и по-прежнему взимавшиеся «казуальные» поборы стали восприниматься уже не как займы, а как цена продаваемых должностей. Рынок должностей оформился (хотя короли и старались сохранять над ним контроль: предоставление права на покупку должности считалось королевским дарением и оформлялось особой грамотой)[73], — и в 1596 г. из присяги судейских был наконец-то исключен архаичный пункт о неуплате денег. Еще раньше, чем должности судей, стали продажными, естественно, должности финансового ведомства.
Утвердившиеся на своих постах благодаря несменяемости, судейские уже с конца XV в. стали передавать свои должности наследникам, а затем, с распространением принципа продажности, — и продавать их посторонним лицам. Оба этих акта (именовавшиеся «резиньяция», т. е. отречение) требовали согласия короля, которое при широком распространении подобной практики принимало, естественно, формальный характер, и как правило сопровождались взиманием определенного сбора в фонд «казуальных доходов». Была опасность, что резиньяции должностных лиц в пользу их молодых наследников приведут к сильному сокращению фонда продаваемых короной вакантных должностей. Чтобы избежать этого, примерно с 1530-х годов стало применяться существенное ограничение — «правило 40 дней», согласно которому, передача должности должна была произойти не позже чем за 40 дней до смерти дарителя. Если же обладатель должности умирал внезапно или скоротечно, не успев осуществить акт передачи, его семья лишалась оплаченного им достояния: должность объявлялась вакантной и король продавал ее в свою пользу.
Поделиться книгой: