Помоги проекту - поделись книгой:
Того прозвали Малышом, или Малюткой, хотя размеров он был недюжинных, — а вот имя, прибавляемое обычно к прозвищу, никак не хотело всплыть из свинцовых глубин.
Помаявшись, он решил: пусть остается просто Малышом, не это главное.
Главнее другое: куда он дел кошель Малыша?
Поначалу, на когге, сунул в свой мешок, и позабыл, как позабыл все о тех днях.
Натолкнулся на кошель позже, когда придумывал, какой бы сосуд использовать для хранения воды, и решил ссыпать свое богатство из прочного кожаного мешка.
Золото к тому времени потеряло для него значение, а кошель напоминал о запретном, он взял его брезгливо, как дохлую жабу, и откинул в сторону…
Куда?
Куда именно?
Он помнил, что приметил мысленно место… На всякий случай. Вдруг над морем покажется парус, и золото обретет свою цену?
Но память выкинула сейчас странный трюк: он помнил, что запомнил место, а какое именно — забыл.
Он пытал свою память, как инквизитор еретика. Еретик попался упорный, но все же его одолел не то «испанский сапог», не то «Нюрнбергская дева»…
Тогда он пополз, далеко, — до цели было шагов семь или восемь. Затем долго шарил в расселине, раздвигая стебли травы. Нашел. Кошель сейчас и впрямь напоминал на ощупь давно сдохшую жабу, свиная кожа размокла и стала осклизлой от многих дождей.
Он понял, что надо снова ползти, теперь к краю обрыва.
— Бедный Р-р-робин! — сказал хриплый голос наверху и чуть сзади.
Он сообразил, что прилетел Гай, хотел повернуться в ту сторону, но не сумел.
Он пополз, сил совсем уж не оставалось, и Гай сказал очень к месту:
— Бедный, бедный Р-р-робин!
Потом он хотел отпустить кошель над бездной, не в силах метнуть его хоть на полшага, но вспомнил, что не испросил у Малыша прощения, а тот не хуже других. Нет, конечно хуже, и много хуже, но…
Прости меня, Малыш, ты был редкостным гадом даже среди тех исчадий болот, среди коих провел всю жизнь, ты обворовывал своих, и предавал их, а одного из своих даже пытался убить и сожрать, и не твоя заслуга, что у тебя не получилось. Но все же прости меня, мне стоило спровадить тебя за борт, а не пытаться спасти твоим мясом себя и Мэриан, тем более что оно было столь же отвратительным, как твоя душа, и твои мысли, и твои намерения, и Мэриан правильно отказалась. Прости меня, и покойся с миром, костями на дне, а остальным — там, где сейчас все твое остальное, а если частичка тебя живет до сих пор во мне, так она скоро умрет, и за это прости меня тоже.
Кошель полетел вниз.
А он понял, что теперь угадал и сделал все правильно.
Стояла черная ночь, полная звезд, хотя только что был солнечный день. Он не удивился, он обрадовался, потому что пришла Мэриан, и глаза ее стали чисты — два колодца, бездонные два колодца, куда можно падать всю жизнь; она вновь не сказала ни слова, но протянула руку, и он взялся за нее, и шагнул к обрыву, легко и свободно, и понял, что после краткого мига падения все закончится.
Не закончилось ничего.
Море было как стекло, и отражались в нем все звезды неба, и они вдвоем шагали по морю, как посуху, уходя к горизонту, где звезды морские сливались с небесными; он шагал легко, лишь досадовал, что давно не придумал такой простой способ уйти с проклятого острова, но досада была пуста и мимолетна, потому что рядом шла Мэриан, а в большем он не нуждался.
Он и вправду всю жизнь любил золото. Золото высшей пробы. Он просто перепутал мешки.
Тело его лежало все там же, на утесе над морем. И раздавался над ним, словно странная заупокойная молитва, хриплый нечеловеческий крик:
— Р-р-робин! Р-р-робин! Р-р-робин Локсли! Бедный Р-р-робин Локсли! Где ты был, Р-р-робин Локсли? Куда ты попал?
III. Охота на пролетных гусей
Олежка Васин жил в поселке Апраксин, что при одноименной станции. Ему еще осенью исполнилось семнадцать лет, но он только этим летом заканчивал школу, застряв в одном из классов на два года. Зато он имел целых три мечты.
Мечты были не запредельные, реалистичные, и он всерьез намеревался исполнить все три перед уходом в армию.
Об армии Олежка не мечтал — какой толк мечтать о неизбежном, но ждал призыва нетерпеливо, хотел хоть год пожить, как человек.
А после года службы он надеялся вернуться с новыми мечтами. В армии, по рассказам, мечты о том, что надо сделать в грядущей гражданской жизни, плодятся сами собой.
Две мечты Олежки вроде бы исполнились… Но именно «вроде бы», он и сам толком не понимал: сбылись или нет?
Он мечтал потерять девственность с Танькой Масютой, учившейся с ним в одном классе. Вернее, он о своей девственности не задумывался, и формулировал мечту проще: до армии непременно надо Таньке вдуть.
Учились они вместе, да жили вдалеке друг от друга: Олежка ездил в школу, находившуюся во Мге, из Апраксина, а Танька — с другой стороны, из Назии.
Однако ближе объектов для мечтаний не нашлось. В Апраксине постоянно обитало человек сорок, — обступившие поселок садоводства, лишь в теплую пору населенные, не в счет. И обитательницы поселка вызвать сексуальные мечты у семнадцатилетнего парня не могли. Даже те, что были помоложе, — не могли. В семнадцать мечтается о чистом и высоком, — а не о визитах в КВД после случки, завершившей совместное распитие.
Олежка мечтал о высоком и чистом, но был прагматиком и берега все же видел. Танька не числилась первой красавицей класса, и второй, и третьей тоже… Ее внешних данных хватало на то, чтоб не чморили в школе, не более. Хотя на фоне апраксинских шалав и Танька Масюта могла показаться симпатяшкой-обаяшкой. Короче говоря, Олежку она вполне устраивала.
Сама же Танька дурой не уродилась, и шансы свои жизненные не переоценивала. Дать в принципе была согласна, но по-серьезному, с отношениями, и уверяла, что из армии дождется, на сторону не взглянув. Олежка, странное дело, ей даже верил, хоть и нагляделся, и наслушался, какие фортели выкидывают девки, обещавшие ждать.
Серьезность отношений и намерений он доказывал, как умел, и Танька недавно дала. Случилось все на школьной дискотеке, после трех стакашков дешевого портвейна — два выпил для храбрости Олежка, один — Танька.
Они ушли от гремящего музыкой актового зала подальше, на четвертый этаж, — на третьем и без них уже пыхтели-постанывали. Ушли без глупого жеманства, зная, зачем идут, и не дуря друг другу мозг про «посмотреть на звезды».
Однако узкий школьный подоконник — не самое удачное место для секса в одежде даже между более опытными партнерами. А двое новичков с нулевого левела лишь тыкались бесплодно, не умея сделать, как надо, и от этого тыканья перевозбужденный Олежка кончил, смущенный и расстроенный… Танька, казалось, была смущена и расстроена не меньше Олежки, но ни словом не попрекнула, ни тогда, ни потом.
Позже он не мог взять в толк: сбылась мечта или нет? Решил при оказии все повторить в удобной обстановке, но за две недели оказии не подвернулось, все ж жили далековато друг от друга, да и Танька дала понять, чтоб на частый трах губу не раскатывал, главное для нее — отношения.
Короче говоря, ничего меж ними после дискотеки больше не произошло, лишь целовались да тискались в кустах за школой.
И в тех же кустах не столь давно сбылась вторая Олежкина мечта. Вроде бы сбылась…
Он давно мечтал вломить мгинскому здоровенному парню, которого в глаза звали Шаманом, а за глаза Бубном. Шаман-Бубен был редкостной гнидой, и всю учебу докапывался до Олежки. Честно говоря, не так уж сильно докапывался, понимал: если перегнет палку, приедут апраксинские и изуродуют. В прямом смысле инвалидом сделают, им наплевать, даже если кто присядет за такое, — почти все сидели, зоной не напугаешь.
Но в мелочах Бубен докапывался, и Олежка издавна мечтал ему вломить, — сам, без помощи старших. Мечта долго оставалась мечтою — Шаман был на два года старше, и, как следствие, крупнее и сильнее.
Олежка терпеливо ждал своего часа, резонно рассудив, что рано или поздно они в кондициях с Бубном сравняются, и два года разницы потеряют значение. Он ждал и упорно тренировался — разумеется, не в секции бокса или иных единоборств, откуда деньги на секцию, когда оба родителя алканавты. Учителя в Апраксине нашлись свои — обучали и жестоким, но действенным ухваткам дворовых драк, и кое-каким подлым приемчикам, с зон привезенным.
Этой весной Олежка решил: пора. А то детские обиды как-то начали забываться, и злость помаленьку проходила. Опять же армия — рубеж в жизни, водораздел, и хорошо бы перед ней подбить все бабки. Шаману по возрасту полагалось уже служить, но мать-фельдшерица его отмазала.
Поединок состоялся в кустах за школой, и в общем и целом Олежка давнему супостату вломил… Но и сам огреб, Бубен оказался хоть гнида, но не слабак и не трус, — нос раскровенил, и по зубам прилетело, один передний зуб с месяц потом шатался, Олежка боялся, что выпадет, испортив ему улыбку, но зуб как-то прирос обратно и укрепился, лишь цвет сменил на чуть более темный.
Шаману-Бубну досталось сильнее, и все же Олежка — особенно пока шатался зуб — сомневался: сбылась мечта или нет? В мыслях-то побеждал чистым нокаутом, не по очкам. Но повторять, в отличие от истории с Танькой, не собирался, — если, конечно, Бубен не решит, что получил мало и не полезет сам. Но Бубен не лез, и даже здороваться стал уважительно, чего раньше не замечалось, и Олежка решил: мечта все же сбылась.
Оставалась последняя, третья.
Но та мечта такая, что в любой день, по желанию, ее не исполнишь. Лишь раз в год, весной, в конце апреля или в мае.
И вечером среды, как раз в исходе апреля, Олежка шагал к полуразвалившемуся домику, стоявшему посреди участка, заросшего бурьяном. Несмотря на нежилой вид, в окнах домика горел свет.
В руинах обитал человек, способный помочь в исполнении мечты.
Мечта была, по большому счету, заурядна для многих разумных: исследовать далекие глубины Вселенной, бороться с их опасностями и раскрывать их тайны, а если повезет — то и погибнуть там, на фронтире, погибнуть героически и красиво, а не умереть обыденной скучной смертью, не пережив очередную метаморфозу.
О дальнем космосе Рнаа мечтало, наверное, со второй личиночной стадии своего развития, с третьей уж точно, а к четвертой о том знали и его многочисленные собратья по бассейну, и персонал Большого Северного инкубатория; знали и не верили в такую возможность. Сама статистика выступала против Рнаа: лишь один из примерно трех тысяч появившихся на свет разумных жителей Акраа успешно преодолевал все метаморфозы, разделяющие оплодотворенную икринку и взрослую особь. А из многих миллиардов населявших планету акраани счет побывавшим в дальнем космосе, на фронтире, — шел на сотни.
Рнаа и само излишне не обманывалось: мечта и есть мечта, она должна манить, и придавать силы для новой метаморфозы, ну а сбываться… как уж повезет.
Если бы кто-то, заслуживающий полного доверия, предрек тогда Рнаа, что оно не просто окажется в дальнем космосе — но станет разведчиком, исследующим загадочные и опасные планеты, окажется на самом переднем крае наступления цивилизации на безбрежный галактический хаос, — юное существо наверняка впало бы в буйный восторг, и, не умея толком контролировать свой эмоциональный спектр, меняло бы цвета с непредставимой скоростью…
Мечта сбылась.
Сбылась гораздо позже, когда оно не только покинуло инкубаторий, но и прожило-прожил-прожила и вновь прожило девять взрослых стадий (соответственно, три раза поменяв пол, а трижды эту метаморфозу переживали немногие) и стало опытно, возможно, даже мудро.
Впервые получив назначение на кислородную планету, Рнаа отреагировало однообразным тускло-серым цветом: оно теперь гораздо лучше знало глубокий космос и никаких иллюзий насчет великой миссии разведчиков цивилизации давно не испытывало.
Работа как работа. Только скучнее и опаснее многих других. Да, да, случается именно так: и скучнее, и опаснее, что бы ни считали по этому поводу юные романтики, плещущиеся в бассейнах инкубаториев…
А кислородные планеты…
Они разные бывают, Рнаа само выросло на такой. Но оттого — по прибытии к новому месту службы — роднее и ближе чужой и чуждый мир не стал: холодно, и спектр светила не самый удачный для акраани, и гравитация слабовата — отчего местная сухопутная фауна размеров достигает несуразно больших для кислородно-водной планеты, а уж в воде водятся и вовсе чудовищные монстры.
Плюс ко всему на планете имелись поднадзорные.
Те, кто присвоил им рейтинг предразумных… О присвоивших такой рейтинг стоило думать лишь в полном одиночестве, чтобы кто-нибудь не принял на свой счет комбинацию цветов, в приличном обществе совершенно не допустимую. О поднадзорных же лучше вообще не думать. Даже в одиночестве. Чтобы оставались шансы пережить очередную метаморфозу, — к процессу превращения надлежит задолго приступать со спокойной душой и чистыми мыслями.
Ну и завершающий, финальный аккорд исполнившейся мечты: генерал-резидентом планеты — то есть непосредственным начальником выездного агента Рнаа — служило туиуу (служило — не значит, что данное конкретное туиуу достигло стадии зрелости, не омраченной заботами о продолжении рода; туиуу размножались простейшим митозом, иначе говоря, делились надвое, — и разделения на полы не имели изначально).
Туиуу по ряду причин для полевой разведработы решительно не годились. Вернее, годились, но на весьма ограниченном числе планетоидов — на спутниках газовых гигантов, и то не на всех, а на имеющих весьма своеобразную атмосферу.
Зато как аналитики и стратеги туиуу оказались весьма востребованы и Косморазведкой, и другими структурами, подчиненными Галактическому Совету. Можно сказать, всей своей эволюцией туиуу были подготовлены для работы на высших штабных должностях. Одни лишь их сложнейшие интеллектуальные игры чего стоят — нормальному разумному полжизни придется потратить, чтобы только в правилах только одной игры разобраться… Туиуу в том не нуждаются — каждый из них, появляясь на свет, обладает точной копией родительской церебровакуоли. И там хранится вся информация — и накопленная родителем самостоятельно, и унаследованная от предков… Включая правила сложнейших игр. И многое другое включая.
При таких стартовых условиях немудрено стать сверхэрудитом и гением анализа.
Но мироздание заставляет платить за все… Наверное, платой за интеллектуальную мощь туиуу стали их мерзкие душевные качества — если допустить, что в одноклеточном существе, пусть и огромном, есть место для души.
Мелочные, обидчивые, пакостливые, способные возненавидеть по любому поводу и на всю жизнь, — однако гении, — веселое сочетание, не так ли?
К своим собратьям по виду туиуу относились даже хуже, чем к прочим разумным, а родных сестробратьев еще и норовили сожрать немедленно по завершении деления… И чаще всего сжирали, либо были сожраны.
Наверное, то был предохранитель, встроенный эволюцией.
Поделиться книгой: