Рассказ о красном галстуке [авторский сборник]

Люди входили и уходили, а Варя сидела. Она решила молчать, ни слова не говорить, хоть месяц тут просидит, хоть умрёт тут от голода и холода. Конечно, она могла бы сказать свой адрес, и милиционер позвонил бы в порт, и мама приехала бы за ней, но Варя не могла, не хотела показаться ей на глаза без галстука.

— Ну, будешь говорить? — спрашивал милиционер.

До двери три шага, не больше. Встать, сделать три шага, толкнуть дверь — и ты на свободе. Дыши воздухом, бегай босиком по лужам, лови ртом тёплый дождь, купайся в море, делай что хочешь — ты на свободе. Но до свободы три шага. Три шага, которые длиннее, чем двести вёрст.[3] А к Вариным ногам словно привязаны камни, словно скалы привязаны — не скалы, а все кавказские горы, она не может поднять их, потому что, если она побежит, милиционер, наверное, будет стрелять.

Ну и пусть стреляет. Пусть. Лучше пусть застрелит, чем сидеть тут, дрожать от страха. И Варя напрягла все свои силы, подняла кавказские горы, которые были привязаны к её ногам, и бросилась к двери.

— Эй, стой! — крикнул милиционер и побежал за нею.

Варя выбежала во двор, помчалась к воротам, но поскользнулась в луже и упала. Вскочила и увидела милиционера, который шёл к ней. Варя зажмурилась и, плача, сказала:

— Стреляй, ну, стреляй…

Милиционер засмеялся:

— Чудачка! — Он схватил Варю под мышки, поднял над землёй. — Кто ж в тебя стрелять будет? Ну, успокойся, глупенькая.

— Дяденька, отпустите меня, дяденька! — Варя заплакала. Захлёбываясь слезами, она рассказала милиционеру, куда и зачем она едет и почему ей нельзя возвращаться с полдороги.

Они снова вернулись в милицию. Но теперь уже Варя ничего не боялась: она жевала булку с колбасой, которую дал ей милиционер, рассказывала ему о пионерском лагере и сама слушала его рассказы о том, как ловят в милиции всяких воров и бандитов. А потом пришёл поезд, и милиционер проводил Варю до вагона, дал ей денег на обратный билет и помахал на прощание рукой.

Уже было темно, когда Варя наконец доехала до своей станции. А от станции до пионерского лагеря три километра, не меньше. Варя не знала, в какую сторону ей идти, но в какую бы сторону ни идти — всюду грязь, лужи, всюду дождь.

Сначала она шла по дороге, потом свернула на тропинку к лесу: лес чернел вдали, в нём уже лежала ночь, от него веяло холодом. Ноги облипли коричневой вязкой грязью, ноги будто обуты были в сапоги из этой грязи. Дождь вымочил платье, дождь стекал с мокрых волос на лицо. В лицо дул ветер: он гудел, он выл в ушах, он нёс из леса стужу. Вот гром ударил, молния вспыхнула и разорвалась над самой головой. Варя присела от страха на корточки, закрыла голову руками. А встать уже не могла. Не то чтобы не могла, ей просто не хотелось вставать, наоборот, ей захотелось не встать, а сесть на мокрую траву и сидеть так, сидеть долго.

Но Варя не села, она поднялась и побрела дальше. Лес был далеко, он, казалось, не приближался, а уходил в темноту, становился чернее, меньше. Он был страшен, этот лес, убегающий от Вари, но Варе хотелось скорее добраться до него, потому что за ним был лагерь, и в то же время она боялась этого леса и совсем не хотела встречаться с ним. Она знала, что уже поздно, что давно мама приплыла на «Агате» и беспокоится, но она не думала ни о маме, ни о том, что она беспокоится, ни о чём Варя не думала: она брела среди бесконечного вечернего поля, мокрая, как трава, беспомощная, как птица на ветру, одинокая, как первая звезда в небе.

И вдруг Варя увидела волка. Волк трусил навстречу по тропинке, опустив морду, зажав между ног тощий мокрый хвост. И сам волк был тощий, мокрый, голодный.

Волк увидел Варю и остановился. Варя прижалась к стволу сосны, не сводя с него глаз. Вокруг был лес, полный деревьев, кустов: из каждого куста, из каждого дерева можно было бы наделать миллион палок, миллион дубинок, а с дубинкой волк не так уж страшен. Дубинкой можно отбиться от самого голодного волка. Вокруг был лес, полный деревьев и кустов, из которых получились бы хорошие дубинки, а Варя стояла перед волком беззащитная.

Варя знала, что волки боятся огня. Зажечь спичку, и волк убежит. В Новоморском полно спичек. Из спичек хорошо строить домики. Дунешь — и домик развалится. Спички можно бросать в весенние ручьи — спичка плывёт, как корабль, а ты бежишь за ней, пока не уплывёт она в море или не провалится в трещину под землю. Спичками хорошо зажигать костры. Спичками можно спугнуть волка. Но спичек у Вари не было.

А волк стоял, смотрел на Варю жадными глазами. Наверное, примеривался, как бы поудобнее прыгнуть, с чего начать свой ужин — ногу сначала съесть или руку или прежде всего попробовать, вкусный ли у Вари нос. Он может начать с чего угодно — Варя всё равно с ним не справится.

Варя хотела закричать, но решила, что в лесу никто её не услышит, никто ей не поможет, и не закричала. И бежать тоже бесполезно — волк всё равно догонит её.

Волк стоял, подняв морду, смотрел на Варю. И в то мгновение, когда Варя поняла, что ей не спастись, что волк всё равно сожрёт её, Варя перестала ощущать страх. Она разозлилась, она решила, что это противно — стоять и ждать, пока волк прыгнет. Варя пошла навстречу волку. И волк пошёл к ней.

Варя ждала, что он прыгнет, но он не прыгнул. Он ткнулся в живот Варе носом, понюхал её ноги, пошевелил тощим хвостом. Это была собака, которая сама, наверное, испугалась, встретив Варю на лесной тропе.

— Дура, трусиха, — обозвала себя Варя, разозлившись, что приняла со страху обыкновенную дворняжку за волка.

Собака обнюхала Варю и побежала дальше. У неё тоже, наверное, были важные, неотложные дела, если она таскалась по лесу в такую непогоду.

Ночь опустилась с вершин деревьев вниз, на землю. И ничего не стало видно, ничего…

А Варя брела и брела куда-то. Она давно сбилась с тропинки и теперь наугад продиралась через кусты. Главное, идти всё прямо и прямо, туда, где кончается лес, а там, за лесом, деревня Оболочь, а возле неё лагерь. Главное, идти прямо, и она думала, что идёт прямо, а на самом деле кружила на одном месте. Она думала, что лес вот-вот кончится и станут видны огни деревни, но лес не кончался, он становился гуще, холоднее. Она поняла, что заблудилась, и упала на землю. Она лежала, коченея от холода и страха, а мокрый злой лес шумел вокруг неё.

И вдруг она услышала далёкий лай собаки. Нет, это не та собака лаяла, которую она со страху приняла за волка. Не та, потому что она не одна лаяла, много собак лаяло. Замолчат, потом снова залают — то одна, то другая, то третья. И ещё она услышала далёкий шум машины. Деревня! Она не так далеко, если слышно, как тарахтит машина, как лают собаки.

И Варя снова побрела. Она брела на лай собаки, на шум машины. И этот последний её переход был бесконечен, был тяжёл, но Варя выбралась всё же из леса и увидела огни деревни.

В лагере было тихо, темно. Дача, в которой жил Варин отряд, была заперта, окна закрыты ставнями. Дача стояла неприступная, как крепость, а брать эту крепость у Вари уже не было сил. Она постучала кулаками в дверь, пнула её ногой, толкнула плечом, но дверь не поддавалась, она будто из железа была сделана. И Варя поняла, что весь свой трудный, страшный путь она проделала зря, и заревела от отчаяния, обиды и усталости.

Она не помнит, сколько просидела возле этой двери — может быть, час, два, а может, и десять минут. Она могла сидеть тут хоть сто лет, теперь ей всё равно, — сидеть или идти. Всё ей было безразлично. Она даже не испытала радости, когда услышала чьи-то шаги, когда увидела свет от ручного фонарика. Ну и идёт кто-то, и пусть себе идёт, пусть светит фонариком, если хочется. Варе до него нет никакого дела, она спать хочет, ей холодно, а во сне можно согреться.

Свет фонарика осветил Варю.

— Ты что тут делаешь? — спросил кто-то, и Варя узнала дядю Костю…

Дядя Костя отпер дверь. В спальне на подушке Варя увидела свой пионерский галстук, единственный галстук, который не продаётся и не покупается.

В город, к маме, которая ждала её в порту, Варя ехала с дядей Костей на автобусе. Дядя Костя увозил матрацы, подушки и всякие другие вещи, которые должны лежать на складе до следующего лета.

Дядя Костя укутал Варю в одеяло, как годовалого младенца. Варя лежала на мягких матрацах, качалась, как в гамаке, смотрела в тёмное небо и думала, что к утру ветер разгонит облака и снова будет светить солнце, а если будет светить солнце, то можно завтра пойти на море ловить крабов. Она не заметила, как уснула, и не слышала, как дядя Костя привёз её в порт, как вместе с мамой они вытащили её из автобуса. Она спала. И улыбалась во сне…