Помоги проекту - поделись книгой:
Глава 13
Русь и Орда (5): Когда Москва освободилась от власти Орды?
Вопрос, вынесенный в заголовок этой главы, любому, кто имеет хоть какое-то представление об отечественной истории, покажется странным. Со школьной скамьи все знают – ордынское иго пало в 1480 г. Ведь тогда произошло знаменитое «Стояние на Угре», когда войска великого князя московского Ивана III и хана Ахмата два месяца стояли по разные берега реки, не вступая в сражение. Затем хан отступил, и зависимость Москвы от Орды прекратилась.
Однако если вы обратитесь к историческим источникам конца XV столетия, то напрасно будете искать там трактовку событий 1480 г. как ознаменовавших освобождение от ордынской власти. Противостояние московских и ордынских войск на берегах Угры описано подробно, есть несколько вариантов повестей о нем. Но нигде не говорится не то что о падении многолетней зависимости, нет даже какой-нибудь более скромной констатации – например, что Иван III с этого момента перестал платить дань. Речь в источниках идет только об «избавлении» от конкретного нашествия.
Более того, трактовки событий 1480 г. как конца зависимости от Орды вы не встретите и в позднейшее время – ни в памятниках XVII столетия, ни в историографии XVIII в. Первым, кто связал их с падением «ига», был, в начале XIX столетия, Н.М. Карамзин. Завершая в своей «Истории государства Российского» рассказ о событиях на Угре, он написал: «Здесь конец нашему рабству»[140]. Но даже после Карамзина историки долгое время жестко не связывали освобождение от «ига» со «стоянием на Угре». Такая связь закрепилась в историографии только в XX столетии.
Правда, отражение похода Ахмата упоминается в связи с рассуждениями об избавлении от иноземной власти в двух памятниках середины – второй половины XVI в. Один из них – послание Ивану Грозному (по-видимому, руки его духовника Сильвестра), другой – «Казанская история», произведение о присоединении Казани к Русскому государству. Однако внимательное чтение убеждает, что в обоих памятниках освобождение не связывается именно и только с происшедшим в 1480 г.
В послании Сильвестра о походе Ахмата на Русь говорится в самых общих выражениях: «Гордый царь Ахматъ Болшия Орды[141] воздвигъ помыслъ лукавъ на Рускую землю, со многими орды, съ великими похвалами во многихъ силахъ вооружився, пришелъ на Русскую землю со множествомъ многимъ воинствомъ, великою гордостию дышуще, помысливъ высокоумиемъ своимъ и рече: избию все князи русские, и буду единъ властецъ на лицы всея земли, а не вѣдый, яко мечъ Божий острица на нь. И восхотѣ пленити всю Русскую землю…». Здесь нет ни одной конкретной детали, указывающей на то, что речь идет только о походе 1480 г. Далее упоминаются (также в общих выражениях) бегство и гибель Ахмата (он погиб в начале 1481 г. в результате нападения ногайских и сибирских татар) и последующее полное уничтожение Орды – она «без памяти разсыпашеся и погибоша» (в действительности Орда прекратила свое существование только в 1502 г.). И лишь затем констатируется: «А православныхъ великихъ князей Господь Бог рогъ возвыси и от нечестивыхъ поганыхъ царей свободи»[142].
В «Казанской истории» события излагаются в такой последовательности: Ахмат вступает на ордынский престол, посылает к Ивану III послов с требованием дани за прошлые годы, великий князь отказывается, и «царь» выступает в поход. В рассказе о походе упоминаются река Угра и ряд конкретных деталей событий 1480 г. (в том числе и дата). Но, кроме того, говорится о разорении Орды (в смысле оставленных Ахматом без защиты степных становищ) служившим великому князю касимовским ханом Нурдовлатом, братом крымского хана Менгли-Гирея, и князем Василием Ноздреватым. В 1480 г. ничего подобного не происходило. Возникновению такой легенды могли способствовать события, имевшие место совсем в другие годы. В 1471 г. вятчане (жители тогда еще самостоятельной Вятской земли), спустившись, как и Нурдовлат с Василием Ноздреватым по «Казанской истории», в судах по Волге, разорили Сарай – древнюю столицу Орды. В 1472 г. отступление Ахмата от Оки (в ходе его первого похода на Москву, о котором речь пойдет ниже) на Руси связывали, в частности, с боязнью, что служилые татарские «царевичи» великого князя Данияр (в то время державший город Касимов на Оке, позже отданный Иваном III Нурдовлату) и Муртоза «возьмут Орду» (оставшуюся без прикрытия степную ставку хана). В 1487 г. Иван III посылал Нурдовлата, а в 1490 и 1491 гг. его сына Сатылгана воевать Орду (до военных столкновений в эти годы дело не дошло). В 1501 г. на Орду ходил Василий Ноздреватый. Наконец, в 1502 г. с Ордой покончил брат Нурдовлата крымский хан Менгли-Гирей.
Далее в «Казанской истории» говорится об отступлении и гибели Ахмата и подводится итог: «И тако скончашася цари ординстии, и таковым Божиим промыслом погибе царство и власть великия Орды Златыя. И тогда великая наша Русская земля освободися от ярма и покорения бусурманского»[143].
Очевидно, что в послании Сильвестра и «Казанской истории» события московско-ордынских отношений при Иване III (от вступления Ахмата на ордынский престол, происшедшего во второй половине 60-х гг. XV в., до гибели Орды в 1502 г.) не расчленены во времени, и освобождение от «ярма» связывается не с одним из них, а с их совокупностью.
Если же обратиться к источникам конца XV столетия, обнаруживаются известия, никак не согласующиеся с тезисом о «ликвидации ига» в 1480 г.
Польский хронист Ян Длугош, умерший в мае 1480 г. (то есть до событий на Угре – они происходили осенью), в своей «Истории» под 1479 г. поместил (в связи с темой отношений Польши и Литвы с Москвой) весьма панегирическую характеристику великого князя московского Ивана III. Начинается она с утверждения, что Иван, «свергнув варварское иго[144], освободился со всеми своими княжествами и землями, и иго рабства, которое на Московию в течение долгого времени… давило, сбросил»[145]. Итак, «стояния на Угре» еще не было, а в Польше уже существовало убеждение, что Иван III покончил с властью Орды…
В 1474 г. Иван III провел переговоры с правителем Крымского ханства Менгли-Гиреем, враждовавшим с Ахматом. Был составлен проект договора о московско-крымском союзе. В нем не только нет намека на зависимость Москвы от Большой Орды, но Ахмат фигурирует как «вопчий недруг» Ивана и Менгли-Гирея. При этом московская сторона не соглашалась прекратить обмен послами с Ахматом, но примечательно, с каким обоснованием: «Осподарю моему пословъ своих к Ахмату царю как не посылати? – должен был сказать Менгли-Гирею посол Ивана III Никита Беклемишев, – или его послом к моему государю как не ходити? Осподаря моего отчина с ним на одном поле, а кочюет подле отчину осподаря моего ежелет; ино тому не мощно быть, чтобы межи их послом не ходити»[146]. Обмен посольствами не может быть прекращен, поскольку волею судеб Ахмат – сосед великого князя московского, кочует и кочует себе рядом с его владениями; никакой ссылки на многолетнюю зависимость… Поскольку правящие круги Крымского ханства о факте этой зависимости не могли не знать, следует полагать, что московская сторона дала понять – она более не признает отношений такого рода с Большой Ордой.
Наконец, в Вологодско-Пермской летописи (созданной современниками событий) говорится, что в 1480 г. Ахмат в ходе переговоров упрекал Ивана III в неуплате дани («выхода») девятый год[147]. Это означает, что дань перестала выплачиваться в 1472 г. Здесь пора наконец вспомнить, что поход Ахмата 1480 г. был вовсе не первым походом хана Большей Орды на Ивана III. До этого уже имели место два такого рода предприятия – в 1465 и как раз в 1472 г.
Ну и что тут такого, может спросить читатель. Ведь согласно традиционному представлению о русско-ордынских отношениях, хищники-ханы только и думали о том, как сходить походом на Русь, поразорять и пограбить, устрашить население… Однако факты говорят о другом.
Походы на Москву, возглавляемые самим правящим ханом Орды («самим царем», по выражению русских источников) – явление не просто редкое – уникальное. До эпохи Ивана III был всего один такой поход – Тохтамыша в 1382 г.[148] Итак, один поход «самого царя» за 220 лет, прошедших между основанием Орды и вокняжением Ивана III (1462), и три за 18 лет его правления! Вообще любые походы на Русь, санкционированные правителями Орды, были вызваны конкретными причинами – в первую очередь теми или иными нарушениями вассальных обязательств со стороны русских князей. Чисто грабительские набеги имели место, но исходили от ордынских группировок, не подчинявшихся центральной власти (в XV в., после распада Орды, таких было немало). Для правителя же, власть которого признается и которому исправно платится дань, посылать войска на верного вассала – нонсенс. Что уж говорить о походе, возглавляемом самим ханом, – для этого требовались более чем веские основания.
Поэтому факт выступления в 1465 г. на Москву хана Махмуда, старшего брата Ахмата (именно он тогда правил Большой Ордой), скорее всего, объясняется тем, что ранее, в 1463 г., Иван III присоединил к Москве без ханской санкции Ярославское княжество. Этот поход был сорван из-за нападения на Махмуда тогдашнего крымского хана Хаджи-Гирея (отца Менгли-Гирея). В последующие годы, когда к власти в Большой Орде пришел Ахмат, дань ей продолжала выплачиваться. Тем не менее в 1472 г. Ахмат двинулся на Москву. В чем причины этого шага?
В конце 1460-х годов Казимир IV, король польский и великий князь литовский, стал претендовать на сюзеренитет над Новгородом Великим (традиционно признававшим своим верховным правителем великого князя владимирского, то есть в XV в. – фактически московского). В Новгороде было немало сторонников перехода под «руку» Литвы: они, в частности, кричали на вече – «Не хотим за великого князя московского, ни зватися вотчиною его; вольные есмя люди Велики Новгород, а московъскии князь велики многи обиды и неправду над нами чинит!»[149] (запомним на всякий случай эти слова). В 1470–1471 гг. Казимир добивался у Ахмата союза против Ивана III и признания своих прав на Новгород. Летом 1471 г. в Краков прибыло посольство хана, по всей вероятности, с положительным ответом. Но было поздно: Иван III, о реакции хана на претензии короля не знавший, в июле 1471 г. нанес поражение новгородцам на реке Шелони и вынудил их признать его власть. Воля хана оказалась, таким образом, пустым звуком. После этого Ахмат и решил наказать своевольного вассала.
29 июля хан с крупными силами подошел к городу Алексину на правом берегу Оки. Гарнизон Алексина оказал упорное сопротивление и задержал противника на два дня. Когда город был взят и сожжен, на левом берегу Оки появились московские войска. Попытка татар переправиться через реку была отбита. И в ночь на 1 августа Ахмат поспешно отступил. Это отступление летописцы 1470-х гг. связывали с невиданным явлением – страхом «царя» перед русскими войсками: «и се и сам царь прииде на берег и видев многые полки великого князя, аки море колиблющися, доспеси же на них бяху чисты велми, яко сребро блистающи, и въоружены зело, и начат от брега отступати по малу в нощи тое, страх и трепет нападе на нь»; «и бѣ видѣти татаром велми страшно, такоже и самому царю, множество воа русского». Результат конфликта великокняжеские летописцы охарактеризовали как «победу» и «избавление» (замечу, что после «стояния на Угре» писали только об «избавлении»)[150].
Именно после отражения похода 1472 г. Иван III перестал выплачивать дань и начал переговоры с Крымом о союзе против Казимира и Ахмата. Это решение далось непросто – есть сведения о наличии в окружении великого князя лиц, выступавших за сохранение прежнего положения дел; сломать более чем двухвековую традицию признания хана Орды верховным владыкой Руси было трудно. Но для этого представился хороший повод – действия Ахмата выглядели как несправедливые, предпринятые при отсутствии какой-либо вины со стороны великого князя. Ведь поход Ивана III на Новгород московская сторона не могла рассматривать в качестве вины перед «царем», поскольку Новгородская земля издревле считалась «отчиной» великих князей, и Орда всегда это признавала. Вспомним теперь резоны, выдвигавшиеся в Новгороде в качестве оснований непризнания власти Ивана III: если носитель верховной власти чинит
Однако, фактически прекратив отношения зависимости с Большой Ордой и заявляя об этом в контактах с третьими странами (Крымом и, судя по известию Длугоша, Польско-Литовским государством), московский князь стремился не делать резких движений в отношениях с самой Большей Ордой, рассчитывая оттянуть новое столкновение. В 1473–1475 гг. продолжался обмен послами с Ахматом. Но в 1476 г., когда пошел уже пятый год неуплаты дани, посол хана приехал в Москву с требованием Ивану III явиться к нему в Орду (вызова великого князя к хану не случалось до этого почти сто лет, со времен Тохтамыша). Великий князь не поехал, и тогда конфликт стал неизбежным.
Памятуя о неудаче 1472 г., Ахмат не выступал во второй поход до 1480 г., пока не договорился о военном союзе с Литвой. Незадолго до этого в Москве велась работа над великокняжеским летописным сводом. В ней участвовал (а возможно, и возглавлял ее) виднейший писатель той эпохи – Пахомий Серб, автор многих житий святых. В этом своде[151] последовательно проводилась антиордынская позиция. Были опущены имевшиеся в более ранних летописях – его источниках – места, указывающие на зависимость Руси от Орды; в Повести о нашествии Тохтамыша были пропущены слова, мотивировавшие отъезд Дмитрия Донского из Москвы в Кострому нежеланием противостоять «самому царю»; появились уничижительные эпитеты по отношению к основателю Орды Батыю (чего ранее в литературе Северо-Восточной Руси не было), Тохтамышу (ранее также не встречаются) и к современному, ныне находящемуся у власти «царю» (что прежде тоже не допускалось) – Ахмату. Помимо этого, в свод 1477 г. были включены две особые повести, рассказывающие об отражении нашествий могущественных восточных «царей».
Одна из них – «Повесть о Темир-Аксаке». В ней рассказывается о подходе к русским пределам в 1395 г. монгольского правителя Средней Азии Тимура (громившего тогда Тохтамыша) и его отступлении благодаря заступничеству чудотворной Владимирской иконы Божьей Матери. Другая – написанная Пахомием Сербом «Повесть о убиении Батыя». В ней, вопреки исторической реальности (основатель Орды умер своей смертью в середине 1250-х гг.), утверждалось, что Батый был убит в 1247 г. во время похода в Венгрию православным венгерским королем Владиславом. Целью обеих «Повестей…» было показать, что при условии крепости веры можно одерживать победы и над непобедимыми «царями»: Батыем, разорившим Русь и установившим ее зависимость от Орды, и Тимуром – победителем разорителя Москвы Тохтамыша[152].
Таким образом, сторонники независимости Москвы от Орды в окружении Ивана III вели активную «идеологическую» подготовку к отражению нового нашествия Ахмата, целью которой было убедить колеблющихся – против «царя» можно сражаться и можно «царя» одолеть.
Летом 1480 г. Ахмат, наконец, двинулся на Москву, и произошло двухмесячное «стояние на Угре», реке, отделявшей московские владения от литовских, противостояние, в ходе которого ни одна из сторон не предприняла решительных действий. Но Казимир IV так и не пришел на помощь Ахмату, и в начале ноября, с началом холодов, хан увел войска в степь.
Таким образом, фактическое прекращение отношений зависимости с Ордой произошло в 1472 г., после первого похода Ахмата на Москву. В 1480 г. имело место не «свержение ига», а попытка хана Большей Орды
Непризнание ордынской власти произошло в условиях, когда начала действовать идея перехода к московскому великому князю из павшей (в 1453 г.) Византийской империи царского достоинства, несовместимого с подчинением ордынскому «царю»[153]. Уже Василий II неоднократно именуется царем, а Иван III в январе 1474 г. назван так в официальном документе – договоре Новгорода с дерптским епископом[154] (не случайно это произошло вскоре после отражения похода Ахмата 1472 г.). Таким образом, освобождение совершилось тогда, когда начала преодолеваться прочно укоренившаяся «ментальная установка» о законности верховной власти хана Орды над Русью, причем совершилось почти бескровно (хотя Орда в 1470-е годы переживала последний всплеск своего военного могущества).
В мировой практике обретение страной независимости принято относить ко времени, когда освобождающаяся от иноземной власти страна начинает считать себя независимой, а не ко времени, когда эту независимость признает «угнетающая сторона» (так, в США годом обретения независимости считается 1776, хотя война за освобождение продолжалась после этого еще семь лет, причем с переменным успехом, и Англия признала независимость своих североамериканских колоний только в 1783 г.). Поэтому если ставить вопрос о дате начала независимого существования Московского государства (с конца XV столетия получившего название Россия), предпочтение следует отдать не 1480, а 1472 г.
Таким образом, освобождение от ордынской власти было не одномоментным, а растянулось на период с 1472 до 1480 г. Решение о прекращении отношений зависимости было принято в Москве после отражения похода Ахмата 1472 г. Не-удача второго похода хана, 1480 г., положила конец претензиям Орды на восстановление этих отношений.
Теперь настало время подвести итог представленному в пяти главах рассмотрению узловых событий в русско-ордынских отношениях.
В исторической литературе при рассмотрении проблемы образования Московского государства бытуют два тезиса: 1) Москва поднялась благодаря поддержке московских князей Ордой; 2) Московское государство складывалось в упорной и все нарастающей борьбе с ордынским игом. Оба суждения, в принципе вроде бы противоречащие друг другу, могут даже уживаться под обложкой одних и тех же книг: до Дмитрия Донского-де была «поддержка», а боролись с игом другие князья (тверские), а с Дмитрия Донского уже Москва возглавляет борьбу за освобождение. Историческая действительность очень далека от такого рода схем.
В последние два десятилетия XIII в. молодое Московское княжество пользовалось, наряду с рядом других, поддержкой одного из противоборствующих правителей Орды – Ногая, и соответственно находилось в конфронтации с соперниками последнего – сарайскими ханами. В начале XIV в., после восстановления единовластия в Орде, московские князья до 1317 г. не пользовались ханским благоволением (им обладали как раз князья тверские, которым приписывают «борьбу с игом»), а обретя его, очень скоро (1322) утратили. Лишь с конца 1320-х гг. последовал 30-летний период, когда Орда лояльно относилась к деятельности правителей Московского княжества. Этот отрезок времени, безусловно, многое дал в плане накопления экономического и политического потенциала Москвы. Можно сказать, что традиционная ордынская политика недопущения чрезмерного усиления кого-либо из вассальных правителей, которая не позволила в конце XIII в. подняться в Юго-Восточной Руси Брянску, а в начале XIV в. Руси Северо-Восточной – Твери, в данном случае не сработала. И последовавшие затем, в 1360–1370-е гг., попытки ордынских правителей отнять великое княжение у московского князя не дали результата. А хану Тохтамышу пришлось в 1383 г. фактически признать верховенство Москвы в северных и восточных русских землях как необратимую реальность. С конца XIV в. соперников среди русских княжеств у нее уже не было, поэтому и рассуждать об «ордынской поддержке» невозможно.
Что касается борьбы за освобождение, то нарастающая борьба против «ига» не прослеживается – ни со стороны князей, ни со стороны народных масс. И дело не в какой-то свойственной нашим предкам покорности, а в особенностях положения Руси по отношению к завоевателям-монголам. Русь не вошла непосредственно в состав Орды, осталась под властью своих князей. Новым было то, что в Восточной Европе появился центр верховной власти, находившийся вне русской территории. И эта власть имела более высокий ранг, чем власть русских князей – она была
В результате сознательная борьба за ликвидацию сюзеренитета ордынского хана – «царя» – не прослеживается вплоть до княжения Ивана III. Ранее можно говорить об актах сопротивления представителям ордынской власти, о случаях неподчинения князей конкретной ханской воле, о конфронтации с Ордой, возглавляемой фактическим узурпатором власти (Мамаем и Едигеем[155]), об обороне своих территорий от походов ордынских войск – но за всем этим не стояло стремление полностью покончить с зависимостью. В глазах московских правящих кругов «царь» (если он реально правил в Орде) являлся легитимным сюзереном великого князя[156].
Только к концу правления Василия II и в начале правления Ивана III, когда начала действовать идея перехода к московским великим князьям из павшей Византийской империи царского достоинства, несовместимого с признанием власти ордынского царя, стали происходить сдвиги. В результате после успешно отраженного похода Ахмата 1472 г. в Москве возобладало (и то не без борьбы) мнение о возможности непризнания вассальных отношений с «царем», и выплата дани была прекращена. Отражение нашествия 1480 г. закрепило суверенный статус Московского государства.
Непосредственные рычаги сдвигов в отношениях с Ордой кроются, таким образом, не столько в изменениях соотношения сил, сколько в переменах в восприятии иноземной власти общественным сознанием (другое дело, что эти перемены происходили, разумеется, под влиянием событий в политическом развитии Орды, Руси и Восточной Европы в целом). Как имевшие место периоды длительного фактического непризнания ордынской власти (при Мамае и Едигее), так и само освобождение от ордынской зависимости были инициированы не ослаблением Орды, а неприятием, по тем или иным причинам, ее правителей в качестве законных сюзеренов московских князей. Пока легитимность власти ордынских «царей» не подвергалась сомнению, даже крупная военная победа (на Куликовом поле) не означала ее свержения; но стоило этой легитимности оказаться под сомнением, как падение «ига» стало неизбежным, причем произошло почти бескровно.
Таким образом, хотя объективно противостояние Орде было одним из ведущих факторов формирования Московского государства, субъективно для осознанной борьбы за полное освобождение от зависимости потребовалось преодоление прочно укоренившегося представления о легитимности верховной власти хана Орды над Русью.
Глава 14
Об «объединительных процессах» XIV–XV веков
Эпоха XIV–XV столетий в отечественной истории традиционно оценивается как период складывания единого государства, как время объединения русских земель вокруг Москвы. В Московское государство, с конца XV столетия получившее название Россия, вошли восточные и западные русские территории, до Батыева нашествия составлявшие Суздальскую, Новгородскую, Муромскую и частично Черниговскую земли. Территория бывшей Суздальской земли полностью оказалась под московской властью после присоединения Тверского княжества в 1485 г. Новгородская земля была присоединена в 1471 г., Муромская – в 1392-м. К концу XV в. сохраняла еще формальную самостоятельность Рязанская земля (она войдет в состав Российского государства только в 1521 г.), а также выделившаяся к XIV столетию из Новгородской Псковская земля (она будет присоединена в 1510 г.), но обе находились под политическим контролем Москвы. Территории же южные и западные, те, что в домонгольский период входили в состав Киевской, Черниговской (частично), Переяславской (Переяславля Южного), Смоленской, Волынской, Полоцкой и Пинской земель, оказались в составе Великого княжества Литовского. Это государство возникло в XIII в. на территории этнической Литвы (Аукшайтии и Жемайтии) и вскоре стало присоединять к себе русские земли. К началу XIV столетии под властью Литвы оказались граничащие с ней непосредственно Полоцкая и Пинская земли, к середине XIV в. – Волынь[157], в 1360-е гг. – Киевская, Переяславская и большая часть Черниговской земель, в начале XV в. – Смоленская земля. Таким образом, древнерусские, восточнославянские территории к концу XV столетия были поделены между двумя крупными государствами – Московским и Литовским.
В исторической литературе это расширение владений московских и литовских князей за счет соседних с первоначальными территориями их княжеств русских земель оценивается по-разному. Можно, немного упрощая, выделить три подхода[158].
1. Московские князья объединяют Русь, противостоя ордынскому «игу»; Литва же, воспользовавшись ослаблением русских земель в результате монгольского нашествия и ордынского «ига», осуществляет экспансию на них и захватывает те земли, что оказались послабее.
2. Деспотическая Москва, опираясь на Орду, осуществляет экспансию на русские земли; некоторые из них, стремясь освободиться от ордынского «ига», переходят под власть литовских князей, несоизмеримо более мягкую, чем московская.
3. Своего рода компромиссный подход: в Восточной Европе было два центра объединения русских земель – Москва и Вильно[159].
При этом сторонники всех трех подходов исходили из того, что на Восточноевропейской равнине в XIV–XV вв. шли закономерные объединительные процессы. Никто не задавался даже вопросом: а почему вообще понадобилось формирование крупных государств?
Вспомним: накануне Батыева нашествия на Руси существовало 12 «земель», как их тогда называли, – Киевская, Черниговская, Волынская, Галицкая, Смоленская, Суздальская, Новгородская, Полоцкая, Переяславская, Рязанская, Муромская, Пинская. Большинство из них были далеко не маленькими государственными образованиями – с хорошее западноевропейское королевство. В конце же XV в. на их месте видим два государства, именовавшихся «великими княжениями» – Московское и Литовское, плюс, в качестве рудиментов старой системы, земли Рязанская и Псковская, но обе под контролем Москвы. Причем такая двухполюсная политическая структура на восточнославянской территории определилась еще к концу XIV столетия – уже тогда Литовское и Московское государства намного превосходили по своему могуществу остальные политические образования, хотя в то время еще существовали Тверское, Смоленское, Ярославское княжества, фактически самостоятельная Новгородская земля. То есть за два с небольшим столетия, с середины XIII по конец XV в. в Восточной Европе произошел грандиозный территориальный передел. Заметим – произошел он именно в тот период, когда доминирующее положение в регионе занимал улус Джучи – Орда.
Почему же исследователи не задавались вопросом о причинах этого передела? Во-первых, потому, что преимущество крупных государств над небольшими[160] признавалось априорно. Историки жили и работали в Российской империи, потом в Советском Союзе. Исходя из масштабов современных им границ, казалось, что два государства на восточнославянской территории – и то многовато, что естественная, «правильная» ситуация – это когда все восточные славяне живут в одном государстве, как ныне. Тем более что ведь это было уже когда-то, до наступления «раздробленности», в «Киевской Руси». И дробление на земли виделось временным историческим «вывихом». Он стал исправляться в XIV–XV вв., и это вполне естественно…
Во-вторых, сыграло роль убеждение, что объединительные процессы начались еще до Батыева нашествия, в Северо-Восточной Руси (как вариант – в Северо-Восточной Руси и в Юго-Западной Руси – Галицко-Волынской земле), и затем им надо было только «возобновиться». При таком взгляде «объединительные процессы» смотрелись как нечто перманентное: ведь получалось, что стоило Руси распасться к XII столетию, как тут же (где-то при Андрее Боголюбском, т. е. в том же столетии) начался обратный процесс – объединение! Действительно, получалось, что «раздробленность» – это какое-то историческое «извращение», которое сразу же стали стремиться устранить, а система самостоятельных земель – нечто зыбкое, нестабильное.
В главе 6 уже говорилось, что такое представление ошибочно. Никакого объединения русских земель вокруг Суздальской земли в домонгольскую эпоху не происходило. Суздальские князья участвовали, наряду с черниговскими, смоленскими и волынскими, в борьбе за столы, не закрепившиеся за особыми княжескими ветвями – киевский и новгородский, но не претендовали на земли, за определенными ветвями рода Рюриковичей закрепленные, – это было в домонгольскую эпоху не принято. Ни владимирский князь, главный князь Суздальской земли, ни его родственники в принципе не могли претендовать на столы в соседних землях – Черниговской и Смоленской, причем как на главные столы, так и на второстепенные. Другого же называемого в историографии «кандидата» на роль объединителя – Галицко-Волынской Руси – в домонгольскую эпоху просто не было. Часто встречающаяся дата начала ее существования – 1199 г. – не может быть сочтена убедительной. Действительно, тогда волынский князь Роман Мстиславич овладел Галичем, где прервалась местная династия. Но после его гибели в 1205 г. за галицкое наследство началась борьба, в которой участвовали, помимо волынских князей, князья черниговские, смоленские, поначалу и суздальские, а также венгры. Только в 1230-е гг. сыну Романа волынскому князю Даниилу два раза на короткое время удавалось захватывать Галич, лишь в 1239 г. он овладел им надолго, а закрепился в Галицкой земле только после 1245 г. Тот факт, что победу в длительной борьбе за галицкое наследство одержал сын Романа Мстиславича, владевшего Галичем в 1199–1205 гг., создает иллюзию, что единое Галицко-Волынское государство существовало с 1199 г., как бы с перерывом, занявшим три-четыре десятилетия, начиная с 1205 г.[161] Но на самом деле в этот «перерыв» Галицкая земля сменила нескольких владетелей, права которых были ничуть не хуже прав Даниила Романовича. Окончательно переход Галича к волынским князьям был закреплен признанием этого факта ханами Орды.
Земли XII – первой половины XIII столетия являлись
Традиционно считается, что расширяли свою территорию Московское и Литовское княжества, а остальные политические образования были жертвами их экспансий (как бы к этим экспансиям ни относиться). Однако на самом деле «примыслы» осуществляли и многие другие князья. А именно: источники зафиксировали факты присоединения тех или иных территорий со стольными городами (т. е. государственных образований, того, что принято называть «княжествами») князьями переяславскими (Переяславля-Залесского), ростовскими, ярославскими, смоленскими, суздальскими, тверскими, рязанскими – всего 18 случаев! (в том числе, например, рязанские и суздальские князья сделали по четыре «примысла»).
Эти факты оставались в тени, поскольку расширение владений этих князей не привело к формированию на основе их княжеств крупных государств, более того, рано или поздно их собственные владения сами стали объектом «примысла» – московского или литовского. Над исследователями довлел конечный результат – победили-то в переделе территорий московские и литовские князья, значит, и важно изучать расширение именно их владений; а временное увеличение владений других князей не представляет интереса. Но современники событий ведь не знали, что через десятилетия или века на карте Руси останутся только Московское и Литовское государства… И внимание только к росту владений московских и литовских князей искажает общую картину. Общая же картина такова: за московскими князьями числится вдвое больше фактов приобретений территорий, чем за иными русскими князьями, но «примыслы», осуществленные последними, также были многочисленны. Поэтому прежде чем рассуждать о московской и литовской «экспансиях», надо признать – передел владений в ордынскую эпоху являлся не особенностью московской и литовской политики, а процессом
Но может быть, Москва была пионером в деле «примыслов», а другие княжества просто временно попытались ей подражать, но вскоре поняли несопоставимость своих возможностей в этом деле и перестали стремиться к увеличению своих территорий? Нет. Среди русских князей начало практике «примыслов» положили вовсе не московские. Их первые приобретения приходятся на рубеж XIII–XIV вв., когда к владениям Даниила Александровича, первого московского князя, удалось присоединить Коломну и Можайск – столицы княжеств из состава соседних земель, соответственно Рязанской и Смоленской. Но к этому времени другие князья осуществили уже немало приобретений. В состав великого княжения Владимирского отошло (в 1277 г.) Костромское княжество; Углицкое княжество переходило в 1280–1290-е гг. несколько раз из рук в руки – им овладевали ростовские, ярославские и великие владимирские князья; шла борьба (с 1290-х гг.) за Переяславское княжество – на него успели претендовать ярославский и великий владимирский князья; смоленские князья овладели (в середине 1290-х гг.) сильнейшим княжеством земли Черниговской – Брянским.
Лидерство московских, равно как и литовских князей по части «примыслов» определилось только к середине XIV столетия. Но даже после этого времени приобретение «чужих» владений не стало исключительно чертой политики только Москвы и Литвы. Так, рязанские князья делали приобретения вплоть до 1470-х гг.! С другой стороны, московские и литовские князья не всегда только расширяли свои владения, они знали и территориальные потери. В начале XIV в. к Москве был присоединен Переяславль-Залесский, но вскоре пришлось передать его в состав великого княжения (которым тогда владел тверской князь); присоединенный в 1310 г. Нижний Новгород затем оказался в составе великого княжения Владимирского, а в 1341 г. был передан Ордой суздальским князьям; в 1380-е гг., после поражения от Тохтамыша, Москве пришлось уступить Рязани ранее приобретенную на ордынской территории Тулу, вернуть Орде захваченные Дмитрием Донским татарские владения в земле мордвы; в начале XV в. был утерян в пользу Литвы только что присоединенный Козельск; будучи затем возвращен, в середине 1440-х гг. этот город вновь отошел к Великому княжеству Литовскому; несколько раз московские князья теряли приобретенную впервые в конце 1350-х гг. Ржеву, переходившую в результате этого то к Литве, то к Твери. Литовские князья соответственно также неоднократно теряли Ржеву; в 1430-е гг. они утрачивали Козельск и Тулу (ранее перешедшую к Литве от Рязанского княжества).
Механизмы «примыслов», основания, по которым делались приобретения, были разнообразны. Здесь и право великого князя на ставшие выморочными княжества, и право близкого родства с прежним князем, и передача ханом Орды по ярлыку – один из самых распространенных способов, «купля» – покупка (причем она могла подкрепляться санкцией Орды, а могла нет), передача территорий побежденного противника в качестве платы за союзническую помощь, передача князем своих владений под власть великого князя с переходом в статус князя «служебного», передача территории по договоренности между князьями, наконец, прямой захват силой. Например, Нижегородское княжество несколько раз переходило из рук в руки. В 1310 г. московский князь Юрий Данилович овладел им по праву своего ближайшего родства с предыдущим князем, не оставившим прямых наследников. В 1320 г., когда умер княживший в Нижнем Новгороде брат Юрия Борис, княжество отошло в состав великого княжения Владимирского. В 1341 г. хан Узбек своим ярлыком отдал Нижний Новгород суздальскому князю Константину Васильевичу. В 1392 г. хан Тохтамыш вручил ярлык на нижегородский стол великому князю московскому Василию Дмитриевичу. Но после этого еще трижды – в 1408, 1423 и 1445 гг. – ордынские ханы возвращали нижегородское княжение князьям суздальской династии.
В период до XV столетия подавляющее большинство «примыслов» осуществлялось при том или ином участии Орды. За это время из 40 приобретений, сделанных русскими князьями, для 29 имеются прямые или косвенные данные об ордынской санкции на территориальное изменение. Это могла быть или просто передача территории по ярлыку хана, или закрепление ярлыком «примысла», для которого были и иные основания – например, право великого князя на выморочные владения или купля.
Примечательно, что практически всегда, когда происходили «примыслы» русскими князьями русских же территорий, для этого наличествовали те или иные «правовые», с точки зрения той эпохи, основания. Они могли быть весьма зыбкими, но они были. Это могло быть право родства с прежним князем, право великого князя, договоренность князей, когда владетель княжества добровольно переходил в статус служебного князя по отношению к князю великому. Наконец, несомненно правовым основанием считался ханский ярлык – воля верховного правителя.
А как же случаи прямого захвата? – спросит читатель. Такие действительно были. Но захватывались чисто силовым путем территории, не принадлежавшие русским князьям! Это могли быть владения Орды: так, в 1370-е гг. московский князь Дмитрий Иванович и рязанский Олег Иванович захватили «места татарские» – владения Орды в земле мордвы; Дмитрий тогда же овладел Тулой, которая была поселением на ордынской территории. Это могли быть бывшие русские территории, захваченные Литвой. Показательный пример – Ржева. Некогда она была центром русского княжества (в составе Смоленской земли), затем, в конце 1350-х гг., была присоединена к литовским владениям, и после этого московские князья стали вести вооруженную борьбу за ржевские территории и несколько раз овладевали Ржевой.
Таким образом, московская экспансия, традиционно признаваемая «жесткой», силовой (причем независимо от того, как ее оценивает тот или иной автор – положительно или отрицательно), оказывается, всегда опиралась на правовые основания!.. Лишь после освобождения от ордынской зависимости московский великий князь, Иван III, провел присоединение двух крупных политических образований чисто силовым путем. Это были Новгородская земля (в 1478 г.). и Тверское княжество (в 1485 г.).[162] До этого сила если и применялась, то лишь как подкрепление в конкретных обстоятельствах решения, носившего «правовой» характер: так было, например, в Ростове в 1328 г. и в Нижнем Новгороде в 1392-м – в обоих случаях посылались военные отряды, приводившие недовольных к покорности, но основание присоединения было самое что ни на есть легитимное (по меркам тех времен) – ханский ярлык.
В главе 13 говорилось, что распространенный тезис о некоей особой поддержке московских князей Ордой фактами политической истории не вполне подтверждается. Оказывается, что не подтверждают его и наблюдения над тем, какова была доля «примыслов», осуществленных при участии Орды, от числа всех приобретений. У московских князей присоединения, сопровождавшиеся ордынской санкцией, составляют 47 % – менее половины. Другие же русские князья сделали с ордынской помощью 72 % приобретений (почти три четверти), в том числе князья Северо-Восточной Руси – 85 %…
До сих пор речь шла о «примыслах» русских князей. А что же литовские? Была ли экспансия Литвы действительно относительно «мягкой»? Спасала ли она русские земли от ордынского «ига»?
Нет, оказывается, литовская власть не несла освобождения от ордынской дани. Сохранился ярлык хана Тохтамыша великому князю литовскому (и одновременно польскому королю) Ягайло. В нем оговаривается продолжение выплаты ордынского «выхода» с русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского. А позднее, уже в конце XV – начале XVI в., крымские ханы, считавшие себя наследниками Орды, продолжали выдавать великим князьям литовским ярлыки на русские земли, а те по-прежнему платили с них дань – в то время, когда Великое княжество Московское уже этого не делало! При переходе той или иной территории под власть литовских князей они заключали договоренности с Ордой, по которым в обмен на ханскую санкцию на присоединение обязывались продолжать выплачивать «выход».
Если посмотреть на способы литовских «примыслов», то никак не получится определить экспансию Литвы как мягкую. Присоединения русских территорий к Великому княжеству Литовскому часто делались путем прямого силового захвата. Силой были присоединены южная часть Черниговской земли (в 1360-е гг.), Киев (в начале 1360-х гг.), Смоленская земля (в 1395 г., а затем, после того как местные князья ненадолго вернули себе власть, в 1404 г.), Козельск (в начале XV в.).
Высокая доля «примыслов», осуществленных с санкции Орды, естественным образом порождает вопрос: а не была ли Орда инициатором передела владений, не стремились ли ордынские власти осознанно к демонтажу системы «земель», существовавшей на Руси – в целях укрепления своего господства? Ответ на этот вопрос следует все же дать отрицательный. Дело в том, что крайне редки случаи, когда ханы Орды выступали инициаторами территориальных изменений на Руси. Так было, по-видимому, с Брянским княжеством, переданным ханом Тохтой в середине 1290-х гг. смоленским князьям, и так было в случае, когда Узбек в 1341 г. выделил из состава великого княжения Владимирского Нижегородское княжество и передал его суздальскому князю. В остальных случаях инициатива исходила от русских (или литовских) князей. Орда только поддерживала эту инициативу[163]. Но, конечно, само по себе появление в Восточной Европе в 1240-е гг. центра верховной власти, расположенного вне русских земель, создавало возможности для территориального передела. Хан мог в принципе принять любое решение в отношении любого княжеского стола. На практике правители Орды обычно следовали нормам наследования, принятым на Руси: в огромном большинстве случаев княжеский стол переходил к законному преемнику. Но при возникновении тех или иных спорных ситуаций побеждал тот, кому удавалось подыскать какое-либо «правовое» основание и заручиться поддержкой при ханском дворе. Князья (русские и литовские) стали активно пользоваться этими возможностями.
Итак, процессы, шедшие на русских землях в XIV–XV вв., не могут быть определены только как «объединительные». Более того, вначале ни о каком стремлении к объединению речь не шла. Политические силы стремились, пользуясь ситуацией, расширить пределы своей власти. Передел территорий был явлением всеобщим; расширение владений именно и только московских и литовских князей оказалось в центре внимания историков потому, что с определенного времени именно они стали больше других преуспевать в этом деле, владения же других правителей сами в конце концов становились объектом «примысла». И только после закрепления за московскими князьями статуса владимирских великих князей, что было равнозначно «великим князьям всея Руси»[164], т. е. с конца XIV столетия, можно говорить об осознанном стремлении с их стороны к объединению всех русских земель под своей властью.
Эпоху со второй половины XIII по конец XV в. на восточнославянской территории можно определить как эпоху территориально-политического передела, приведшую к смене системы «земель» двухполюсной системой, при которой господствовали два крупных государства – Московское и Литовское.
Глава 15
«Холопство» московской знати
В Средневековой Руси, со времен Древнерусского государства вплоть до эпохи Петра I, существовали люди, находившиеся в полной собственности господ, говоря в категориях современной науки – рабы. Для их обозначения использовался главным образом термин
В то же время с конца XV в., с княжения Ивана III, распространяется примечательное явление. Представители знати Московского государства – вначале бояре, а затем вообще все служилые люди в обращениях к государю – великому князю, позже царю – именуют себя его «холопами». То есть холопами называют себя люди, положение которых, конечно же, реально было очень далеким от положения настоящих холопов. При этом представители других слоев населения в обращениях к государю холопами себя не именуют. Крестьяне называли себя в челобитных на государево имя «сиротами твоими», а духовенство – «богомольцами твоими». Получается, что знать в XVI–XVII вв. определяла себя самым приниженным образом! Положение изменилось при Петре I, который в 1702 г. отменил все прежние обращения: отныне все подданные, независимо от сословного статуса, должны были называть себя в обращениях на высочайшее имя «рабами» его Величества. Это правило было отменено лишь при Екатерине II.
Интерпретация этих фактов кажется вроде бы очевидной. Самодержавная, деспотическая власть подавляла всех, и даже знать по отношению к самодержцу была бесправна, как рабы. Крестьяне фактически были рабами своих господ, а сами эти господа – рабами царя! Вот оно, «извечное холопство» русского народа, рабская душа его… Сразу вспоминаются слова Чернышевского, затем повторенные Лениным, о «жалкой нации, нации рабов», в которой «снизу и доверху все сплошь рабы», слова Чехова о «выдавливании из себя раба». Правда, названные авторы имели в виду Россию XIX и (Ленин) начала XX в., но ведь истоки явно ведут в Средневековье, и ярче всего проявляются в этом самоуничижении знати, которая сама себя именует «холопами» государя! Скажем, эффектная фраза Ленина (из статьи «О национальной гордости великороссов»): «Никто не повинен в том, если он родился рабом; но раб, который не только чуждается стремлений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое рабство… такой раб есть вызывающий законное чувство негодования, презрения и омерзения холуй и хам»[167] – это, конечно, о его современниках, но разве не подходит она к русскому боярину конца XV в., пресмыкающемуся перед великим князем, пишущему ему – «холоп твой имярек челом бьет»?
Некоторое сомнение может возникнуть, правда, если обратить внимание на уже отмеченный выше факт – что крестьяне, т. е. люди, намного более близкие по своему положению (особенно экономическому) к холопам, в челобитных на государево имя «холопами» не именовались, а называли себя куда менее уничижительно – «сироты». Получается, что вотчинники и помещики, т. е. господа крестьян, по отношению к государю – рабы, а зависимые от них люди – нет… Но в целом изложенная интерпретация самоименования представителей знати Московского государства «холопами» государя выглядит логичной. И она присутствует в той или иной мере во многих работах – исследовательских и научно-популярных.
Однако, если обратиться к историческим источникам, картина окажется совсем не такой простой. Начнем с самого, пожалуй, красноречивого примера.
В 1523 г. крымский хан Саадет-Гирей, только что вступивший на престол, прислал письмо великому князю московскому Василию III. Говоря в нем о своих отношениях с соседями, правитель Крыма писал: «И как салтан Сюлеймен Шаг – таков у меня брат есть, так же и астороканской Усейн-царь – то мне брат же, а и в Казани Саип-Гирей царь – и то мне родной брат, и с ыную сторону казатцкой царь – то мне брат же, а Агыш князь – мой слуга, а с сю сторону черкасы и тюмени – мои же,
Исследователи, приводя данный текст, комментируют его как «несомненное бахвальство», «явно неправдоподобную картину». Однако что здесь неправдоподобно? В именовании соседних правителей «братьями», т. е. равными по статусу, ничего необычного нет (казанский хан Сахиб-Гирей выделен как «родной брат» тоже в соответствии с реальностью – он таковым Саадет-Гирею и приходился). Указание на зависимость от крымского хана части ногаев и населения Предкавказья также не противоречит действительности: своих ханов у этих народов не было, и правитель Крымского ханства, считавшегося главным наследником былой Орды, часто признавался ими номинальным сюзереном. Определение в качестве «нутников и стадников», т. е. торговцев скотом и пастухов хана, молдаван не тянет более чем на незначительное преувеличение, поскольку они зависели от турецкого султана – покровителя Саадет-Гирея. Таким образом, неправдоподобным бахвальством кажется именно и только определение короля Сигизмунда как «холопа» (русский термин здесь является переводом тюркского
Но в том-то и дело, что признать этот случай единичным проявлением какой-то нелепой дерзости хана Саадет-Гирея невозможно. Оказывается, что именований знатных людей, в том числе правителей государств, «холопами» в источниках конца XV – начала XVI в. немало.
Во-первых, так именовали себя в обращениях к крымскому хану крымские вельможи, а также те ногайские князья, которые признавали свою зависимость от Крыма. Во-вторых, так нередко называли… Ивана III – того самого правителя, по отношению к которому его собственные бояре начали именовать себя «холопами»! Кто называл таким образом великого князя московского? Это делали в политической переписке между собой его враги – хан Большей Орды, сын Ахмата, Ших-Ахмет (а также его главный вельможа Тевекель) и великий князь литовский Александр Казимирович. «Холопом» Иван III в их посланиях называется по отношению к ханам Большей Орды – Ших-Ахмету и его отцу Ахмату. Причем в одном послании 1502 г., отправленном Тевекелем Александру, утверждается, что Иван сам предложил Ших-Ахмету – «ратай (т. е. пахарь. –
Суммируя изложенные данные, можно констатировать три вещи. Во-первых, определение знатных лиц как «холопов» тех или иных правителей широко бытовало за пределами Руси, в других странах Восточной Европы: в Орде, Литве, Грузии[170]. Это значит, что оно не может восходить к внутрирусским социальным реалиям, не может быть уподоблением отношений правителя и знати отношениям господ и их рабов. Невозможно ведь предположить, что в столь разных по своим языкам и культуре государствах дружно бросились бы переносить на отношения между знатными людьми, правителями государств понятие, использующееся на Руси в сфере отношений рабов и их владельцев. Во-вторых, термин «холоп» использовался в
Но примеры именования знатных людей «холопами» уходят в гораздо более ранние времена, чем конец XV в. Сохранился подробный рассказ о споре, произошедшим в Орде в 1432 г. между московскими князьями – Василием II Васильевичем и его дядей Юрием Дмитриевичем: они выясняли перед ханом Улуг-Мухаммедом, кому должно принадлежать великое княжение. Согласно летописному тексту, боярин Василия И.Д. Всеволожский обратился к хану со льстивой речью, и начал ее так: «Государь волныи царь, ослободи молвити слово мне, холопу великого князя»[171].
Еще более ранние примеры находим в Галицко-Волынской летописи – памятнике второй половины XIII в. В 1245 г. князь Даниил Романович, владевший на тот момент Волынью и Галичиной, вынужден был поехать к Батыю, чтобы, признав зависимость от него, получить подтверждение своих владельческих прав. Рассказав об этом визите, летописец горестно восклицал: «О злѣе зла честь татарьская! Данилови Романовичю князю бывшу велику, обладавшу Русскою землею, Кыевом и Володимером (Владимиром-Волынским. –
В рассказе той же летописи о походе монгольского полководца Бурундая в 1259 г. на Польшу через галицко-волынские земли подробно описан эпизод, происшедший под городом Холмом, принадлежавшим Даниилу Романовичу. Сам Даниил при приближении татар уехал в Польшу, а с войском Бурундая вынужден был пойти его брат Василько. Гарнизон и жители Холма затворились в городе. Бурундай, увидев, что Холм хорошо укреплен, послал Василька уговорить горожан сдаться. Он отправил с князем трех татар и толмача, знавшего русский язык. Василько из-под городской стены стал кричать: «Костянтине холопе, и ты, другии холопе Лука Иванковичю! Се город брата моего и мои, передаитеся!» При этом он применил хитрость – бросал вниз заранее заготовленные камешки, подавая знак, чтобы горожане не сдавались, а готовились защищаться. Один из тех, к кому князь обращался, Константин, понял знак и с притворным гневом погнал Василька от города. Татары передали Бурундаю содержание диалога, и тот ушел из-под Холма, отправившись в Польшу[173]. Лица, к которым обращался Василько Романович, – наместники Даниила в Холме. Холм был резиденцией Даниила, и его наместниками вряд ли могли быть люди холопского звания; про одного из них, Луку Иванковича, это можно утверждать со стопроцентной уверенностью, поскольку холоп не мог называться по отчеству; другой, Константин, по мнению ряда исследователей, отождествляется с одним из князей рязанского дома, пришедшим на службу к Романовичам. Почему же эти люди названы были Васильком «холопами»?
Здесь следует обратить внимание, что и речь Василька, и другой приведенный выше эпизод с именованием знатного человека «холопом» князя – речь боярина Ивана Всеволожского перед ханом в 1432 г. – были рассчитаны на восприятие со стороны ордынцев. Если вспомнить, что большинство определений знатных людей как холопов в конце XV – начале XVI в. (и именование «холопом» под 1245 г. Даниила Романовича) имеют в виду лиц, зависимых от ханов, становится ясным, что перед нами намеренное подражание терминологии, выражающей в Орде политическую зависимость. «Холоп» – это всего лишь перевод принятых в государствах – наследниках империи Чингисхана терминов, обозначающих людей, зависимых непосредственно от ханов.
Исходным здесь было монгольское слово «богол» – дословно «раб». Известно, что во времена Чингисхана оно применялось для обозначения политической зависимости. Человеку относительно незнатному имя ханского «богола» надо было заслужить – оно давалось за особые заслуги. Этим же наименованием определялись зависимые народы и – по отношению к монгольским ханам – их правители. Надо сказать, что эта терминология очень рано отразилась в древнерусских источниках – сразу же после первого столкновения с монголами в 1223 г., приведшего к поражению от них на реке Калке.
Тогда монгольский отряд во главе с Субудаем и Джебэ, выйдя через Закавказье в Северное Причерноморье, разгромил половцев. Половцы обратились за помощью к русским князьям. Монголы же прислали в Киев к князю Мстиславу Романовичу посольство с целью не допустить русско-половецкого объединения сил против них. Согласно изложению новгородского летописца, послы заявили русским князьям, что пришли не на них, а «на холопы и на конюси свое на поганыя половче»[174]. Очевидно, монгольские послы поименовали половцев именно своими «боголами», зависимой общностью, а русские перевели это слово как «холопы».
Любопытно соотнести этот эпизод с событиями, происшедшими почти три века спустя. Зимой 1501–1502 гг. Московское государство находилось в состоянии войны с Великим княжеством Литовским, союзной ему Большей Ордой хана Ших-Ахмета, а вдобавок и с Ливонским орденом. Союзник Ивана III – крымский хан Менгли-Гирей – большой активности пока не проявлял (позже, в мае-июне 1502 г., он пойдет на Большую Орду и нанесет ей решающее поражение). В этой ситуации Иван III направил в Большую Орду посольство во главе с ясельничим Давыдом Лихоревым. Цель посольства была попытаться оторвать Ших-Ахмета от союза с Литвой. Для этого Иван III соглашался (притворно, конечно) на признание своей зависимости от хана Большой Орды; туда была привезена (после 30-летнего перерыва!) дань. По словам второго человека в Большей Орде князя Тевекеля, зафиксированным в его письме великому князю литовскому Александру, Иван III обещал хану: «Ратай и холоп его буду»[175] Вспомним: в 1223 г. скотоводы-половцы были названы «холопами и пастухами». А в 1502 г. правитель земледельческого народа называет себя «пахарем и холопом» хана. Перед нами явно «русские следы» одной и той же терминологии, обозначавшей в монгольской традиции зависимость земледельческих и скотоводческих обществ и их правителей от ханов.
По-видимому, вначале монгольским
Итак, исходное значение термина «холоп» по отношению к знатному лицу – «правитель, зависимый от хана», по-русски – «царя». Определение таким образом знатных людей по отношению к русским князьям следует признать подражанием ордынской терминологии.
Поэтому именование польского короля «холопом» в письме крымского хана в Москву 1523 г. перестает выглядеть шокирующим. Как великий князь литовский, Сигизмунд I владел западными и южными русскими землями, которые и после своего перехода под литовскую власть в XIV в. продолжали, как говорилось в главе 14, платить дань Орде. Крымские ханы считали себя главными наследниками Орды и с 1460-х годов выдавали великим князьям литовским на эти земли ярлыки. В частности, Сигизмунд I, взойдя на престол, получил (в 1507 г.) такой ярлык от отца Саадет-Гирея – Менгли-Гирея. Таким образом, во всяком случае с крымской точки зрения, король владел русскими землями по ханскому пожалованию, и поэтому являлся на них вассалом хана, то есть, по принятой в Орде и государствах – ее наследниках терминологии, «кулом», в переводе на русский – «холопом».
Но остается вопрос: почему в Московском государстве в конце XV в. от единичных подражаний ордынской терминологии перешли к обязательному именованию знатным человеком себя в обращениях к правителю «холопом» государя?
Из дошедших до нас источников следует, что московские бояре начали последовательно определять себя по отношению к великому князю в качестве «холопов» между 1474 и 1489 гг. В 1474 г. князь Даниил Холмский в крестоцеловальной записи на верность Ивану III называет себя «слугой» великого князя. За последующий 15-летний период документов с обращениями представителей знати к великому князю не сохранилось. А с 1489 г. в различных источниках – посланиях Ивану III от его наместников в городах, от московских послов в иных государствах, в тех же крестоцеловальных записях – присутствует уже обращение «холоп твой». Итак, 1470-е или 1480-е гг. – вот время утверждения этого обращения.
А это была эпоха, когда Иван III обрел независимость от ордынского «царя» (см. об этом главу 13) и сам начал претендовать на царское достоинство. Что означало в свете этих претензий московского государя именование лиц из его окружения «холопами»? Оно означало, что зависимые от Ивана знатные люди начинают именовать себя так, как было принято называть вассалов «царя»! Ни о каком уничижении не может быть и речи: называясь «холопами» великого князя, московские бояре подтверждали тем самым его новый, высший политический статус – независимого «царя».
Другое дело, что впоследствии, начиная с эпохи Ивана Грозного, совпадение определения служилых людей как «холопов» государя с наименованием людей несвободных способствовало развитию представлений о приниженном положении знати по отношению к правителю. Складывание системы крепостного права, после которого большинство рядового населения по своему юридическому положению стало много ближе к холопам, чем ранее, оказало, несомненно, серьезное воздействие на ментальность всех слоев населения. Но изначально определение знатными людьми себя в качестве «холопов» государя не имело целью уничижение знати. Оно было направлено в первую очередь на повышение статуса великого князя. А кроме того, как ни парадоксальным это может показаться, такое обращение к государю поднимало статус и самих представителей знати. Ведь кого прежде (да и в современных эпохе Ивана III государствах – наследниках Орды) именовали «холопами» ханов («царей»)? Князей. Следовательно, те, кто именовался «холопами» царя московского, тем самым приравнивались к князьям. Какое уж тут «самоуничижение»…
Подведем итог.
Именование представителями знати Московской Руси в конце XV–XVII в. себя в обращениях к государю его «холопами» восходит к ордынской практике, где монгольским термином «богол», а затем его тюркским эквивалентом «кул» назывались знатные лица, непосредственно зависимые от ханов. Русское «холоп» было в данном случае дословным переводом этих терминов. Совпадение этого определения с древним русским наименованием рабов – не более чем любопытный факт истории взаимодействия языков. К уничижению знати обращение «холоп твой» не имело в период его появления никакого отношения.
Библиография
Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси XIV – начала XVI в. Т. 1–3. М., 1952–1964.
Грамоти XIV ст. Киïв, 1974.
Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949.
Поделиться книгой: