За убегающим горизонтом

Коммерсон разгневался, возвратил ей эти деньги, но теперь стало гораздо легче в пути. Ослик неутомимо тащил не слишком тяжелую для него поклажу.

Коммерсон был поглощен своими исследованиями и очень редко виделся с Бугенвилем. Но однажды, возвратясь из очередного похода, он нашел его на «Этуали». У Бугенвиля был уставший вид. Теперь, когда граф д’Акунья внезапно воспылал ненавистью ко всему французскому, хлопот и забот прибавилось. Нужно было отремонтировать корабли — и фрегат, и транспорт не были готовы к плаванию в Тихом океане, а каждую доску приходилось приобретать контрабандным путем. Провизию тоже удавалось доставать лишь с большим трудом.

Увидев Коммерсона, Бугенвиль сразу же отогнал все невеселые мысли:

— Ну, мосье, вы, кажется, собираетесь перенести на «Эгуаль» всю растительность Бразилии, — сказал он, указывая на папки с гербариями. — Не слишком ли это большой груз для нашего транспорта?

— Я никогда еще не встречал страны с более богатой растительностью, — пылко сказал Коммерсон. — Вот где, наверное, Флора прячет свои сокровища. Я собрал много очень интересного.

Они спустились в каюту Коммерсона, и Барре зажгла свечи в медных шандалах.

Вскоре пришел Веррон.

— Я очень рад, мосье, что вы принимаете участие в экспедиции, — сказал ему Бугенвиль. — У нас с вами общие задачи, так как я намереваюсь тоже заняться мореходной астрономией.

Бугенвиль рассказал, что сейчас в Англии идет большой спор между сторонниками определения долгот при помощи недавно изобретенного хронометра и приверженцами метода лунных расстояний.

— У нас во Франции тоже есть хронометры, изобретенные Леруа, но мне не удалось получить их для нашей экспедиции. И мы займемся изучением метода лунных расстояний. К сожалению, — добавил он, — солнечное затмение, которое мы ожидаем 25 июля сего, 1767 года, нам придется наблюдать не здесь, а в открытом океане. Из-за враждебности португальцев, проявленной к нам, мы должны покинуть Рио-де-Жанейро как можно скорее.

Веррон ответил, что хорошо знаком с методом лунных расстояний, и пустился в подробности.

Но тут Коммерсон привел наконец в относительный порядок собранное за день и воскликнул:

— Я обещал показать вам кое-что. — Его глаза блестели, морщины на лбу разгладились. — Посмотрите, мосье, вот интересное растение, которого вы не найдете ни в одной из ботанических книг. Я смею полагать, что впервые описал его, и поэтому счел себя вправе дать ему имя.

— Какое же? — спросил Бугенвиль.

— Видите ли, мосье, я привык относиться к растениям, как к живым существам, и даже, — ботаник на секунду запнулся, — наделять их характером. Мне кажется, — ученый поднес растение близко к пламени свечи, — эти цветки имеют форму сдвоенного сердца. Я посвятил это растение своей покойной жене и назвал Пульхерия коммерсония. А эти два новых рода я назвал Ландеа и Лалачдиа в честь моего друга астронома Лаланда, который находится сейчас так далеко от нас, за тысячи лье. А виды их — стеллифлора[3], стелликампа и астрографиа.

— Великолепно! — воскликнул Веррон. — Стеллифлора! Гак вы думаете, что и на звездах есть растения?

— Может быть, — сказал Коммерсон. — А пока что у нас с вами на Земле столько неоткрытых видов, что нам рано думать о звездах. Он помолчал и потом, улыбаясь, добавил — первое же еще не описанное растение я посвящу вам и назову верронией…

Глава IV

Отец Лавесс

Нет ни одной страны, где во имя служения богу не совершалось бы преступлений.

Дени Дидро

Среди дня вдруг почти совершенно стемнело. Колючий сухой ветер гнал низкие, темные облака. По временам они освещались красноватым отблеском далеких зарниц, но гроза так и не разразилась. Спустились короткие тропические сумерки. Берег растворился во мраке.

Сен-Жермен беспокойно ходил по безлюдной палубе «Будёза», беззвучно шевеля губами, как бы разговаривая сам с собой. Навязчивые воспоминания неотступно следовали за ним. Здесь, у южноамериканского побережья, к нему снова пришли те ощущения и переживания, к которым он надеялся уже больше никогда не возвращаться.

Десять лет в Гвиане, в должности смотрителя королевских складов, длились целую вечность. Там, в Кайенне, он научился бояться всего. Отравленная стрела индейца из племени рукуйеннов едва не лишила его жизни. Конечно, и у рукуйеннов, и у эмериллонов, и у оиямпи была причина ненавидеть пришельцев, но причем здесь Сен-Жермен? Он никогда не брал в руки оружия. Единственная его цель — заработать побольше денег.

А пиратские набеги на Кайенну англичан, голландцев, ночные переполохи, крики, выстрелы, грозное рычание ягуаров?

Нет, Сен-Жермен не хотел бы пережить все это вновь. Но так уж сложилась его судьба, что пришлось отправиться в рискованное путешествие. Он лишился денег и вынужден опять добывать их дорогой ценой.

Фрегат медленно опускался и поднимался на пологих прибрежных волнах. Сен-Жермен всматривался в очертания темного берега. Далекие мерцающие огоньки да кормовые фонари стоящих на якоре судов светились во мраке. Двое матросов в шлюпке с испанского корабля затянули протяжную песню. Кормовой фонарь «Будёза» раскачивался на толстой цепи. Ее металлический скрежет неприятно резал уши. Свежело. Сен-Жермен уже намеревался спуститься в каюту, но тут услышал тихий шепот. Он узнал голос Лавесса и, подойдя поближе, различил его темную фигуру. Но где же собеседник? Свет раскачивающегося фонаря на мгновение осветил шептавшихся, и Сен-Жермен увидел над бортом голову лоцмана Филипа, взятого на фрегат в Рио-де-Жанейро по рекомендации испанского священника.

Сен-Жермен осторожно продвинулся ближе.

— Превосходительнейший сеньор д’Акунья, — донесся до него чуть слышный голос Филипа, — принял к сведению ваше послание и поступил так, как подсказывает ему совесть.

— Ты можешь теперь сказать обо всем. — Отец Лавесс склонился к Филипу, и полы его сутаны стали похожи на распластанные крылья черного грифа. — Удалось ли исполнить поручение?

— Да.

Фигура в черной сутане выпрямилась. Казалось, Лавесс был доволен. Однако голос его звучал злобно, почти угрожающе:

— Ты хорошо сделаешь, если забудешь обо всем, что знаешь, или и тебя постигнет участь Маньяра.

Ответ лоцмана унес ветер.

Послышался опять глуховатый голос Лавесса:

— Потерять голову здесь можно очень быстро…

Фонарь опять отбросил неяркий круг на то место, где находился Филип, но голова его уже не возвышалась над бортом, как будто угроза отца Лавесса мгновенно осуществилась. Сен-Жермен быстро отступил в тень.

Послышался тихий всплеск весел.

Маньяр… Кажется, так зовут священника на «Этуали». Что же с ним случилось? Сен-Жермен с трудом сближался с людьми, но с отцом Лавессом беседовал весьма охотно. За долгие годы службы в Кайенне он успел повидать многое и никогда ни с кем не был откровенен, но лица духовного звания казались ему самыми начитанными и знающими людьми. И отец Лавесс был таким же. Священник «Будёза» осторожно дал понять, что ему, Сен-Жермену, не стоило связывать свою судьбу с ненадежными замыслами Бугенвиля. Старому колониальному чиновнику в Новом Свете найдутся дела и более выгодные. Здесь, в Испанской Америке, целое государство, больше, чем Испания и Франция, вместе взятые, находится под владычеством миссионеров. Благодаря их терпению и всемогуществу слова божия дикие индейцы превратились в кротких овечек и со смирением истинных христиан работают на полях, внимают на коленях мессам и проповедям. Особо ревностные добровольно накладывают на себя епитимью и каются в грехах, истязая свою плоть.

И им, конечно, нужны такие пастыри, как Сен-Жермен, много поживший в Южной Америке.

Сен-Жермену стало казаться, что Лавесс питает к нему дружеское расположение. Но письмоводитель не знал о принадлежности корабельного священника к ордену Лойолы. Разве у иезуитов есть подлинные друзья? Устав запрещает это. Единомышленники — да! Но близкие сердцу люди? Таких ни один иезуит не знает.

И если бы отец Лавесс обнаружил сейчас подслушавшего его разговор Сен-Жермена, как бы поступил он со своим «другом»?

К счастью для старого чиновника, он остался незамеченным.

Лавесс, стараясь не привлекать ничьего внимания, осторожно пробрался в свою каюту.

Дело сделано. Не превысил ли он своих полномочий? Ведь это может привести к конфликту между Францией и Португалией. Однако расчет его верен, и разве не предписывает устав ордена применять все средства для достижения цели?

Итак, священника с «Этуали», отца Маньяра, больше нет в живых. Утонул ли он в водах залива, пал ли от удара ножом в спину в портовой улочке Рио, застрелен ли из мушкетона в одном из домов города через окно — это его, отца Лавесса, не касается.

Лавесс с присущей ему изворотливостью сумел проникнуть в замысел вице-короля графа д’Акуньи — напасть на соседнюю испанскую колонию Сан-Сакреман — и стал осторожно внушать этому невежественному и грубому правителю, что его планам могут воспрепятствовать стоящие на рейде французские корабли. И это принесло свои плоды: граф отказался снабдить Бугенвиля всем необходимым, отменил все выданные ранее разрешения. А потом Лавесс использовал недоброжелательство д’Акуньи к французам и для устранения Маньяра. Граф сказал, что не будет вести никакого расследования, если священник незаметно исчезнет.

Лавесса давно тревожили настойчивые попытки этого янсениста найти тщательно замаскированные нити, которые держат в руках иезуиты, обнаружить тайные сношения с португальскими властями.

Теперь Маньяра нет. Лавесс потер плоский лоб и достал из шкатулочки копии документов.

Параграф восьмой письма Людовика Пятнадцатого герцогу Шуазелю:

«Для спокойствия моего королевства я отсылаю иезуитов против моей воли, по крайней мере не желаю, чтобы думали, что я разделяю все, что парламенты делали и говорили против них.

Я настаиваю на моем чувстве, что, изгоняя их, надо отменить слишком жесткие репрессий парламентов.

Раз я уступаю мнению других ради блага государства, надо изменить многое, иначе я ничего не сделаю. Я замолкаю, потому что наговорил бы слишком много».

Это пишет французский король. А вот и секретное письмо отца Риччи, генерала общества Иисуса, к французским иезуитам.

«Дорогие братья!

Я не могу достаточно выразить вам печаль и горечь, которой я проникся, узнав решение, принятое против нашего института парламентом и королем. Если они заставят нас отделиться от общества, не позволив нам сохранить одежды нашего святого отца Игнатия, мы можем тем не менее оставаться в сердечном единении с названным обществом, которого он основатель, и ждать более счастливых времен, чтобы соединиться теснее, чем когда-либо, крепкими узами. Помните, что человеческая власть не имеет права отменить ваши обеты. Страдайте с терпением и поручите всевышнему себя, общество и меня. Даю вам со слезами на глазах отеческое благословение».

Нет, он, отец Лавесс, действует совершенно правильно: «Соединяйтесь теснее, чем когда-либо!» А испанским братьям грозит та же участь, что и во Франции. Что ж, он, Лавесс, принял свои меры. Горе таким, как отец Маньяр. Пусть это только жертва, но она нужна для их общего дела…

В этот вечер он был особенно любезен с Сен-Жерменом, когда тот постучал в его каюту. Сен-Жермен теперь побаивался этого опасного человека, и все же что-то заставляло его искать общества священника. Письмоводитель как бы невзначай завел разговор о странном поведении графа д Акуньи. На Сен-Жермена был устремлен холодный спокойный взгляд Лавесса. Он вежливо отвечал на все вопросы письмоводителя. Но за этой вежливостью Сен-Жермен не мог не почувствовать какого-то превосходства и даже высокомерия. Лавесс как бы хотел сказать, что его собеседник не может рассчитывать на полное доверие.

Лавессу нужен был письмоводитель, чтобы знать о том, что заносилось в судовую книгу. Сен-Жермену же казалось, что священник любезно беседует с ним по общительности своего характера. Ему очень хотелось узнать, что делал Лавесс последние дни, кто такой в действительности лоцман Филип, но Сен-Жермен чувствовал, что надо быть осторожным, и хитрый провинциальный чиновник прикусывал язык.

— Так ты говоришь, Пишо, что этот малый все видел собственными глазами? — переспросил Бугенвиль.

— Да, мосье капитан.

— Ну что ж, где он?

Пишо обернулся и кивнул кому-то. Из-за его широкой спины выступил матрос. Он был босиком, рубаха выпущена поверх штанов.

— Как тебя зовут? — спросил Бугенвиль.

— Гренье, мосье капитан. Я марсовый с «Будёза».

Гренье переступал с ноги на ногу, теребя загрубевшими пальцами матросский колпак.

Бугенвиль вопросительно поднял брови.

— Нам запрещено графом д Акунья сходить на берег, — сказал боцман, — но вчера Гренье с командой принимал на берегу ночью лес… Ведь это мы тоже делаем с опаской…

— Да, мосье капитан, — подтвердил Гренье.

Боцман поощрительно взглянул на него, но тот молчал, и Пишо снова заговорил:

— Вы, мосье, знаете лоцмана Филипа, который поступил на наш корабль с испанского фрегата.

— Плохой человек и плохой лоцман, — жестко сказал Бугенвиль.

— Он вовсе и не лоцман. Расскажи же все по порядку, Г ренье.

Марсовый вскинул на Бугенвиля глаза.

— Вот я и говорю, мосье капитан, вчера мы грузили на баркас лес. Смотрим, гребет шлюпка от фрегата. Медленно, без всплеска. — Гренье облизнул пересохшие губы. — Пристала она далеко за пристанью.

— Я и сказал ему, — снова перебил боцман: «Ну-ка, Гренье, посмотри, что там за люди».

— Прокрался я туда, — продолжал матрос, — смотрю: никак наш новый лоцман Филип. Меня он не заметил. Я выслеживать зверя с детства обучен. У нас в Бретани его много. Лоцман — тоже осторожен, оглядывается. Сначала все вдоль берега шел, а потом направился прямо к дому генерал-губернатора.

Бугенвиль чуть нахмурился, но не стал перебивать матроса.

— Я-то знаю, что у нас с губернатором не очень-то приятельские отношения. Вот я и подождал возвращения лоцмана. Да вернулся он не один, а с какими-то двумя молодчиками. Очень они мне не понравились. Шли они и разговаривали и все поминали нашего отца Маньяра, священника с «Этуали». Тут я вернулся к команде, а нынче услышал: пропал наш Маньяр.

— Все это ты передаешь достаточно точно?

— Как нельзя более, мосье капитан, — сказал боцман. — Гренье все сам слышал, собственными ушами. Боюсь, что на этом еще не кончилось. Ведь и Филип не вернулся на корабль. Тоже пропал.

Бугенвиль слушал моряков очень внимательно и все более и более настораживался. Так, значит, между враждебностью д’Акуньи и убийством Маньяра есть какая-то связь! Мысль его работала напряженно, но лицо оставалось спокойным: нельзя показывать матросам свою тревогу. Что же сказать?

— Вот что, Пишо, и ты, Гренье. Выбросьте из головы все свои страхи и опасения и никому о них не рассказывайте. Если наши моряки заразятся трусостью и будут видеть врагов там, где их нет, то мы никогда не увидим родных берегов. Это вы должны запомнить как следует.

Моряки ушли, но через несколько минут Пишо вернулся.

— Мосье капитан, — сказал он, — я остерегался говорить при Гренье. Он хотя и честный малый, но все-таки простой матрос, а дела-то ведь не шуточные.

Пишо рассказал, что на восточной стороне гавани он обнаружил остатки старинной каменной крепости. Мощная кладка имеет амбразуры для тяжелых орудий. И теперь португальские власти тайно подвезли туда пушки и замаскировали их соломенными фашинами.

Днем над крепостью сонно кружатся птицы, не видно ни одной живой души, а ночью там начинается необычное движение. Этот тайный форт как раз напротив места, где стоят французские корабли.

— Я видел, какие огромные ядра подвозили туда солдаты, — рассказывал Пишо. — Если хоть одно из них проломит борт нашего «БуДёза»…

— Ладно, Пишо, — перебил его Бугенвиль. — Не забывай, что я тебе говорил. Если надвигается буря, то надо крепче держать руль в руках!

Бугенвиль в тот же вечер созвал совет, на котором присутствовали капитаны обоих кораблей и старшие офицеры.

— Сеньор д’Акунья, очевидно, забывает, что мы не военная эскадра, а научная экспедиция, — говорил Бугенвиль, — поэтому, даже в случае возникновения военных действий, не можем подвергнуться нападению. Сейчас же между Францией и Португалией мир, и ничто, кажется, не угрожает нам.

Дюкло-Гийо и другие моряки привели новые доказательства того, что д’Акунья не остановится и перед применением военной силы.

Бугенвиль понимал истинную подоплеку событий: Португалия хотя и стала третьестепенной морской державой, но еще боялась соперничества Франции в южных морях. Оставалось одно: уйти, и как можно скорее, от негостеприимных берегов. На совете было решено идти к югу, в Буэнос-Айрес, чтобы там окончательно подготовиться к длительному путешествию.

И когда наконец якоря были подняты и берег стал медленно удаляться, ко всем вернулось хорошее расположение духа.

Перед отплытием из Рио-де-Жанейро астроном Веррон перешел на «Будёз», чтобы заняться в пути вместе с Бугенвилем изучением наиболее удобных и точных методов определения долготы в море.

Свежий ветер гнал высокие волны. Фрегат летел по ним, как на крыльях. Бугенвиль, как всегда, часто открывал томик Вергилия. Звучные латинские строфы успокаивали:

Парус подняв, полым килем режем обширные воды. Только что вышли суда на просторы, и больше никоей Не появлялось земли, небо всюду и всюду пучины, Темного цвета тогда над моей головой встала туча, Ночь и бурю неся, и взревели волны во мраке, Ветры крутят беспрерывно море, великие волны Высятся, нас по обширной кидает, разбросанных, бездне. Тучи закутали день, и влажная ночь свод небесный Скрыла, среди облаков двоятся разорванных вспышки…

Что может быть величественнее безграничного морского простора? Почти всегда рядом на юте принц Шарль. Он невозмутим и вряд ли поймет, что хорошее настроение может возникнуть от свежего попутного ветра, от соленых брызг, которые он срывает с гребней волн.