Крыло беркута. Книга 1

— Он говорит, что хотел бы видеть тебя, турэ.

— Хай, чтоб ему пусто было! Что ж я — должен бросить гостей ради проезжего?

Хотя гости, по мнению Шакмана, были не очень-то сообразительны, они поняли: пора прощаться. Стало ясно, что продолжение разговора пользы не сулит, мысли хозяина будут теперь заняты ирехтынцем.

Посланцы Булякана поднялись, Шакман вышел проводить их. Его подмывало сказать на прощанье: «Передайте Булякану, что я готов принять сынгранцев под свое крыло», — но вместо этих желанных слов он сказал:

— Передайте вашему турэ: я согласен продолжить разговор с ним самим. Пусть приедет.

— Передадим, Шакман-агай, — пообещал старший гость. — Но не лучше ли соблюсти обычай? Мы-то ведь — сторона невесты…

— Ладно. Коль так, пусть Булякан ждет меня на будущей неделе.

Двух оседланных коней подвели к самой юрте.

Возвращаясь в юрту, Шакман оглянулся. Кони гостей шли рысью по раскисшей дороге.

Дождь прекратился.

2

Чужак, неожиданно появившийся в становище тамьянцев, не был ни знатным турэ, ни воином либо батыром, — оказался он одним из простолюдинов племени Ирехты, человеком на побегушках, но, как позже выяснилось, душу его отягощал груз, непосильный даже для иного батыра, а следом за ним тянулась огромная мрачная тень.

Проницательный Шакман сразу угадал в представшем перед ним егете[10] преступника и спросил, особо не церемонясь:

— Кто ты — беглый или изгнанник?

— Как тебе ответить, турэ-агай?.. Я вырвался, когда меня везли в темницу.

— В чем твой грех? Ограбил кого-нибудь, подпалил яйляу?..

Егет опустил голову.

— Или попался на воровстве?

— Нет, турэ-агай, я не вор.

— Что же ты совершил?

— Убил…

— Убил человека? Кого?

— Да был там один… Баскак. Суртмаком звали…

Понравилась смелость егета или подкупило его поразительное признание — Шакман смягчил голос.

— Ну-ну, расскажи, как это случилось!

— Прости, турэ-агай, невмочь рассказывать… Скоро услышишь от других — такие вести быстро разносятся.

— Стало быть, не сегодня-завтра нападут и на твой след…

— Это верно.

— На что ж ты надеялся, направляясь к нашим кочевьям, а? Думал — у Шакмана две головы, чтобы скрыть тебя под своим подолом?

— Я не задержусь, прошусь только на ночлег.

— Место беглого — в лесу.

— Беглому везде худо. Я слышал: Шакман — турэ с доброй душой, в ней хватает тепла для всех. Поэтому направил коня сюда.

Помолчав немного, егет продолжал:

— В сон меня клонит, турэ-агай, три ночи глаз не смыкал. Без еды человек может долго продержаться, без сна — не может. Но засни-ка близ дороги, приткнувшись к пеньку там или кочке, — угодишь в руки тому, кто высматривает да вынюхивает… Я и подумал: лучше пристроиться за пазухой большого племени. Говорят, где людно — затеряться не трудно.

Слова егета, его простодушная доверчивость, открытость тронули сердце предводителя тамьянцев. Но Шакман не был бы Шакманом, если б над чувствительностью в нем не возобладала расчетливость. «Пускай день-другой отдохнет, а там видно будет, — решил он. — Егет, осмелившийся поднять руку на ханского баскака, может мне пригодиться. Таких поискать…»

— Ладно, оставайся под видом проезжего. Язык свой попридержи. Для твоей же пользы говорю. Что рассказал мне — больше никто не должен знать!

— Спасибо, Шакман-агай!

— Вот еще что: имя тебе надо сменить. Пусть ты будешь здесь… скажем, Биктимиром. Для всех на этой земле ты — Биктимир, понял? Иди…

Шакман еще раз окинул шагнувшего к выходу егета оценивающим взглядом. Широк в кости, налит силой… Иметь при себе таких крепкотелых храбрецов не лишне. Более того — необходимо. Чем больше их будет, тем лучше. Отменный воин может получиться из этого егета. И преданный хозяину, как пес. «Провинившийся раб усердней усердного» — утверждает присловье.

Заманчивы мечты и замыслы предводителя племени Тамьян. Для того чтобы они сбылись, нужны воины. Много воинов…

Когда Шакман-турэ, довольный минувшим днем, погрузился головой в мягкую подушку и предался сладостным думам о днях предстоящих, новоявленный Биктимир уже похрапывал в углу лачуги, пропахшей вареным мясом и кислым молоком. Лежал он на замызганной войлочной подстилке, подушкой послужило старое седло.

Впрочем, и на земле ирехтынцев Биктимира — будем и мы звать его так — жизнь не баловала: родом не вышел. Ни отец его, ни дед не ходили в именитых; хоть до седьмого колена предков перебери — ни одного знатного имени. Предки его не принадлежали к собственно ирехтынцам, а представляли ветвь рода кара-табынцев, присоединившегося не так давно к племени Ирехты. Большая часть рода жила теперь в услужении у племенной верхушки, выполняя самую черную работу.

Все родственники Биктимира, обитавшие прежде на табынской земле в долине Агидели[11], были искусны в звероловстве, а потому и там каждый из аймачных, родовых и племенных турэ старался подчинить их себе. Когда разросшееся племя Табын начало дробиться, возникла даже мысль поделить лучших охотников меж малыми племенами и родами, но Исянгул, глава рода кара-табынцев, сказал — как отрезал: «Дележа тут быть не может. Тимербулат и все его ближние останутся в роду, с которым кровно связаны издревле».

Вскоре Исянгул поднял свой род и увел искать новые кочевья на северо-запад, к долинам Ика и Таныпа. Но легко потерять родину, да не просто обрести вновь. Переправляясь через многочисленные притоки Агидели то туда, то обратно, теряя людей и скот в стычках с недругами, вдоволь набедовавшись, кара-табынцы в конце концов вынуждены были примкнуть к ирехтынцам. То было время усилившегося межплеменного раздора, участившихся набегов и ограблений, время, когда барымта стала для иных предводителей самой вожделенной целью. Малосильному роду, не имевшему достаточно воинов для защиты своего достояния, не оставалось ничего другого, как искать спасения под чьим-нибудь крылом.

Ирехтынцы приняли пришлый род добросердечно. Правда, это относится лишь к низам. Исянгул пытался сохранить в какой-то мере свою независимость, между ним и главой племени Асылгужой случались споры, порой нешуточные, но простолюдье ни той, ни другой стороны об этом не ведало. Не зря сказано: турэ дышат — пуговицы не слышат.

Исянгул не стронул бы свой род с места, не повел в чужие края ни с того ни с сего. Кто ж покинет искони родные земли и воды, не будь на то веской причины! Была причина. Не давали житья табынцам ногайские ханы и мурзы, не переставая свистела баскакская плеть. И возбудилось племя, как большой пчелиный рой. Старейшины двенадцати табынских родов съезжались чуть ли не ежемесячно, держали совет: как быть? Но и умудренные долгой жизнью акхакалы[12] не видели выхода. Нет, считали, средств против ханской воли, надо терпеть.

На одном из таких собраний Исянгул и объявил:

— Вы — как хотите, а я не могу больше терпеть. Уведу свой род.

На вопрос: «Куда?» — ответил не задумываясь:

— Куда глаза глядят! Туда, где орда не достанет.

А вышло: бежал от волка, набежал на медведя.

Спасаясь от ногайского гнета, кара-табынцы уходили все дальше от родных мест, пока не приткнулись к многолюдному племени. Думалось: хоть и не свое племя, а все ж не чужой народ, и лучше уж подчиниться ирехтынцам, чем стать жертвами искателей барымты. В конце концов можно поладить даже с людьми, говорящими на другом языке, а тут, авось, удастся и жить сносно.

Только не всегда в жизни получается так, как тебе хочется. Точно воронье, высматривающее падаль, кружили ханские баскаки в поисках добычи и по земле ирехтынцев. Ушел род кара-табынцев от когтей ногайских баскаков, но оглядеться не успел, как угодил в когти баскаков казанских, ибо племя Ирехты платило ясак в казну казанского хана.

Долго Исянгул не мог смириться с этим. Возмущался: «Волк, серая ли у него шкура, черная ли, все одно — волк! Какой бы из них не зорил стадо — разницы нет…» Горевал, сожалея, что покинул отчий край. Но что теперь было делать? Разве лишь устроить засаду на баскака и перерезать его ненасытное горло.

Исянгул понимал: так от ханской власти не спасешься, ибо она, власть, подобно тени, неотступна. Уберешь одного баскака — явится другой. А все ж… Все ж, пока явится, пройдет сколько-то времени, а за это время, глядишь, выпадет путь в иные, более благополучные края.

Если втемяшится человеку в голову навязчивая мысль, то ни о чем другом он уже думать не может, и сон от него отлетает. Потерял в те дни покой Исянгул, отчаянная мысль сверлила и сверлила его затуманенный усталостью мозг. И чем сильнее становилось желание исполнить задуманное, тем смелей стучало сердце.

Оставалось ждать подходящего случая.

Ясак у ирехтынцев и в соседствующих с ними племенах собирал свирепый баскак по имени Суртмак. Понятно, в одиночку он не ездил, сопровождало его не меньше десяти охранников, а к башкирам построптивей могло последовать за ним и целое войско. Прибыв в становище, Суртмак несколько дней пировал — пил в лучших юртах медовку, бузу и кумыс, наедался до отвалу, затем приступал к делу. Дело у него известно какое: набрать побольше скота, мехов, съестных припасов. Тут уж вынь да положь, что бы он ни потребовал. Баскаку ждать недосуг. Дабы не умалить достоинство своего повелителя — хана, он дважды одно и то же не повторит, о сказанном напомнит плеть.

Так же, как в других местах, в племени Ирехты ясачная повинность раскладывалась на всех в равных долях. Такой порядок был выгоден для верхушки племени, она теряла не так уж много, но для остальных выполнение повинности оборачивалось сущим разорением. Размер ясака зависел от прихоти сборщика, ясно установленных пределов не имел, баскак и его люди брали все, что попадалось на глаза, отчего страдал даже предводитель племени: ему-то с разоренных что взять?

Предводителю тоже полагается кус, и народ притерпелся к этому. Что свой турэ, когда хан, как говорится, сидит в печенке да баскак — на горбу!

Велики нужды ханские, но и о своих нуждах баскак не забудет, урвет, сколько надо, и для себя. Такие, как Суртмак, в ведомых лишь им самим местах копят неведомые хану богатства.

Суртмак не терпел недоимок, не оставлял в долг ни одной головы скота, ни одной меры меда, ни одной шкурки. Что будет завтра, то — завтрашнее, дорого то, чем владеешь сегодня. Была у баскака тайная мысль: поскорее накопив богатство, набравшись сил, зажить более независимой жизнью.

Лучшая пора для сбора ясака — поздняя осень, когда скот откормлен, мед запасен и охотники уже бьют пушного зверя. Но ныне Суртмак заявился к ирехтынцам намного раньше обычного, как раз к ежегодному йыйыну — собранию племени, к которому приурочивались состязания и увеселения. Удивленному народу объявил:

— Урусы пошли войной на Казанское ханство. Наш повелитель вступил в жестокую битву…

Воспользовавшись случаем еще сильней устрашить и без того испуганных людей, баскак добавил:

— Случись, что победят кяфыры[13], — все взовьется пеплом, не останется от вас ни племени, ни семени.

Это надо было понимать так: великие нужды правоверного хана еще более возросли, придется уплатить больший, чем прежде, ясак, к тому же задолго до осенних прибытков. Какие уж тут игры, какое веселье! Всего лишь раз в году мог человек увидеть вместе всех своих соплеменников, порадоваться, глядя, как они состязаются в силе и ловкости, уменье и сноровке, послушать остроумных сэсэнов[14], но вот явился баскак, чтобы лишить и добра, и единственного праздника, подсыпать соли в давнюю незаживающую рану.

Суртмак, испортив праздник, и сам пировать не стал, сразу приступил к сбору ясака. Народ роптал, злость рвалась из оскорбленных душ наружу, но баскака это не обеспокоило. Продолжая свое дело с пущей свирепостью, он полоснул плетью нескольких строптивцев. В числе пострадавших оказался и Тимербулат, отец Биктимира.

Старику вроде и терять-то было нечего, лишь пару лисьих шкурок приберег на шапки себе и сыну, а потому вначале он смотрел да помалкивал. Но когда Суртмак потянулся к лисьим шкуркам, Тимербулат, забывшись, схватил его руку и тут же отшатнулся, получив тычок в грудь. Едва устояв на ногах, старик взмолился дрожащим голосом:

— Оставь, турэ, хоть одну! Шапка вконец износилась. Вот…

Для убедительности стянул с головы облезлый малахай и потряс перед носом баскака. Тут и ожгла ему спину плеть-семихвостка. Старик скорчился от боли. Биктимир, следивший за происходящим сжав зубы, не стерпел — ударил баскака кулаком в плечо.

— Это кто? Это что?! — изумленно вскрикнул Суртмак.

Биктимир рванулся было ударить еще, но телохранители баскака повисли на егете.

Как ни удивительно, Суртмак не поднял в ответ плеть. Походил в ярости вокруг схваченного, выдохнул:

— Поднять руку на меня!.. Я убавлю твою прыть! — И приказал: — Посадить в яму. Завтра с обозом отправим в Казань. Хану нужны сильные рабы — ломать камень…

Отправлять строптивых в каменоломни было в порядке вещей. Приговор баскака никого не удивил, но люди жалели храбреца. На земле ирехтынцев хорошо знали: в каменоломню — значит, в вечное рабство, тем более, если ломать камень для ханских дворцов. Сам егет, когда его посадили в специальную яму ирехтынского предводителя Асылгужи, еще не представлял ясно, что его ждет. Как разъяренный, угодивший в ловушку зверь, он метался из угла в угол, царапал влажную глину, иногда зычно кричал — то ли подбадривал криком себя, то ли давал знать, что участи своей покоряться не желает. Не слыша в ответ ни звука, дотягивался до тяжелой каменной плиты, надвинутой на яму, отчаянно старался сдвинуть ее, но плита не поддавалась.

Как он там ни бился, ни кричал, до утра никто не поинтересовался его состоянием. Утром плиту отодвинули и, дав узнику выпить плошку мясного отвара, снова надвинули. Когда егета подняли из ямы, Суртмака в становище уже не было: нагрузив повозки, сбив отнятый скот в большое стадо, отъехал в сопровождении своих телохранителей и стражников. Перед отъездом, несколько изменив прежнее решение, объявил:

— От вас в Казань должны поехать десять крепких егетов — враг идет, надо строить укрепления. Пошлете преступника с ними.

Глава кара-табынцев Исянгул был турэ не из глупых. Понимал: крепкие люди ему и самому понадобятся. Поэтому посылать в Казань кого-либо из своего рода отказался. И егета, поднявшего руку на баскака, оставил при себе. Но оставить-то оставил, а продержал недолго. Суртмак, видя, что людей для возведения укреплений, равно как и преступника, все нет и нет, что повеление его не спешат исполнить, снова нагрянул с несколькими армиями[15] к устью Меллы.

На этот раз баскак повел себя вовсе уж разнузданно: не скот хватал, а людей, детей адамовых. Перевернул со своими головорезами все вверх дном и отобрал самых здоровых, сноровистых егетов, каждый из которых, как говорится, мог бы добыть добра на тысячу алтынов.

Перегнать из края в край стадо — и то дело многотрудное, хлопотное, в пути подстерегают всякие опасности — не мор нападет, так любители брать не спрашивая. А гнать людей — похлопотней. Люди не скот, тут головы считанные. Правда, опять же по присловью, на том, что считано, веревка испытана. Веревка — вещь надежная. Рабов ли надо с места на место перевести, осужденных ли в каменоломню гнать — погонщики, чтоб спокойней было в пути, ведут их в связке. Кому только не врезалась в тело крепкая волосяная веревка, кого только не лишила воли! Веря в ее надежность, и распоясался вконец баскак Суртмак: надувшись хмельной бузы до мути в глазах и наевшись до отрыжки, пожелал, чтобы Исянгул-турэ, у которого угощался, привел ему девушку.

Исянгулу, когда надо, хитрости не занимать. Не растерялся он, услышав, чего хочет баскак, не стал перечить. Сказал, хитро улыбнувшись:

— За такой малостью дело не станет. Найдем. Для дорогого гостя все найдется.

— Знай: хан твоим усердием будет доволен, — пообещал баскак. — Заслугу не забудет.

— Хан-то не забудет — сам Суртмак-турэ бы не забыл, — сказал Исянгул, по-прежнему плутовато улыбаясь.

— Я забу-уду? — протянул баскак и пьяно захохотал. — Суртмак — да чтоб забыл! Я возвышу тебя. Ты займешь мое место. Слышишь? У меня там… в устье Зая… Словом, я поселюсь там. Великий хан назначил… назначит меня наместником. Понял? А мое место займешь ты. Для ханской службы нужны порядочные люди…

— Вряд ли столь высокая служба мне по плечу. Где уж нам! Мне бы хоть со своим родом управиться. Великому хану — да продлит аллах его дни! — послужат более достойные…

— Верно: да продлит… Здравствует наш хан — здравствует страна, и вы благоденствуете.

— Да будет так, достопочтенный Суртмак! Дай аллах долгую жизнь и тебе!..

Баскака томило нетерпение, а Исянгул тянул тянучку, дожидаясь, когда в становище утихнет шум, люди улягутся спать. Ведь что ни говори — нечистое предстояло дело.

Наконец Исянгул поднялся и перед тем, как выйти из юрты, спросил, понизив голос, будто бы по секрету:

— Какую желаешь? Помоложе или постарше? Та, которую прошлый раз приметил, годится?

— Когда, где приметил?

— Когда этого… негодяя… посадили в яму, она упала тебе в ноги, просила помиловать его.

— Ха! А с чего это она так? Кто она ему — жена, невеста?

— Да разве не все равно? Неспроста, конечно, просила. Что-то, наверно, между ними было. Но теперь-то, раз его не будет, зачем зря добру пропадать?

— Хи-хи-хи… — меленько захихикал Суртмак. — Ну и шутник же ты, Исянгул-турэ! Оставлю, оставлю я тебя вместо себя! Скоро пред ханским ликом предстанешь…

Когда уже стемнело и народ в становище угомонился, вдруг нарушил тишину над Меллой собачий лай. Кто-то громко выругался, собака взвизгнула и жалобно заскулила. Немного погодя раздался отчаянный девичий крик, но тут же оборвался, и снова воцарилась тишина.

Наутро Суртмака нашли в гостевой юрте мертвым. Лицо его почернело, глаза, вчера лишь недобро глядевшие на мир сквозь узкие щелочки, вылезли из глазниц, язык вывалился, на шее, с обеих сторон, темнели кровоподтеки. Баскак был задушен.

Исянгул-турэ быстро установил виновного. Перед толпой выставили связанного егета.