Помоги проекту - поделись книгой:
Ладно, завтра, завтра…
Мои, наоравшись, ушли, мать Ленки зашла в квартиру, а Ленка все еще стояла на пороге, как будто ждала меня. Но я теперь была на нее в обиде. Тоже мне, лучшая подруга, называется. Разве так лучшие подруги поступают? Тут из недр квартиры ее окликнула мать:
– Долго я тебя ждать буду?
Ленка быстро метнулась в дом, а я за ней. Прямо и не знаю, как так у меня вышло, но успела я заскочить. Заскочила и встала сбоку от шкафа, в темном углу. А потом и вовсе в шкаф влезла. У них в прихожей стоит такой, там и вещей особо нет, так, шуба Ленкиной матери в чехле, красивая, аж жуть, я раз ее видела, Ленкина шубка мутоновая на зиму, обещала дать мне пару раз в школу надеть, пару коробок и все, не то, что у нас дома. У нас все забито: бабкины вещи, которые она из деревни с собой притащила, мамкины тоже какие-то и старые, и новые, ни разу не надетые, в некоторые она уже не помещается, говорит, что это для меня, я буду носить, когда вырасту. Пока я устраивалась в шкафу между коробками, слышу, вроде бы Ленкина мать ей говорит, только голос другой:
– И как это понимать, Елена? Во что ты нас втянула? Ты же понимаешь, что папа будет страшно недоволен, если вдруг к нам придет милиция?
– Но, мама…
– Что мама? Я не хочу даже слышать ничего, чем вы там занимались! Слышишь! Сколько раз я говорила тебе, что эта девочка не нашего круга?! Я же говорила, не водись с ней!
«О ком это она говорит? У Ленки, что, еще подружка есть? Скоробогатова что ли?»
– Мама, но ты сама говорила…
– Не мамкай! Ты втянула меня! Нет, ты втянула нас с папой в неприятности!
И голос Ленки чуть слышно:
– Он мне не папа…
– Поговори у меня! Марш в свою комнату! Видеть тебя не могу, гадина!
Я сидела в шкафу и не могла понять, что случилось с Ленкиной матерью. Она такая ласковая всегда была, а тут ужас как разозлилась! И из-за чего! Девчонка какая-то к ним ходит, нашла из-за чего злиться. Я, конечно, тоже на Ленку была зла, сдала меня, как стеклотару, но так бы ее не стала обзывать. Стало понятно, что мне теперь домой никак нельзя, посижу пока тут.
Проснулась я утром от звонка в дверь. Из-за двери послушалось: «Откройте, милиция!», и тут я уже не на шутку перепугалась. Одно дело, отругала Ленку мать, а другое получается, что меня уже с милицией ищут. Ох, зря я домой не пошла, теперь и Ленке по-настоящему попадет, и мне – все, смерть.
Кто зашел в квартиру, я не увидела, но услышала, что мужики, милиционеры, значит. Говорят, ищем пропавшую Козлову Галину Васильевну. Меня, получается. Ленкина мать опять начала своим голосом разговаривать и приглашать их пройти в комнату. Но они в кухню пошли. Ленкина мать им чаю предлагает, но они ей: «Извините, ребенок пропал, некогда нам чаи гонять».
– Леночка, иди сюда, дорогая, – это Ленкина мать позвала ее.
И опять начались по кругу вопросы: «Как ушла? Когда ушла? Пальто с собой было? А портфель? А где встретиться договорились?» И опять Ленка зачем-то про портфель соврала. Сказала, что она его из класса забрала. Эх, лучше бы она кеды забрала!
Поспрашивали они и ушли. А Ленкина мать опять с ней, как моя со мной, начала разговаривать. Я хотела за милиционерами выскочить, но не успела, пришлось в шкафу остаться.
Нет, психолог вроде бы все правильно говорит. Да, надо, как Витя, сепарироваться, порвать с ней и уехать, как он. Он сразу, как школу закончил, уехал к своему отцу в соседний город. А мне уже не к кому было ехать, мой отец умер. А даже если бы был жив, как он мог исправить то, что я натворила?
Галя увязалась со мной домой буквально с первого дня в школе. Мне вначале показалось, что мама осталась довольна. Она даже похвалила меня, что я такая молодец, сразу нашла подружку, влилась в новый коллектив.
Но потом Галка начала ходить к нам каждый день. При ней мама молчала и улыбалась, но я уже знала, что стоит Галке уйти, как мама будет меня ругать, и хорошо, если просто ругать, а не молчать, как обычно. Она бы и сейчас со мной не разговаривала неделями, как в детстве, но сейчас то одно ей надо, то другое, приходится общаться со мной сквозь зубы.
Психолог мне говорит, что это ненормально, это абьюз. Витя тоже так говорит. С ним она никогда не молчала, что бы ни натворил, ругала, но не молчала.
Когда милиция в тот день ушла, мать вынудила меня все рассказать. Так и сказала, что или я ей все рассказываю, или она сейчас их догонит и пусть они со мной сами разбираются. Я не помню, как, но она по ниточке все из меня вытянула. Как я вышла из школы с пальто и сразу побежала за угол, где была заколоченная дверь и потому никто через тот вход не ходит. Мы с Галкой там всегда встречались. И увидела, как она с каким-то взрослым парнем разговаривает. Меня они не видели, парень этот стоял, опершись на руку, а потом вдруг резко другой рукой достал что-то из кармана джинсовой куртки и Галке в лицо сунул. Я видела, как она обмякла и начала заваливаться на бок, но парень ее подхватил и повел, а у нее ноги заплетались. Я стояла как парализованная и смотрела, как он ее уводит. А потом увидела, что идут они недалеко: сразу за забором, где дырка в заборе, стоят красные «Жигули». Он Галку в эти «Жигули» уложил на заднее сиденье, сам сел за руль, и они поехали. И тут только я увидела ее портфель, который остался стоять под одной из колонн.
Мама выслушала меня, не перебивая. А потом сказала вдруг совершенно спокойно:
– Мы вот что сделаем, раз Гале ничем не помочь…
И в этот момент хлопнула входная дверь. Это я хорошо запомнила, потому что решила, что это милиционеры не ушли, а стояли все это время в коридоре и все слушали, и похолодела от ужаса. Но это был сквозняк.
Когда Ленка рассказала своей матери о мужике этом, то я все сразу вспомнила. И со всех ног побежала в подвал. Мне уже было все равно, что меня услышат, я открыла дверь и помчалась. Скорее надо обратно, я же там осталась лежать – в подвале.
Александр Райн. Скрип
Витя плавно покачивался из стороны в сторону из-за гуляющего по комнатам ноябрьского сквозняка. Приходилось проветривать помещение раза по три на дню, настежь распахнув все окна и двери, чтобы хоть немного убрать запах уксуса, которым жена опрыскивала своего мужа из пульверизатора, точно любимый фикус.
Балка, на которой висел Виктор, периодически поскрипывала. Этот скрип слышался во всём доме: на обоих этажах, в подвале, в ванной комнате, в детской. Он слышался на заднем дворе. В магазине, на работе, раздавался из автомобильной магнитолы. Скрип преследовал Марину повсюду.
– Мам, а когда мы уже снимем папу? – спросила этим утром за завтраком Аня, смотря на неестественно синюю и отёкшую кожу своего бывшего родителя.
– Когда бабушка придёт. Я тебе уже говорила.
Бабушку Аня видела лишь однажды, но в то время она ещё только ходила в детский сад, и все воспоминания об этом человеке были в образе размытого пятна, которое пахло землёй и спичками.
Это пятно явилось в их дом в тот момент, когда Аня температурой своего тела могла растопить целый айсберг.
– Вот здорово! Целый айсберг? – хрипела девочка, глядя на маму.
– Да! А может, даже целую Антарктиду.
Почему-то эти слова мамы про айсберг Аня запомнила на всю жизнь.
Бабушка пришла в их дом рано утром, когда солнце ещё только показывало свои брови из-за верхушек деревьев. Женщина стояла, возвышаясь над девочкой, она что-то говорила её маме, а та постоянно тёрла щёки и нос, отчего те были красными.
Что было дальше, девочка помнила смутно. Она шла куда-то босиком по холодной земле. Мамы и папы рядом не было, только бабушка, которая плелась позади и подгоняла её. Аня не помнила, чтобы ей тогда было страшно или чтобы она плакала. Всё это напоминало больше сон, чем моменты из реального прошлого.
Кажется, они зашли в лес. Аня чувствовала, как под ногами ломались сухие ветки, больно впиваясь в кожу, а ещё там были огромные поляны грибов, трухлявые пни и громкий треск качающихся от ветра стволов деревьев.
– Тебе нужно поспать, – раздавался в памяти голос бабушки. – Спи, я укрою тебя одеялом.
– Но это не одеяло, это земля! – еле слышно протестовала обессиленная Аня.
– Это одеяло, а вот твоя постель, – указывала женщина на неглубокую ямку, вырытую наспех.
Дальше шла какая-то пелена. Аня сама не поняла, как оказалась лежащей на спине. Бабушка стояла на коленях и укрывала её теплым одеялом, от которого пахло грибами и травой, и шептала себе под нос странные слова: «Примешь – не примешь. Возьмёшь или дашь. Сон или явь. Радость – печаль». Эти слова тоже запомнились девочке на всю жизнь, и иногда, сама того не замечая, она проговаривала их про себя, совершенно не понимая значения. Бабушка накрыла её практически с головой, оставив снаружи лишь нос и рот. Аня чувствовала себя невероятно уютно под этим одеялом и совершенно не хотела вылезать.
Проснулась девочка уже в своей постели. Больше она не могла растопить айсберг, потому что её тело снова было обычным, отчего Аня сильно расстроилась, а мама почему-то, наоборот, обрадовалась.
Это всё, что она помнила о бабушке. Та ушла, не попрощавшись, и больше не появлялась в их доме, в отличие от других родственников. Мама и папа никогда не заводили разговоров о ней и на любые вопросы Ани касаемо того дня отмалчивались или меняли тему. Бабушку быстро размыло в калейдоскопе воспоминаний, и она стала неразборчивым пятном из прошлого, невнятным сном.
– Зачем? Зачем папа это сделал?!
– Он этого не делал, плохие люди сделали это, – прикрывая лицо полотенцем, всхлипывала Марина, глядя на ещё не остывшее тело любимого супруга.
– Он умер?! Мы что, теперь его похороним?! Мама, мы похороним папу?! Он больше никогда к нам не вернётся?! – дёргала девочка за куртку мать.
– Нет! – произнесла металлическим голосом женщина и вытерла лицо вафельным полотенцем. – Мы не похороним его. Папа просто уснул. Нет, заболел. Он болен, и ему нужно вылечиться. Ты должна это понять! Ты понимаешь меня?! – взглянула она сурово в глаза своей маленькой копии.
Девочка испуганно кивнула.
– Бабушка его вылечит, а ты никому не должна говорить, что папа в таком состоянии, тебе всё ясно?!
– Угу…
– Я не слышу, всё ясно?!
– Да, всё ясно.
– Молодец, зайка. А теперь иди и собирай портфель, ты же не хочешь в первую учебную неделю в школе прослыть опозднуньей?
– Нет, не хочу, – с этими словами Аня ещё раз взглянула на подвешенного, точно марионетку над полом, отца и побрела собирать портфель.
Аня никогда не переступала через авторитет матери, и, если она говорит, что папа заболел, значит так оно и есть. Бабушка поможет ему, она всё сделает, чтобы он снова мог ходить и петь свои забавные ругательные песни, от которых мама всегда ворчит, а Аня, наоборот, смеется. Он снова сможет курить на веранде и пить горький кофе. Они снова поедут на мотоцикле на озеро, где весь день будут закидывать удочки и есть бутерброды с маслом, нужно только подождать. Бабушка обязательно придёт, так говорит мама, а мама всегда знает, как будет.
Как ни старалась Аня призвать сны этой ночью, они не шли к ней, ускользая, точно срывающаяся с крючка рыба – поёергает, подёргает и перестанет.
Ночь была глухой и безмолвной, как и все ночи в сельской местности. Иногда, если вести себя очень тихо, можно было услышать, как дом живёт, как дышат его огромные лёгкие, как скрипят его деревянные кости.
Из зала доносились звуки уборки. Марина в очередной раз протирала все поверхности дезинфицирующим раствором, шлифовала полы до зеркально блеска, перемывала подарочный сервиз. Она так делала теперь каждую ночь. Потому что сон не приходил к ней даже на порог, что говорить о более тесном взаимодействии. Женщина делала всё для того, чтобы в доме не было запаха разложений, растирала тряпки до дыр, стараясь очистить стены от оседающей на них тени смерти.
Аня лежала в кровати и рассматривала ковёр, прибитый на противоположной стене. Проступающая через неплотно зашторенное окно луна заливала своим бледным светом разноцветный холст из плюша, на котором несколько пятнистых оленей пили воду из лесного ручья. Аня могла часами смотреть на этот ковер и представлять, как она живёт в подобном живописном лесу среди животных и древних деревьев.
Из зала послышалось постороннее шарканье, в доме явно был кто-то ещё. Аня напрягла уши, точнее, ей показалось, что она напрягла их. До неё начали доноситься обрывки слов. Девочка вскочила с кровати и босиком поскакала к двери, чтобы приложить к ней ухо и подслушать происходящее по ту сторону.
Из щелей деревянного косяка потянуло сильным запахом, таким, что дышать становилось тяжело. Запахом сырой земли и спичек.
– Ты его не трооогала? Всё праавильно, не нуужно трооогать.
Этот сухой свистящий голос – как наждачка, что сначала дерёт глотку говорящему, а когда выходит наружу, то скребёт по ушам всех, кто его слышит. Человек говорил очень медленно, растягивая слова, словно задыхался.
– Почемууу ты дууумаешь, что ему помоглии?
– Он никогда бы так не поступил! Ни со мной, ни с Аней. Да и не было причин, к тому же из дома пропало всё золото, – Аня слышала, как голос её мамы ломался от рыданий. И ей самой хотелось заплакать, но она держалась, шмыгая носом, который жутко щипало.
– Причиины есть всегдаа, – голос звучал негромко, но он выворачивал внутренности наружу, слушать его было сплошное мучение.
– Он не такой! Мы всё всегда обсуждали! Ему нечего было скрывать! Я знаю, что его убили, ты должна нам помочь!
«Должна, – повторила про себя Аня. – Значит, это бабушка. Она пришла, чтобы вылечить папу. Она уложит его в постель и укроет одеялом. Он снова будет читать мне сказки на ночь, снова повезёт нас с мамой в город, чтобы покататься на каруселях, мы будем все вместе, как раньше». Девочка так сильно прижалась к двери, что буквально обнимала её, она боялась пропустить хотя бы слово, что произносилось по ту сторону.
– Я помогууу, помогууу тебе. Глаавное – не забываай о своём доолге, не забываай, что если берёшь, то нуужно отдаваать.
– Я помню, разве такое можно забыть! – огрызнулась Марина.
– Хорошоо. Ты должна быть увеерена, что он сдеелал это не сам. Самоубииийство – это грех. Один из саамых страашных грехов, земля такое не прощаает. Если ты ошибааешься, то, когдаа я закончуу, твой муж не вернётся, вернётся не твой мууж.
– Я уверена! – произнесла сквозь зубы Марина.
– Хорошоо, хорошоо. От негоо паахнет ууксусом.
– Я читала, что это замедляет процесс разложения…
– Ты моолодец. Жааль, твоя мать не захотеела тебя отдаать, из тебя вышла бы отлич…
– Прошу, умоляю, сделай то, что должна! И закончим на этом! Что от меня требуется?
– Зашеей ему рот, только не дотраагивайся. Никто живоой не доолжен касааться его.
– Зашить рот?! Это ещё зачем?!
– Еесли вернётся кто-то другоой, нельзя, чтобы он заговориил с кем-то. Нельзя говориить с воскреесшим греешником, тебее всё ясно?
– Да.
– Оставь дверь открыытой, а когда он приидёт, закрой.
Аня стояла у двери, зажав губы руками, словно боясь, что рот зашьют ей. Она старалась не тревожить тишину своим дыханием. Ей ужасно хотелось выйти из комнаты и взглянуть на бабушку, спросить у неё, как скоро папа будет прежним, но мама строго-настрого запретила ей разгуливать по дому ночью. Даже если ей захочется в туалет, она должна сделать свои дела в ночной горшок, но не покидать комнату без разрешения.
За стеной что-то начало происходить. Послышались звуки, словно кто-то работает пилой, а через пару мгновений по потолку и стенам прошла дрожь. Несущая балка скрипнула. Ещё через несколько секунд что-то тяжёлое глухо шлёпнулось на пол. От испуга Аня подскочила на месте и тихонько пискнула, а затем резко закрыла рот руками, надеясь, что её никто не услышал. Маленькое детское сердце заныло от боли.
Девочка больше не двигалась с места. Что-то волокли по полу, Аня чувствовала это своими голыми ступнями и слышала звук трения. Затем раздались металлические щелчки дверного замка, и ноги девочки защекотал ночной сквозняк.
Как только входная дверь хлопнула, послышались быстрые шаги, которые приближались к детской комнате.
Аня сорвалась с места и побежала к кровати, чтобы мама не засекла, что дочь не спит, но не успела. Когда она была на полпути, дверь распахнулась, и в проёме появилась мамина фигура. Она выглядела сильно осунувшейся и сгорбленной, но это всё же была мама. Аня остановилась у самого края кровати и виновато посмотрела в её глаза. Свет луны как раз упал на лицо женщины и хорошо осветил его. Аня увидела, как блестят мокрые от слёз щёки.
– Ты почему не спишь?! – рявкнула женщина. Последнее время она моментально выходила из себя, и Аня жутко боялась её, даже больше, чем труп отца, висевший посреди зала.
– Я хотела увидеть бабушку, поговорить с ней… – еле слышно произнёс ребенок и виновато отпустил глаза в пол.
– И о чём тебе с ней разговаривать?!
– О папе…
– Я тебе уже всё сказала! Папа болен, но он выздоровеет! Что тебе ещё не ясно?!
Девочка стояла без движения, боясь даже шелохнуться.
Поделиться книгой: