По ту сторону второго неба

– Привет, – отозвался Марк, прислушиваясь к своим ощущениям, к тому, каково это – снова опираться ногами о землю, а затем она сказала то, что он никак не ожидал услышать:

– Я рада, что ты снова с нами.

От этого заявления Марк опешил намного больше, чем от того, что ему довелось только что пережить.

– Снова? – переспросил он, поспешно перелистывая страницы собственной памяти. – Мы когда-то уже встречались?

Его собеседница вытаращила на него глаза, а потом повернулась к девушке, с которой Марк путешествовал по небу.

– Нюкта… он не помнит!

Спутница Марка, только что обретшая имя, едва заметно кивнула.

– Не помнит, Фáни, – тихо сказала она. – Ничего, не переживай ты так.

– Ну оооокей, – протянула та, которую только что назвали Фани, и снова посмотрела на меня. – Я Стефания, ребята зовут меня Фани. Приятно снова познакомиться.

– Я Марк, – представился Марк.

– Я знаааю! – засмеялась Фани. – Ну ладно, может, вспомнишь еще.

– А я Ника, – негромко сказала девушка, чью ладонь он все еще держал в своей, и с улыбкой освободила свою руку.

– Приятно познакомиться, – повторил Марк, – или снова познакомиться.

Фани опять засмеялась и по-дружески стукнула его в бок.

– А это ребята…

Прислонившись спиной к стволу акации с потрепанной книжкой в руках сидел Валентин. Его голова была выбрита как у призывника, но очки в тонкой оправе придавали ему вид, скорее, ученого. Он дружелюбно улыбнулся Марку и, пожимая его руку, подбодрил его, признавшись, что тоже не сразу вспомнил. Сжимая в руках ракетки для бадминтона, к ним подошли Севастьян и Анатолия. Они представились и, обнявшись, сказали, что рады его возвращению. Волосы у обоих были почти черные и прямые, они опускались ниже плеч, что делало эту пару похожими на брата с сестрой. Милана была в темно-изумрудном платье с рукавами, при взгляде на которое Марк подумал, как ей, должно быть, жарко. Ее темные волосы были стянуты на затылке резинкой. Взгляд ее поначалу показался Марку меланхоличным и даже немного злым, но злость эта была какой-то рассеянной, не направленной на что-то конкретное. Приглядевшись, она тоже узнала его, и Марк увидел, как на месте злости и досады вдруг появляется искренне приветливое выражение.

Фани открыла лежавший на земле рюкзак и предложила перекусить.

Марк спросил, откуда они. Как откуда? – отозвался Севастьян. Откуда и все. При этом Марку показалось, что Севастьян имеет в виду вовсе не анатомическое родство происхождения всех людей, а что-то совсем иное. Марк сказал, что это-то понятно (хотя это было далеко не совсем понятно), а ему интересно, откуда они приехали сюда. Вот он, например, из Москвы. Фани нахмурилась, отчего Марку стало даже как-то неловко. Он признался, что знает, как многие относятся к Москве, но, несмотря ни на что, это красивый город, где много очень хороших людей. Фани покачала головой, как будто бы он не понимал простых вещей. А он видел небо своего города сверху? Ей доводилось. После этого ей стало очень нехорошо, и она старается больше над ним не летать. Да, там хорошие люди и много чего еще хорошего. Но каким же грязным они сделали свое небо, зло закончила она.

Марк решил, что будет лучше сменить тему, и поинтересовался, что же именно он должен вспомнить. Фани вздохнула и покачала головой. Это нельзя рассказать, получатся просто слова и слова. Это надо именно вспомнить. Если об этом ему скажет кто-то другой, Марк окажется втиснут в чужие воспоминания и, даже припомнив что-то сам, припомнит это на чужой лад. Как таитянок Гогена, предположил Марк. Фани озадаченно переглянулась с Никой, но ничего не сказала. «Еще хуже, – сощурившись, проговорила Милана, – если ты так сживешься с чужими словами, что в какой-то момент примешь их за собственные воспоминания». Марк кивнул. Такой ответ все же лучше никакого. А почему пропало солнце? Там, когда он выглянул из-за облачного покрова. Ведь только что был день, и солнце должно было быть на своем месте. Виталий раскрыл книгу и показал Марку закладку из плотной бумаги, как раз вырезанную в виде стилизованного солнца с одним очень длинным лучиком. Оно не пропало, пояснил Виталий, оно осталось тем, чем было всегда, – звездой среди других звезд. Солнце кажется нам единственным только на нашем небе. Чуть позже Марк вспомнил, как изменилась Ника во время их путешествия, как ее длинные темно-каштановые волосы вдруг стали короткими, волнистыми и светлыми. Он спросил, не померещилось ли ему. Фани улыбнулась и с нежностью провела ладонью по волосам своей подруги. Нет, не померещилось. У Нюкты бывает, сказала она. Приближение ко второму небу меняет нас самым неожиданным образом. Часто это видят и окружающие. Анатолия спросила Марка, чем и как он живет, он принялся было рассказывать – про Зою, Егора, про работу и про их отпуск, – но почти сразу заметил, что все, что он говорит, кажется им каким-то несущественным, не имеющим никакого отношения ни к ним, ни к тому, что, по их убеждению, его с ними роднит. Это был вопрос, заданный, скорее, просто из вежливости, и слушали они его тоже из вежливости.

Улучив момент, Марк в полголоса спросил свою спутницу, как же все-таки ее зовут: Ника или Нюкта?

– Фани зовет меня Нюкта. Ты зовешь Ника, – услышал он в ответ. – Ребята – кто как.

– Ну а ты сама? Ты думаешь о себе как о Нике или о Нюкте?

– Я думаю о себе как о себе, – засмеялась девушка. – Но если я думаю о себе и о Фани, я думаю о себе как о Нюкте, а если о нас с тобой, то как о Нике…

Марк задумался. Было ли это и вправду так важно? Пожалуй, гораздо более важным показалось ему другое: что это за «мы» было у них с Никой, и откуда оно взялось? Но это был вопрос, на который, как он понял, никто не даст ему ответа – если ему и суждено это узнать, он должен вспомнить это сам.

Ближе к ночи вернулась Серафима. Хрупкая девушка-подросток в коротком темно-синем платьице и с почти белыми вьющимися волосами, которые так шли ее имени. Ее глаза показались Марку огромными, но такими, будто бы она очень долго всматривалась во что-то чрезвычайно холодное, так долго, что сами ее глаза тоже замерзли. Где она была, где странствовала, она не сказала, но никто и не настаивал.

Время близилось к полуночи, и Марку надо было уходить. Ника молча проводила его до выхода из сквера и, прощаясь, спросила, придет ли он к ним опять. Марк пообещал обязательно снова прийти.

Я поинтересовалась, как на моем месте сделала бы почти любая другая женщина, а как встретила его Зоя. Марк ответил, что, как ему показалось, Зоя была больше удивлена, чем недовольна. Он попытался, как смог, пересказать ей то, что с ним приключилось этим вечером, хотя, по его мнению, рассказ ему явно не удался. Егор уже спал. Они посидели на веранде, посмотрели на звезды, такие знакомые и привычные, и пошли спать.

Следующий день Марк провел с семьей также, как и все предыдущие дни их отпуска, а ближе к вечеру снова пошел в тот сквер. Сквер был пуст. То есть там прогуливались какие-то другие люди, но никого из ребят, с которыми он вчера познакомился, там не было. Он сказал, что ему не с чем сравнить то отчаяние, которое тогда его охватило. Ну или почти не с чем, добавил он вдруг каким-то обесцветившимся голосом. Как будто бы ему приоткрыли дверь, за которой он должен был найти что-то особенно важное, но эта дверь тут же захлопнулась и стала неотличима от камня стены – даже раньше, чем он понял, что же это такое – то, что он потерял.

У входа в сквер показалась Ника. «Привет», – сказала она, улыбнувшись. Чувствуя внезапное и, быть может, даже ничем не заслуженное облегчение, он признался, что испугался, что больше их не увидит. Ника сказала, что сегодня они пошли на чердак, она приходила сюда пару раз за ним, но его не было. И здорово, что он все-таки пришел.

Они направились к дому на окраине, где сейчас были остальные. Быстро, по-южному стремительно стемнело. Они ушли из мест, где предпочитали коротать вечера отдыхающие, людей вокруг почти не было. Ночной воздух был теплым и пах прокаленной солнцем, горячей землей и сухими травами, чей аромат в темноте, казалось, делался еще более густым, чем днем. Вовсю заливались цикады, их трескотня складывалась в волны, похожие на морской прибой.

Марк ощутил, как действительность снова начинает расслаиваться, подобно луковице. По обе стороны дороги замелькали кошачьи тени. Кошки бежали в одном с ними направлении, замирали, с любопытством озираясь вокруг, садились и вдруг начинали вылизываться, потом опять вскакивали и устремлялись следом. Они убегали вперед, потом останавливались и оглядывались на двух людей, дожидаясь, пока те поравняются с ними.

Марк и Ника шли молча. Он хотел было спросить, чем она занимается, но вспомнил их вчерашние вежливые взгляды, которыми они его одарили, стоило ему начать рассказывать про свою жизнь. Спрашивать о прошлом, о том прошлом, о котором он, по их словам, забыл, было, как сказала Фани, тоже неправильно. Но так хотелось все же прервать эту тишину, в которой они шли вместе и в то же время не вместе, что он просто сказал, кивнув в сторону обочины: «Кошки». «Ага, кошки», – весело подтвердила Ника и неожиданно сказала «мяу», обращаясь не то к Марку, не то к их хвостатому эскорту. Значит, она тоже их видела. Значит, они оба находились сейчас и в этом слое действительности. Тишина была уже нарушена, и он задал, по его мнению, один из самых глупых вопросов: а что она слушает, в смысле музыку. От скопившихся на языке непроизнесенных слов во рту набралась слюна, и это прозвучало, как «Што ты шлушаешь?». «Шлушаю? – переспросила она, засмеявшись, – Шуберта, Шопена и Шенберга. А! Еще Штокхаузена и Шнитке!». Он так и не понял, то ли это была правда, то ли такая вот шутка на букву «ш». Она поинтересовалась у него, как прошел день. Хорошо, ответил Марк. Вдаваться в подробности не было смысла – это бы стало еще одной историей о его жизни. Это здорово, обрадовалась Ника. А ее день? Она… летала? Нет, хотела дождаться его. Они ведь полетают сегодня снова? – тихо, но с надеждой спросила она. Марк сказал, что очень бы хотел. Хотя и не знает наверняка, получится ли у него. Конечно, получится, успокоила Ника. «Только давай сегодня все-таки поднимемся выше?» – предложила она. Чтобы не просто побарахтаться в молочной пене. Чтобы по-настоящему. Чтобы он на самом деле открыл для себя второе небо.

– Но скажи мне, как ты там дышишь? – спросил Марк. – Там же нет воздуха!

Ника на секунду озадачилась, потом понимающе кивнула. Сказала, что поняла. Просто все это настолько привычно для нее, что ей в голову не пришло, что кому-то еще, кто тоже умеет подниматься до второго неба, такие вещи могут быть непонятны. Хорошо еще, что он не спрашивает про космический холод и про радиацию.

На этом месте Марк выразительно посмотрел на меня. Угу. Я не забыла свои вопросы. Но, похоже, Нику они нисколько не смущали.

– Ты же не всегда дышал, как ты дышишь сейчас, – сказала она Марку.

– Разве? – удивился он. – Сколько я себя помню, я всегда дышал только так.

Ника не согласилась. Когда-то очень давно он не дышал. Когда жил в материнской утробе. Там, собственно, тоже нечем было дышать. Дышала его мама, а он просто получал кислород через пуповину. Вот и тут так же. Мы уже давно лишились этой пуповины, но, должно быть, сохранилась какая-то другая, невидимая для глаз. И все, что нам нужно, мы получаем через нее. И что-то незримое, но такое же материнское защищает нас от всего, что могло бы убить любого, разорви он эту пуповину.

Дом, к которому они пришли, был полузаброшен. Если ребята и сняли его, то, очевидно, за бесценок. В комнате никого не было, Марк и Ника поднялись на чердак. Часть крыши оказалась разобранной, и через двухметровый проем открывалось усеянное множеством крохотных звезд черное небо. Здесь были все, кроме Севастьяна с Анатолией, которые, как сказала Фани, сейчас где-то путешествовали по второму небу. Фани по очереди обняла Нику и Марка и немного пожурила последнего за то, что заставил Нюкту прождать до самого вечера. Фани, брось, смутилась Ника, Марк никому ничего не должен, это же было ее решение – дождаться его прихода. Фани хитро прищурилась, засмеялась, чмокнула Нику в щеку и, взяв их за руки, подвела к проему в крыше. Вот отсюда, сказала она. Валентин пожал Марку руку и сообщил, что тоже как раз собирался постранствовать. До встречи, короче, сказал он, здесь… или, кто знает, может быть и там? Марк спросил Фани, полетит ли она с ними, но девушка отрицательно помотала головой. Нюкта хотела, чтобы они летели вдвоем, поэтому-то она и ждала его. Марк поймал на себе пристальный взгляд Серафимы, сидевшей в углу и что-то читавшей. Он вежливо улыбнулся ей, но она не ответила на его улыбку. Милана сказала, что тоже останется, настроения нет, лучше она приготовит к их возвращению макароны по-флотски.

И они полетели. В этот раз подъем давался Марку еще проще, чем вчера, будто бы он всю жизнь только этим и занимался. Когда они достигли второго неба, все оказалось так, как говорила Ника, – Марк не дышал, но даже и не чувствовал в этом ни малейшей потребности. Так бывает, сказал он мне, когда, прежде чем поглубже нырнуть, ты пару минут делаешь очень глубокие вдохи и, кажется, что насыщаешь кислородом каждую клеточку своего тела.

Поднявшись за толщу облаков, Марк посмотрел вниз, туда, где должна была оставаться Земля – и похолодел, не увидев ее. В звездном небе зиял темный провал – теневая сторона Земли. Ощущать под ногами непроницаемый мрак родной планеты оказалось даже более пугающим, чем усыпанный звездами бесконечный космос вокруг.

Ника взяла его за руку и потянула за собой, они стали перемещаться вокруг Земли и спустя несколько минут глазам Марка предстал растущий голубой серп, обрамляющий тень земного диска. Он понял, что видит рассвет, рассвет, который он встречал множество раз в самых различных местах, но никогда – из космоса. Марк замер, жадно вглядываясь в ширящуюся полоску голубого света, желая впитать без остатка каждое мгновение явившегося ему чуда. Голубой ореол светлел на глазах, пропитываясь желтизной, а затем ярким белым светом, и вот уже из-за горизонта неспешно и величественно показалось солнце – чистый свет и чистое пламя.

Они продолжили свой путь по околоземной орбите. Теперь солнце висело прямо за спиной, а перед Марком, занимая почти весь окоем, раскинулась сияющая бело-голубая планета, укрытая блестящим кружевом облаков, сквозь которое местами проглядывали очертания материков, и Марк вдруг понял, что никогда не любил ее, эту планету, так, как в это мгновение…

Солнце стало снова клониться к горизонту, окрашивая атмосферу в желтый и потом голубой цвета. Тем временем Земля все больше утрачивала форму круга – на противоположный ее край накатывалась темнота без звезд, там наступала ночь. Вот она охватила уже почти всю видимую поверхность Земли. Глядя, как медленно переходит в глубокий синий и гаснет полоска света, там, где только что исчезло солнце, Марк почувствовал, как его охватывает острая, тревожная тоска. Ника, похоже, прочитала его мысли и, улыбаясь, подмигнула ему: ничего, зашедшее солнце обязательно снова взойдет. И потянула его прочь – дальше в бескрайний космос.

Марк признался, что ему сложно описать их полет. Невозможно даже. Как донести до человека, который не видит снов, что это такое? Как рассказать незрячему про цвета? Как передать людям, которые никогда не видели второго неба, что ты видишь, что чувствуешь, когда вы скользите в космическом пространстве, ныряете в туманности, играете звездами? В этом, наверное, было что-то от опыта человека, жившего до эпохи Коперника и Галилея, Циолковского и Курчатова.

Ника вела его, показывала ему новые и новые грани второго неба, а в какой-то момент он сам, осмелев, взял ее за руку и увлек навстречу неведомой фиолетово-голубой туманности.

Чтобы вернуться, оказалось, вовсе не нужно искать наше солнце среди бесчисленных звезд, надо было только начать опускаться. Не двигаться в каком-то определенном направлении в мире, где больше не было ни верха ни низа, а просто внутренне сосредоточиться на спуске. И вот уже под ними колыхалось белое поле из облаков, вот они вошли в него, вот уже они парили в воздухе столь знакомого Марку первого неба.

К этому времени уже вернулись Севастьян с Анатолией, они довольно уминали макароны и о чем-то негромко переговаривались. Валентин все еще где-то путешествовал, и куда-то ушла Серафима. Милана спросила, проголодались ли они, но Марк попросил ее не обижаться, ему надо уходить. Милана кивнула, да, все в порядке. Ника сказала, что обязательно поест, только сначала проводит Марка. Фани пообещала сама разогреть ее ужин.

Они попрощались с Никой на улице. Марк хотел поблагодарить свою спутницу за все то, что открылось ему в эти два дня, но подобрать правильные слова вдруг оказалось очень сложно. Ника улыбнулась и положила ему палец на губы. Не нужно что-либо говорить. Она и так все видит.

Когда они расстались, и Марк зашагал в сторону центра города, из темноты к нему вышла Серафима. Она спросила, неужели он совсем не помнит даже Нику. Марк признался, что у него есть смутное, но, пожалуй, неоспоримое ощущение, что они знакомы, но вместе с тем он не помнит абсолютно ничего про то, откуда он может ее знать. Тогда не все еще так плохо, заключила Серафима и, не говоря больше ни слова, ушла.

Следующим вечером Марк сразу направился в дом на окраине. Играл задумчивый джаз – это Анатолия где-то раздобыла новую пластинку. Все были в сборе. Сегодня они летали вместе и сейчас неспешно обсуждали какие-то пока малопонятные Марку вещи, связанные со вторым небом.

Марк поинтересовался, есть ли какое-нибудь научное объяснение тому, что они делают. Разговор смолк. Если ты не можешь что-то объяснить, это же не значит, что этого нет, резко отозвалась Фани. Люди пекли хлеб задолго до того, как узнали законы теплообмена. «Если ты о той науке, о которой все, то нам нечем тебя порадовать, – покачал головой Валентин. – Наш опыт должен подтверждаться любым другим ученым в схожей ситуации. А много ли людей, по-твоему, находятся в схожей ситуации? Но мы наблюдаем, мы сравниваем, сопоставляем то, что видим, возможно, когда-нибудь у нас появится наша собственная наука». В объяснении есть смысл, только если оно поможет нам двигаться дальше, сказала Милана. Если наука только и может, что сказать, что все это попросту невозможно, – какой толк от такой науки? Наука развивается, задумчиво признал Севастьян. Но не всегда в том направлении. Вот если бы кто-то из них сумел перевернуть все с головы на ноги… Но, похоже, им это пока не под силу. Но это не мешает нам летать, добавила Анатолия. Фани кивнула. Не отказываться же им от второго неба только потому, что они не могут объяснить, как именно, с научной точки зрения, это происходит.

Они снова были там. Фани сказала, что она хочет полететь с ними. Валентин признался, что тоже был бы не прочь присоединиться. Они оттолкнулись от пола и стали подниматься в воздух. Ближе к границе облаков их догнала Серафима. Марк обратил внимание, что у каждого из них был свой стиль полета. Если радость Ники была умиротворенной, глубоко внутренней, лучащейся сквозь ее глаза и улыбку, то Фани выражала свое восхищение происходящим всем телом, кувырками, кружением вокруг Марка и Ники, восторженным танцем от звезды к звезде. Валентин летал со сдержанным выражением лица, то исчезая куда-то, то возвращаясь обратно. Его присутствие всякий раз окатывало их волной доброжелательного спокойствия. Серафима все время держалась немного поодаль, но следовала за ними, куда бы они не направлялись.

Придя к своим новым друзьям на четвертый день, Марк оказался озадачен напряжением, которое царило между собравшимися. Ребята спорили о том, можно ли подняться еще выше. Милана возбужденно убеждала остальных, что они все застряли на полпути и постепенно превращаются в унылую коммуну сибаритов. А что же им нужно делать? – спрашивал Севастьян. Нужно двигаться дальше, утверждала Милана. Попробовать подняться выше, заглянуть туда, по ту сторону второго неба. Валентин пытался успокоить Милану. Он сказал, что еще никому это не удавалось. Никто еще не путешествовал по ту сторону второго неба. Мы все там уже бывали, возразила Милана. Когда-то давно, в детстве. Им же это удавалось – и без труда. Но сейчас же они давным-давно уже не дети, возразил Валентин. Серафима, обычно не участвовавшая в общих беседах, подтвердила, что, да, они раньше могли путешествовать там, и предположила, что, если постараются, то, возможно, смогут. И добавила с неожиданной решимостью: а иначе зачем все это? Фани с воодушевлением поддержала идею Миланы. Ника молчала, а у меня в принципе не могло быть никакого вразумительного мнения на этот счет.

Решили голосовать. Милана, Фани и Серафима сразу же проголосовали «за». Валентин был против. Когда Фани спросила Нику, та ответила, что согласится с общим решением. Анатолия сказала, что если лететь, то непременно вместе. Они с Севастьяном решили поддержать задумку Миланы, но припомнили слова Валентина, что они уже давно не дети, и, если и пробовать, то нужно быть очень осторожными. Валентин тяжело вздохнул. Если лететь, то вместе, повторила Милана, пристально глядя на него. Валентин неопределенно пожал плечами и отвернулся.

Была среда, осуществить задуманное запланировали через два дня, в субботу.

Марк поинтересовался, что там, куда они собираются? Нужно ли ему как-то специально подготовиться? При взгляде на их недоумевающие лица у него возникло впечатление, что они словно бы впервые за этот вечер обнаружили его присутствие. «Марк, – сказала Серафима, – мне очень жаль, но мы не сможем взять тебя туда с собой». Остальные согласились с ней. Что там – они не знают. Да, они все были там когда-то в детстве, но воспоминаний об этом почти не сохранилось даже у них. Но они по крайней мере хорошо знают второе небо, он же в каком-то смысле еще только учится ходить. Если у них все получится, то когда-нибудь потом, когда они освоятся, там, за новым горизонтом, они возьмут с собой и его, пообещала Фани.

Но почему, интересно, они забыли, как в детстве путешествовали за второе небо? – задумчиво спросила Анатолия. Кто знает, развела руками Милана. А почему вон Марк забыл про них? Почему вообще люди забывают о таких вещах? Возможно, кто-то не хотел, чтобы они об этом помнили. Возможно, они сами в какой-то момент захотели об этом больше не помнить.

Потом они снова летали вдвоем с Никой. Она была ему рада, но казалась более обычного погруженной в себя.

Прощаясь ночью, Марк не выдержал.

– Я скоро уеду. Домой, – признался он. – Значит ли это, что мы больше не встретимся? Мы когда-нибудь сможем снова полететь вместе ко второму небу?

Ника обняла его. Сможем. Второе небо – это не небо над Москвой или каким-то другим городом. Второе небо – оно над любым местом, где бы ты ни был.

На следующий день после обеда у Егора вдруг резко подскочила температура. Марк и Зоя не могли ни на минуту отойти от сына, которого постоянно рвало и тянуло на унитаз. Пришедший врач диагностировал пищевое отравление, прописал антибиотик и активированный уголь и какую-то еще дрянь. Вечером температура поднялась до 39 градусов. К ночи ее удалось немного сбить, и Егор смог, наконец, уснуть, но он то и дело просыпался и просил пить.

Марк не находил себе места оттого, что не имеет возможности даже никак предупредить своих друзей, но оставить сына в таком состоянии он не мог.

На следующий день Егору стало чуть лучше, он даже немного поел. С наступлением вечера Марк поймал себя на том, что непроизвольно посматривает на часы, но, взглянув на Зою, увидев ее изможденное лицо, он предложил ей поспать, пообещав, что посидит с сыном, пока она отдыхает.

Наступила суббота. Егор проснулся уже почти здоровым, но был слаб – два дня болезни сильно его измотали. Он с аппетитом позавтракал и сказал, что хочет на море. Зоя решила, что небольшая прогулка по свежему воздуху должна пойти ему на пользу. Они посидели в тени, глядя на тихий прибой, Марк читал сыну «Трех мушкетеров», Зоя молча смотрела на водную гладь и купающихся туристов, облокотившись на плечо Марка. Ближе к полудню стало припекать, и они вернулись в номер.

Подойдя к окну, Марк в очередной раз оглядел небо. Там ли они сейчас? Удалось ли им? Что нашли они по ту сторону второго неба? Какие чудеса открылись им?

Егор чувствовал себя отлично, и Марк спросил у Зои, не против ли она, если он пойдет навестит своих друзей. Зоя не стала возражать и сказала, чтобы он передавал им от нее привет. Может быть, он познакомит ее с ними до их отъезда?

Когда Марк добрался до дома на окраине, он уже порядком взмок. Рубашка была насквозь мокрой от пота. Поднявшись на чердак, он не нашел там ни единой души. Сквозь проем в крыше било жаркое палящее солнце, и Марк присел на один из лежащих на полу матрасов, оттащив его в тень. Как давно они ушли искать свое новое небо? Он прождал пару часов, и постепенно его стало охватывать неприятное, тревожное предчувствие.

Полчаса спустя он уже не находил себе места. Спустился вниз, вышел на улицу. Может, они уже вернулись и просто отдыхают где-нибудь еще? В сквере? Но нет, он был уверен, что они там, наверху. Он еще только учится ходить, сказала ему Фани при их последней встрече. Ничего, пусть так.

Он оттолкнулся от земли и стал подниматься. Впервые рядом с ним больше никого не было. Это даже не столько пугало, сколько давило чувством отчаянного одиночества. Он приблизился к границе между первым и вторым небом, которая сегодня была прозрачной, практически незримой и бросил свое тело вверх.

Космос был столь же прекрасен, как и раньше. Марк двигался уверенно, чувствуя, что его контроль над собственными перемещениями вырос с прошлого раза. На долю секунды ему даже захотелось полностью отдаться окружающим его бесконечным просторам, летать от звезды к звезде, от одного звездного скопления – к другому, какое безмерное множество совершенно удивительных мест ждало его! На миг он почти забыл, зачем он сейчас здесь.

Второе небо. Где следовало искать его грань? Во все стороны простирался космос, ни конца, ни края ему не было, никакой границы, никакого предела, никакого рубежа.

Как они возвращались на землю? Направляя себя «вниз», но это «вниз» не могло быть описано ни физиком, ни геометром. Это было какое-то внутреннее «вниз», и, может быть, не «вниз» вовсе.

Марк попытался найти обратное ему свое внутреннее «вверх». Это «вверх» должно было быть созвучным тому направлению, которое вело его с земли ко второму небу. И ему показалось, что там, внутри себя, ему удалось за что-то зацепиться. Не закрывая глаз, он смотрел внутри себя туда, куда глазами он достать не мог. И ему показалось, что звезды, кометы, туманности немного померкли. Туда. На краткий миг мир вокруг стал внезапно плоским, сжатым до плоскости над его головой, на которую словно бы чьей-то кистью были нанесены светила и созвездия, и он толкнул себя ей навстречу. Это было как пробивать головой корку льда на замерзшем озере. Его окатило безумно холодной волной, и одновременно Марк почувствовал испепеляющую боль, как будто бы от бесчисленных порезов, мгновенно вспыхнувших по всему телу. Тело ли это было? Что осталось от его тела? Где-то внутри разорвалась бомба, вспыхнуло солнце, и Марк погрузился в темноту.

Когда он пришел в себя, то разом вернулась и боль. Назад, назад, вниз, кричал другой Марк внутри него самого. Пространство вокруг не было пространством, как его привык ощущать Марк. Он обнаружил, что больше не воспринимает ни направления, ни расстояния. Что-то черное и золотое окружало его, леденяще-черное и жгуче-золотое. Где находилось это черное, это золотое? В метре от него или в сотнях световых лет? Но и черное и золотое было тут, вгрызаясь в него, опаляя, разламывая его на куски, поглощая. Марк почувствовал, что начинает задыхаться. И никаких следов тех, кого он искал.

Изо всех сил он направил себя еще выше. Чернота стала заливаться в его ноздри, в его глаза, золото острыми раскаленными ножами впилось в его тело. Одновременно он испытывал невыразимый ужас и бесконечный восторг, невероятное беспредметное восхищение. Голова начала кружиться, и Марк ощутил, как на него накатывается слабость, как это бывает, когда слишком надолго задерживаешь дыхание. Он инстинктивно попытался вдохнуть, но ничего не вышло. Теряя силы, содрогаясь от терзавшей его невыносимой боли, он попробовал подняться еще выше.

И он увидел там, в черноте и золоте беспомощно висящее тело Фани. Голова со светлыми волосами была запрокинута, руки и ноги безвольно распростерты. Сквозь изодранную одежду горели чудовищные раны, наполненные горящей чернотой и расплавленным золотом. Марк потянулся туда, потянулся всем собой, протянул руку и сумел, ухватившись за кроссовок на ноге Фани, притянуть ее к себе. Веки ее были опущены, но еле заметно подрагивали. Она была еще жива.

Прижав девушку к себе, Марк огляделся, надеясь увидеть кого-то еще, но все, что его окружало – это мерцающие, пламенеющие чернота и золото. Возможно, он смог бы найти их, если бы сумел подняться еще выше, но что делать с Фани? И все чудовищнее становилось удушье, он подумал, что еще немного, и он потеряет сознание и, наверное, уже навсегда.

Он должен вытащить отсюда Фани, вытащить куда-то, где она будет в безопасности, на землю, а потом он снова вернется и попробует найти остальных.

Марк сосредоточился на «спуске». Вниз, вниз, вниз. Из последних сил, пусть ему их хватит, пожалуйста, пусть хватит. Но ничего не изменилось. Новое небо не хотело отпускать его назад. Только черное и золотое, сверкающее, пульсирующее, разрывающее его на части. Или же он все-таки опускался, но просто так далеко ушел в это небо, что путь назад оказался длиннее, чем он ожидал? Ничего не менялось, но, может быть, он и не смог бы заметить это изменение там, где почти не работало его ощущение пространства. Давай, ты сможешь, повторял он себе, только не сдавайся, давай, иначе конец.

Тело обдало новой волной боли от пят и до головы, как если бы тысячи острых игл вдруг полоснули по его коже, оставляя лишь раны, раны и раны… И он выпал обратно в мир звезд и туманностей. Вдохнуть он по-прежнему не мог, но удушье стало понемногу отпускать. Фани задрожала у него на руках и затихла. Он прижал руку к ее груди – сердце Фани билось, но неровно и редко. Он бережно обнял ее и направился к первому небу.

Оказавшись над землей, он увидел, насколько Фани была изувечена. Ее тело покрывали десятки ран, некоторые размером с копеечную монету, несколько – с ладонь величиной. Эти раны не кровоточили, в них, подобно застывшей смоле, блестели золото и чернота. Словно бы Фани унесла с собой часть нового неба. Посмотрев на себя, он обнаружил только местами изодранную одежду и множество порезов. Фани снова задрожала и открыла глаза. Марк, беззвучно шевельнулись ее губы. «Не волнуйся, – сказал Марк, – я отнесу тебя в больницу, там… они… что-нибудь придумают». Не надо в больницу, еле слышно попросила Фани. Лучше просто куда-нибудь, где нет людей, попросила она. Марк хотел поспорить, но не решился. Может быть, Фани виднее. А остальные? Где остальные? Что с ними?

«Их… больше… их больше… нет». Все умерли. Она видела. Она пыталась им помочь, но что-то отбросило ее назад. Может, это кто-то из них хотел спасти ее. А… Ника? И Нюкты нет. Все умерли. Ее глаза наполнились влагой, она содрогнулась в рыданиях, но тут же сильно закашлялась. На губах появилась красноватая пена.

Они опустились среди холмов. Фани была без сознания, лишь иногда вздрагивала. Марк положил ее голову себе на колени. В отчаянии держал ее за руку, не зная, что делать. Когда она очнулась, он сказал, что должен вернуться за остальными, вдруг кого-то еще можно спасти. Сказал, что должен найти врача, чтобы тот помог Фани. Она качнула головой и скривилась от боли. Нет. Там некого спасать. Он только погубит еще и себя. И не надо врача. Потом она еле заметно улыбнулась ему. Ей удалось поднять руку и коснуться пальцами его лица. Марк понял, что она смахивает его слезу. Он даже не заметил, что плачет.

– Просто держи меня за руку, хорошо? – попросила она.

Марк кивнул. В горле встал ком, он не мог вымолвить ни слова.

Не отпускай меня, попросила Фани. И заставила его пообещать, что он не отдаст никому ее тело. Не надо никаких кладбищ. Если сможет, пусть он похоронит ее сам, прямо здесь.

Она снова потеряла сознание. Марк продолжал сидеть, глядя, как ее дыхание становится все слабее, и проклиная все три неба оттого, что не мог ничего сделать. Ему не верилось, что все это происходит на самом деле. Как бы он хотел, чтобы это все оказалось всего лишь его видением, страшным мороком, болезнью, от которой его бы кто-то излечил, сном, от которого он бы проснулся.

Фани пришла в себя. В последний раз. Увидев Марка, она попросила его еще об одной вещи. Чтобы он ни за что не забыл их снова. Они любили его. И Фани любила его. И Серафима. И Валентин, и Анатолия любили его. И даже Милана и Севастьян. И Нюкта любила его. Все эти годы. И не верила, что больше никогда его не встретит.

Голос Марка дрогнул, и он замолк. Я видела, как по его щекам текут слезы. Он отвернулся и быстро вытер их тыльной стороной ладони, но продолжал молчать. Я боялась сказать хоть слово. Только протянулась через стол и взяла его за руку. Марк извинился, и продолжил рассказ, но уже хриплым, каким-то сдавленным голосом.

Он рассказал, как нашел неподалеку от того места маленькую лощину, как перенес туда Фани и как стал, как мог, закапывать ее тело. Он выполнил данное ей обещание, оставалось нарушить другое.

В изнеможении он встал на ноги и отряхнул землю, приставшую к его рукам. Ему предстояло снова подняться туда, в страшную черноту, в жгучее золото за гранью второго неба. И он попытался, попытался изо всех сил. Но все ушло. Он раз за разом повторял то внутреннее усилие, напряжение без напряжения, которое позволяло ему подниматься над землей, но не только не смог достичь облачного рубежа – он больше вообще не мог оторваться от земли, снова оказавшись всецело во власти физических законов.

Шли недели и месяцы. Бессчетное количество раз он старался сосредоточиться так, как делал это тогда, поднять усилием воли свое тело, и хотя память говорила ему, что все так, что сейчас, вот сейчас все произойдет, у него ничего не получалось.

Марк опять помолчал. Я решила было, что он закончил свой рассказ, но, как оказалось, ошиблась.

– Дело было осенью, – заговорил Марк, пристально глядя мне в глаза. В его взгляде возникло тревожное напряжение и… как будто бы он просил о помощи.

Перед отъездом в Москву он еще раз зашел в тот дом. Постоял, потом поднялся на чердак, в какой-то невозможной надежде на то, что Фани ошиблась, и ребята смогли как-то вернуться. Но чердак был таким же, каким он покинул его в прошлый раз, как он, впрочем, и ожидал. И в сквере отдыхали совсем другие люди. И небо было просто обычным небом, к которому он привык за все годы своей жизни, таким, каким оно бы и оставалось для него и по сей день, если бы он не увидел тем вечером таитянок Гогена и девушку, парящую в воздухе.

Все вроде бы улеглось. Он не на шутку тогда перепугал Зою, вернувшись в отель в порванной одежде, весь в порезах и перепачканный землей – на счастье Егор смотрел телевизор в другой комнате… Что он мог сказать ей? Рассказать все, как оно случилось на самом деле? Но единственным доказательством – для Зои, для меня, для любого другого человека – было тело Фани с черными и золотыми ранами, а он же пообещал, что ее больше никто не потревожит. Он выдумал невразумительную историю про то, как нарвался на хулиганов, и Зоя ему, конечно, не поверила. Но шло время, они возвратились домой, у Егора начались уроки в школе, закончились их с Зоей отпуска, закрутилась рабочая дребедень. И, да, казалось бы, все встало на прежние места.

Была осень. Как-то раз ночью что-то вдруг разбудило Марка, он открыл глаза, и его охватило труднообъяснимое, беспричинное беспокойство. Он встал, стараясь не разбудить Зою, и прошел в комнату сына. Кровать Егора была пуста. Марк бегло осмотрелся и вышел в коридор. Проверил туалет и ванную, но Егора не было и там. Заглянул в гостиную, где из открытого окна сочилась прохладная свежесть осенней ночи, и на кухню. Тревога схватила его под ребрами, на подкашивающихся ногах он вернулся в комнату Егора. Заглянул под кровать. Нашел детский тапочек и игрушечный самолетик. Сына нигде не было. Он уже собрался разбудить Зою, но обернувшись, замер. Егор, в пижаме и босиком стоял на пороге своей комнаты. Марк почувствовал, как у него отлегло от сердца, но тревога не отпускала. Он спросил Егора, где тот был? Егор, как ни в чем не бывало, ответил, что ходил в туалет. А где второй тапочек? Егор пожал плечами. Не знаю, где-то тут. Когда он уходил, Егор окликнул его. Паап. Он остановился. Все в порядке, пап. Правда. Не волнуйся.

Возвращаясь в постель, он обнаружил, что окно в гостиной открыто и машинально закрыл его.