Помоги проекту - поделись книгой:
Глава К (20)
— КАКОв поп, таков и приход, — резюмировал «орнитолог». — Если бы наш старец захотел избавиться от их квака, то уж по его-то молитве от них на телеэкранах и следа бы давно не осталось…
Глава Л (30)
…ЛЮДИ всё подходили и подходили, голоса говорящих начали сливаться в одно неразличимое гудение и, оторвавшись от чужих разговоров, я развернул всученную мне на выходе из метро листовку и прочитал:
ОТ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА
Всероссийского общественного молодежного движения
«Последние коммунисты»
ЗАЯВЛЕНИЕ
Проведя анализ общественно-политической и экономической ситуации в стране, мы, последние коммунисты России, заявляем, что продолжение осуществляемого ныне курса реформирования государства несет в себе прямую угрозу для жизни и здоровья граждан, что выражается в таких показателях, как:
— невыплата зарплат, пенсий и галопирующее снижение жизненного уровня населения;
— разрушение системы бесплатного медицинского и санаторного обслуживания;
— падение обороноспособности страны и утрата вследствие этого гарантированной внешней безопасности;
— паралич органов правопорядка и юстиции, приведший к установлению криминального беспредела во всех сферах жизни и экономики;
— безнаказанный рост терроризма и увеличение числа невинных жертв среди мирных жителей;
— снижение качества продуктов питания на отечественном рынке и исчезновение контроля за безопасностью импортируемых товаров;
а также многие другие пункты, в том числе касающиеся проблем детской смертности, наркомании и гибели самой здоровой части мужского населения страны во всё увеличивающихся «горячих точках» нашего несчастного Отечества.
Учитывая исходящую из вышеприведенных показателей угрозу жизни и здоровью рядовым гражданам России, мы считаем своим долгом заявить, что в соответствии с Уголовным кодексом Российской Федерации имеем полное юридическое право начать действовать в пределах допустимой самообороны. А потому, приступая с сегодняшнего дня к широкомасштабным акциям гражданского протеста, мы — вплоть до момента отмены антинародного курса государства требуем считать их мерой ОТВЕТНОГО характера, вызванной необходимостью защиты себя и своих близких от нависшей опасности…
— …Еще пять человек! — объявил дежурный за стойкой и, оторвав взгляд от листовки, я увидел, что сидевшие передо мной в очереди направляются к двери, а потому, сунув её в карман, тоже поспешил следом.
Глава М (40)
МЫСЛИТЕтельные способности человека с российским образованием становятся в тупик перед системой западного анкетирования, широко внедренной ныне в нашу кадровую политику, в бессилии понять логику того, что пытаются выявить у анкетируемого суммой (и даже самой постановкой!) соединенных в одном тесте вопросов. Поэтому, быстренько позаполняв графы с биографическими данными, я перешел к собственно тестовой части анкеты и тормознулся буквально на первом же вопросе. Минуты полторы я туповато вчитывался в строчку: «Считаете ли вы необходимым обратить внимание на половое воспитание детей в начальных классах», пока наконец не решился зачеркнуть стоящее в квадратике ответа слово «да». «Конечно, давно надо обратить на это внимание, — решил я, припоминая встречавшиеся мне публикации на эту тему. — Ну куда это годится, что девчушек-первоклассниц учат надевать на муляжи половых членов презервативы!» Однако, перечитав минуту спустя вопрос ещё раз, я усомнился: «А не говорю ли я своим „да“, что надо как раз активнее заниматься этим самым половым воспитанием в школах?» — и, забыв о перечеркнутом «да», зачеркнул крест-накрест ещё и стоящее рядом «нет».
Чтобы не мучить себя дальше подобными гаданиями, я наугад, как в существовавшей когда-то лотерее «Спорт-лото», позачеркивал первые попавшиеся ответы, сдал анкету длинноногой менеджерице и, узнав, что о результатах собеседования мне будет сообщено через несколько дней письменно либо же по телефону, вышел на улицу.
День стоял о пяти головах, и на каждой из них сияло послеполуденное августовское солнце. Я медленно пошел в сторону этих сияющих солнц и через несколько минут уже входил в распахнутые двери пустоватого в это время дня Елоховского Богоявленского собора. Внутри всё тоже горело солнцем, хотя в то же время было и несколько пасмурнее, чем на улице. От запаха теплого воска и ладана сладко закружилась голова, стало так легко и покойно, как бывало только в детстве на коленях у мамы, и, сам того не думая сказать, я вдруг произнес полушепотом: «Господи!»
Божье имя, как большая птица, вылетело из моей груди. И на мгновение показалось, что впереди клубятся клочья густого тумана, а позади поскрипывает раскрытая дверца пустой клетки…
Наверное, я слишком долго стоял на одном месте, задрав голову к куполу, где в окружении сонма святых и ангелов парил Распятый Господь, потому что ко мне вдруг подошел моложавый, не старше тридцати лет с виду, священник в черной рясе и осторожно спросил:
— У вас что-то случилось? Может, я могу вам чем-нибудь помочь? — и, видя отразившееся на моем лице раздумье, добавил: — Я служу в этом храме диаконом. Меня зовут Мирослав Занозин.
— Спасибо, отче… У меня всё в порядке, я просто — думаю.
— О чем, если не секрет?
— Да так… О жизни. О том, почему в ней так много мрачного, почему не прекращается деление на богатых и бедных, и почему хорошие люди всегда несчастны, а подлецы — процветают…
Священник с минуту помолчал, о чем-то раздумывая, потом тяжело вздохнул и покачал головой:
— Н-да…
— Что? — не понял я.
— Да так… Тяжело с вами. Тяжело каждый день объяснять одни и те же очевидные истины.
— Что вы имеете в виду?
— Ну-у…
Он вдруг обеспокоенно посмотрел на часы и задумался.
— Мне сейчас нужно на Пушкинскую площадь… Если хотите, мы можем поехать вместе и дорогой договорить.
— На Пушкинскую? — искренне удивился я. — У меня как раз тоже там встреча назначена!
— Ну вот и хорошо, — кивнул он. — Вот и пойдемте, — и, взяв меня за локоть, двинулся к выходу, продолжая начатый разговор: — Я говорю о том, что меня поражает глухота современных людей к ниспосланному им откровению. Ну вот ответьте мне, ради Бога: как можно думать о мрачности жизни, если вот уже две тысячи лет, как Господь сказал нам, что смерти не существует? И как, зная об ожидающем каждого в грядущем воскресении, можно предаваться нытью из-за того, что олигархи до сих пор не раскулачены, а Сванидзе не выслан на поселение в Туруханский край?
Мы вышли из храма, пересекли проезжую улицу и, пройдя по бетонной дорожке мимо торговых точек, опустились в метро.
— Вы в церковь ходите? — спросил отец диакон.
— Иногда, — кивнул я. И через секунду уточнил: — Забегаю.
— Ну, я надеюсь, вам приходилось слышать, как радостно поют в пасхальные дни: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав»? И вообще, вы заметили, что в Церкви нет уныния?
— Да, — отозвался я, — только я не совсем понимаю суть некоторых моментов. В одном из песнопений (я даже потом специально нашел его в богослужебном сборнике у нас в библиотеке) есть, например, такие строчки: «Тако да погибнут грешницы от лица Божия, а праведницы да возвеселятся…» Вот скажите мне, разве это не жестокость — веселиться, глядя на то, как другие погибают? Даже если они и заслужили эту погибель своими собственными грехами?..
— Да ну что ты! — аж отшатнулся отец Мирослав, переходя внезапно на «ты». — Разве можно читать слово Истины так шиворот-навыворот? Сам хорошенько подумай: что есть Господь — как явление? Он — это осуществление чуда, это шок от Его любви к нам, на которую мы хотя и рассчитывали, но не предполагали, что она будет такой всеобъемлющей и щедрой! Ну вот представь себе: пришел Судный час, все ждут, что сейчас Он, согласно Апокалипсису, врежет всем грещникам, ввергнув их в кипящий огонь и подвергнув другим страшным мучениям, а Он вдруг берет и — всех без исключения — прощает. А?.. У тебя ведь бывало так в детстве — совершишь какую-нибудь шкоду, носишь в себе это чувство вины, носишь, пока наконец пересилишь в душе боязнь наказания, расскажешь обо всем матери, а она только вздохнет горестно, погладит тебя по голове да скажет: «Ну хорошо, иди гуляй и больше так не делай» — и как-то так вдруг на сердце станет горячо и свободно, что сдержать слёзы ещё труднее, чем вытерпеть, если бы тебя пороли?.. Вот так и здесь — грешники погибнут не от кары Его, а от прощения, ибо простив их, Он с них тем самым снимет вину за их грехи, и таким образом грешники в этот момент исчезнут, а вместо них появятся новые люди. Этому-то и возвеселятся праведники, видя, как на их глазах произойдет спасение грешных душ и возвращение их в лоно Божественного милосердия, понятно?
— Вроде бы, — согласился я, и двинулся к дверям вагона…
Глава Н (50)
…НАШе путешествие по Москве подземной подошло к концу. Выйдя на станции «Тверская», мы с отцом Мирославом поднялись вверх по эскалатору и направились к главному вестибюлю. Он собирался о чем-то переговорить со стоящим на площади сборщиком пожертвований, а меня в шесть часов должна была ждать возле памятника Пушкину Анечка. Анюта Чичикова…
— …А почему ты взяла себе такой непоэтический псевдоним? — поинтересовался я вчера вечером, когда, вызвавшись проводить её до дома, спросил у неё фамилию. — Чичиков — это же вроде бы символ сатиры, а ты пишешь такие лирические стихи…
— А с чего это ты решил, что я взяла псевдоним? — остановилась она на месте. — Чичикова — это моя настоящая фамилия. И отец у меня Чичиков, и дед, и прадед — мы всегда были Чичиковыми. У нас даже родословное древо есть до середины семнадцатого века. Были среди наших предков даже дворяне, правда, столбовые или личные, Бог ведает, но судя по всему — небогатые. Павел Иванович — единственный, кто добился хоть какого-то состояния, да и то лишь благодаря своим аферам с мертвыми душами.
— Как? Ты хочешь сказать, что выведенный Гоголем в «Мертвых душах» Чичиков — твой прадед? — остановился теперь я.
— Ну да. Только не прадед, а прапрапрадед. Потому что моя прапрабабушка — как раз дочь Павла Ивановича.
— Какая дочь, ты что? Ведь он же — литературный персонаж! — не сдавался я.
— Ну так и что же, что персонаж? — пожала плечами Анюта. — Выходит, и от литературных персонажей дети рождаются…
Мы шли по вечерней Москве, спускаясь Тверским бульваром. С крыш окрестных домов за нами, как глаза драконов, следили пылающие буквы рекламы «Coca cola», «Samsung» и других зарубежных товаров, огненно горели вдоль тротуаров зазывающие названия всевозможных бистро, таверн и ресторанов. Минут через пятнадцать Аня свернула в какую-то невысокую арку, и мы оказались в тенистом внутреннем дворике, отделенном домами от шумов города.
— Вот здесь я и живу, — махнула она рукой в сторону одного из подъездов и остановилась.
— Ясно, — промычал я, не зная, о чем говорить и что делать со своей спутницей дальше. Да и откуда у меня было взяться подобному опыту, если, кроме всё ещё не забытой мною Галки Шипиловой, я всего два или три раза провожал до дома семнадцатилетнюю девчонку в селе Рождествено да как-то по пьянке переночевал у, не знаю, как подвернувшейся мне, тридцатилетней лахудры в одном из полупустых Кундерских санаториев?
— Прочти какое-нибудь стихотворение, — попросил я. — Не часто доводится слушать поэтов вживую.
— Ну, если ты и вправду хочешь… — она на минуту задумалась, опустив голову и, видимо, припоминая свои тексты, а затем выпрямилась и, встряхнув волосами, негромко прочитала:
Подняв голову, я смотрел в небо. Его тут было немного — так, прямоугольник размером с полуторное одеяло, натянутое между углами четырех выстроившихся в каре домов, но и этого было достаточно, чтобы увидеть, что ночи августа звездой набиты нагусто. «А в Кундерах, — подумалось мне, видно, как они падают за Жигулевские горы. А некоторым даже случается увидеть в небе легендарный небесный Ладоград, в котором живут святые жигулевские старцы…»
— Ну, как тебе? — спросила, закончив чтение, Анюта. — Понравилось?
— Да, — проговорил я, кивая, — только очень уж грустно. Тебе не везёт в любви?
— Не знаю, — задумалась она. — Я думаю, что в любви и не должно быть везения… По крайней мере, опыт литературы показывает, что только несчастная любовь даёт импульс к творчеству, поскольку остается сидеть в сердце влюбленного, как заноза. А счастливая… Это ведь, как чувство голода — о еде думаешь лишь до тех пор, пока сосет в животе, а едва только набил брюхо, как на колбасу становится противно смотреть. А я — хочу сохранить в себе аппетит навсегда…
Мы ещё минут сорок поболтали на разные темы, сравнивая жизнь в Москве и в Кундерах, а потом я рассказал ей о своем визите к писателю Горохову, книги которого, как оказалось, она знала намного лучше меня.
— Мне нравится, как он пишет, — сказала она. — Я по несколько раз перечитывала его повести «Святая вода», «Паломники» и особенно — «Жду ответа, как соловей лета». Я не знаю, соблюдает ли он посты и верен ли своей супруге, но, читая его книги, мне почему-то хочется стать если и не монахиней, то по крайней мере — женой священника.
— А как насчет библиотекаря? — сострил я неожиданно для самого себя.
— Ну-у-у, если библиотекарь примет сан священника…
Я представил себе наше село Рождествено, облупившуюся полупустую церковь, зимний лес вокруг и скользящие через замерзшую Волгу сани, в которых сидит Аня в шубке и рядом — я в черной рясе… И сознание тут же дорисовало толпу мокроносых расхристанных мальчишек, которые оравой бегут по сельской улице за нашими санями, выкрикивая какие-то нелепые дразнилки, типа «Поп, поп — толоконный лоб!» или что-нибудь в таком же духе.
И я скомкал напрашивавшийся ответ, как недописанную записку.
Мы договорились встретиться на другой день в шесть часов вечера возле памятника Пушкину, попрощались у входа в её подъезд и, едва успев на последний поезд метро, я поспешил к ожидающему меня на квартире Панкратия Пивогорова ночлегу…
…И вот наше путешествие по Москве подземной подошло к концу и, выйдя на станции «Тверская», мы поднялись с отцом Мирославом по эскалатору и, пройдя через главный вестибюль, направились к выходу на площадь…
Глава О (70)
«ОНэксим-Банк, — гласила полыхающая яркими лампочками надпись на бывшем кинотеатре „Россия“, — это гарантия стабильности и…»
Однако, какие еще, кроме стабильности, гарантии символизировал собой этот самый «Онэксим-Банк», я прочитать не успел, так как увидел стоявшую возле памятника Александру Сергеевичу Аню и в радостном нетерпении помахал ей рукой.
— Так это у тебя с ней встреча? — увидев ответный жест Анюты, поинтересовался отец Мирослав.
— Да, — кивнул я, — с ней. Идемте, я вас познакомлю.
Мы сделали несколько шагов навстречу Ане, и я уже чуть было не сказал ей: «Привет! Познакомься — это отец Мирослав Занозин, он мне помог сегодня разобраться в некоторых сложных вопросах», — как какая-то внезапная сила заткнула мне рот тугим комком пыльного воздуха, по ушам ударила волна близкого грома, я увидел, как под одной из стоявших вокруг памятника скамеек мгновенно вспух кроваво-золотой куст взрыва, полетели вокруг обломки досок, камни, обрывки чьей-то одежды и подброшенные взрывной волной тела гулявших. Взвизгнув от удара о камень, один из осколков чиркнул по постаменту памятника и, звякнув где-то в стороне об асфальт, от него отлетела отсеченная (брошенная на сувенир поколению «П»?) первая буква фамилии поэта.
«Это же неправильно! — тотчас вспыхнула в моей голове нелепая, кричаще-паническая мысль. — Он же не Ушкин, он — Пушкин! Надо объяснить это всем, надо сказать об этом Анечке и отцу Мирославу, надо немедленно…»
Но вокруг вдруг сделалось совершенно темно, голова моя метнулась от меня куда-то в сторону и, едва поспевая за ней, я полетел вместе с пыльным вихрем и подброшенными взрывом предметами в черную бездну беспамятства.
Сколько оно продлилось, я не знаю, но, судя по тому, что за это время к месту теракта успели приехать спасатели и милиция, я провалялся в обмороке минут пятнадцать, а то и больше.
— …Давай, давай, поднимай его, бери за ноги, — наконец-то пробился ко мне голос извне и, разлепив на мгновение веки, я увидел склоненных над собой людей в форме МЧС, которые пытались поднять меня и уложить на стоящие рядом носилки.
— Я сам, сам, — пробормотал я, чувствуя, что мои руки и ноги находятся на месте и, кажется, слушаются меня.
— Сам? — переспросил один из склонявшихся ко мне. — Сможешь? Тогда давай… вот в этот автобус, — и повернул меня лицом к стоявшему поблизости автобусу с распахнутыми дверцами.
Держась рукой за распухший лоб, я, покачиваясь и почти ничего не видя перед собой из-за отяжелевших, не поднимающихся век, добрел до дверей автобуса и, подхваченный чьими-то сильными руками, поднялся в салон и сел на ближайшее сидение, спиной к водителю. Кто-то сразу же сунул мне в нос противно пахнущую нашатырем ватку и принялся обрабатывать влажным тампоном горящий лоб.
Я попытался вторично открыть глаза и увидел перед собой озабоченную пожилую докторшу.
— Ничего, ничего, — сказала она, увидев, что я очухался. — Все будет хорошо, ничего страшного не случилось, тебя просто ударило по голове вырванной из скамейки доской. Лоб, конечно, ещё поболит, и синяк может разойтись на лицо, но сотрясения вроде бы нет…
— Вот это, бля, баклажан в натуре! — раздался вдруг не вяжущийся к ситуации момента жизнерадостный пьяный голос и, скосив глаза, я увидел поднимающегося с заднего сидения алкаша, по-видимому, посаженного где-то ранее в автобус да так и оставшегося в нем, когда поступил срочный сигнал ехать к Пушкинской площади. — О! И батюшку замели! Ну дают! — изумленно хохотнул он и, переведя взгляд на дверь, я увидел, как, бережно поддерживая за плечи Анюту, в автобусе появился отец Мирослав.
Наложив мне на лоб холодный мокрый компресс, врач метнулась к ним и захлопотала над Анечкой.
— Ничего, ничего, — услышал я знакомое приговаривание. — Всё будет хорошо. До свадьбы, как говорится, заживет…
Минут через пять автобус был набит уже до отказа, сверх того в него влезли человек пять омоновцев с короткоствольными автоматами и, окатывая стоящую вокруг толпу разбрасываемыми мигалкой волнами синего света, он отчалил от тротуара и повез нас вниз по Тверской улице. Скоро нас пару раз тряхнуло, как бывает при въезде на бордюр, и сделав пару кругов и поворотов, автобус остановился.
— Выходим по одному! — громко предупредил старший из омоновцев, когда открылись двери. — Резких движений не делать. Шаг вправо, шаг влево считается попыткой к бегству!
«Ему еще, блин, до шуток», — подумал я, морщась от боли и выбираясь наружу.
Но он не шутил. От подножки автобуса и вплоть до открытой двери отделения милиции (а это было именно оно, а не больница, как я подумал сначала) стоял живой коридор из выстроившихся в два ряда милиционеров, по которому мы и проследовали внутрь здания. Там у нас изъяли находившиеся в карманах вещи и документы, а затем всех, кроме отца Мирослава и Анечки, посадили в огромную клетку, отделенную от общего помещения стальной решеткой, и приступили к выяснению личностей.
К следователю вызывали по одному, и пока шла проверка его документов, между остающимися за решеткой тянулись самые разнообразные и невероятные для данного места и ситуации разговоры.
— …Да разве дело в том, кто из нас более талантлив как художник? — продолжая, как видно, прерванный задержанием разговор, говорил за моей спиной один собеседник другому. — Ты вот думаешь, почему от тебя жена убежала, а от меня, слава Богу, нет? А? Да потому, что ты смотришь на женщин с вожделением, а я — с восхищением. Я думаю, как прекрасно они выглядели бы из эбена, а ты — как прекрасно, если бы они были тобой отъебёны…
— …Нет, что ты мне ни говори, а век энциклопедистов уже больше не повторится! — доспаривал кто-то с другой стороны. — Потому что исчезла сама необходимость в накоплении знаний! Зачем это делать? Мир полон информационных носителей — СМИ, Интернет, видео и прочее, прочее. Читать не надо. Учить — не надо. Знать — не надо. Надо уметь — пользоваться. Вместо умных людей теперь растут одни только — пользователи…
— …Да что ты всё: государство, государство! Я знаю, что оно дерьмо, но нужно любить не сегодняшнее государство, а Отчизну — вот этим наши предки и отличались от нас сегодняшних. Что ты думаешь, они не видели, что тогдашние чубайсы да березовские разворовывают страну? Видели. Но, не любя их, они любили Россию, а потому и тратили свои жизни не на тяжбу с ворами, а на возвеличение русской славы. И потому о ворах никто не помнит, а Третьяковка стоит, собор Василия Блаженного горит посреди Москвы, как цветик-семицветик, и от русских песен аж сердце из груди выпрыгивает…
— …Надо же понимать душу русского человека! Не случайно ведь сказано: поэт нисколько не опасен, пока его не разозлят!..
— …Просто удивительно, как мы умудряемся попадать в зависимость от тех, кого сами же нанимаем для своего обслуживания! Так было с призванием Рюрика, который, как теперь доказано, не был никаким варяжским конунгом, а был рядовым атаманом разбойничьей ватаги, приглашенной для несения дружинной службы в Новгород. Но, дав ему власть, новгородцы тут же начали ломить перед ним шапки и со смирением принимать его самочинство, что и привело в конце концов к установлению им своего личного диктата над всей Русью, включая и Киев. То же самое происходит с нами и сегодня — стоит обществу нанять слесаря для ремонта унитазов, как оно тут же начинает перед ним заискивать, тыкать ему в руку трешки и пятерки, и тем самым сразу же меняет вектор зависимости на противоположный. То же — и с официантом, таксистом, целым рядом других профессиональных групп… А кто такой, если вникнуть, наш Президент? Это ведь тоже не более как чиновник, нанятый обществом для выполнения определенной организационно-представительской работы, а мы на него смотрим, как на Бога, и терпеливо сносим самое очевидное его самодурство. Кто из генералов грохнул по столу кулаком и сказал: прекрати развал армии, иначе я сейчас скажу своим ребятам, и они тебя разнесут в порошок? Никто, все смотрят снизу вверх и молчат…
— …Отпустите его, — услышал я сквозь рокот этих почти одновременно звучащих монологов голосок Анюты и увидел, что она показывает пальцем в мою сторону. — Он пришел на площадь, чтобы встретиться со мной. И вообще он наш, он друг знаменитого писателя… Знаете, есть такой прозаик Василь-из-Кундер?
— Фазиль Искандер? Ну как же не знать, наслышаны… «Печальный детектив», «Пожар», «Приключения солдата Чонкина». Можно сказать, с него у нас в стране перестройка началась, как же такое не помнить? Только… Он ведь ведь теперь, если не ошибаюсь, работает полпредом России в Люксембурге, и его сейчас нет в Москве?
— Это не он в Люксембурге, а Айтматов. А он живет на подмосковной даче, и Алексей приехал к нему специально для того, чтобы получить и увезти часть его архива для районного музея. Понятно?
— Отпустите, — попросил и отец Мирослав, — он ведь ранен.
— Ну, будь по-вашему, — сдался в конце концов следователь и, отперев решетку, вызвал меня наружу. — Так, где тут ваши документы…
Он вынул из сейфа прозрачный целлофановый пакет, в который минут пятнадцать тому назад сам положил мои часы, деньги и бумаги, и высыпал содержимое на стол.
— Так-так-так, — произнес он, открывая паспорт. — Так-так. Регистрации, значит — нет. Угу. А это что такое? — развернул он сложенную вчетверо страничку. — От исполнительного комитета Всероссийского общественного молодежного движения «Последние коммунисты». Угу, интересно… Заявление, значит. Так-так-так… Проведя анализ общественно-политической и экономической ситуации в стране, мы, последние коммунисты России, заявляем… Ага, так… несет в себе прямую угрозу для жизни и здоровья граждан… Ишь ты! Грамотно. Ну-ну, посмотрим, что там дальше, — и он углубился в изучение текста. — Ага, ага… Учитывая исходящую из вышеприведенных показателей угрозу, так… Считаем своим долгом заявить, угу. Угу, угу… Действовать в пределах допустимой самообороны, так… О-о, вот так да! Приступая с сегодняшнего дня к широкомасштабным акциям гражданского неповиновения, мы — вплоть до момента отмены антинародного курса государства — требуем считать их мерой ОТВЕТНОГО характера… А? Что вы на это скажете?
Анюта и отец Мирослав растерянно молчали.
— Ну?.. — повернулся он ко мне.
— Да это мне возле метро сегодня сунули, — вздохнул я.
— Возле какого метро?
— У «Бауманской», на выходе.
— А что ты там делал?
Поделиться книгой: