— Нет, читайте дальше.
С какого-то момента пошло легче, и я могла произносить слова, не отвлекаясь на смысл.
Грамоте нас с Людо обучил мэтр Фурье. Его наняли, когда брату исполнилось восемь. Под нашей крышей он прожил два года.
Моя учеба не входила в планы, но, поскучав без Людо неделю-другую, я тоже заявилась на занятие. Не потому что хотела учиться, просто лучше скучать вместе, чем порознь. Мэтр вышвырнул меня, не слишком церемонясь. Но я не отступалась и постепенно продавила ситуацию. Учитель пожаловался отцу, а тот, вместо того, чтобы разделить возмущение, неожиданно дал согласие на посещение мною уроков.
Сперва я сидела в стороне, стараясь быть как можно незаметнее — именно на таком условии меня допустили до занятий. Через пару недель переместилась поближе, потом вывела первую букву. Месяц спустя уже занималась наравне с Людо, хотя удовольствия от процесса так и не научилась получать. Брат же испытывал к учебе глубокое отвращение. И науки отвечали взаимностью. Труднее всего ему давалось чистописание. Порой я удивлялась, глядя, с каким трудом он выводит пляшущие кособокие закорючки. Его стило натужно скрипело и дергалось, снимая восковые стружки, словно пыталось проткнуть табличку насквозь. У меня же без особых усилий выходили ровные красивые строки, даже лучше, чем у мэтра Фурье. Я не понимала, почему брату так сложно.
Больше, чем свою работу, учитель ненавидел только нас. Радовался ошибкам, дававшим возможность лишний раз пустить в ход ферулу[6]. Но вообще-то в поводах для наказаний не нуждался. Порой после занятий мои пальцы распухали так, что кормилица долго охала и причитала, исцеляя их в ванночках с ромашкой. Это лишь подкрепляло её уверенность, что все зло от ученья. Но отцу я жаловаться запретила. Боялась, что он отлучит от занятий. Поэтому ненавидела мэтра Фурье молча и, конечно, мстила при каждом удобном случае, но так, чтобы ничего нельзя было доказать: кидала мух в чернильный рожок, пачкала его стул, портила кончики перьев…
В учителе вызывало омерзение все: начиная с залысин и хрящеватого вечно влажного носа и кончая тяжелым луковым духом. К последнему частенько примешивался кислый винный. Проигравшись в кости, он приходил злее обычного и бил сильнее.
Людо никогда не таился. Огрызался в открытую, в ответ на брань не лез за словом в карман, швырял в мэтра грамматикой. А однажды, когда тот задремал, залил чернилами пухлую стопку пергаментных листов — каждый в отдельности — которую учитель неизменно приносил с собой на занятия и заполнял прилежными строчками, пока мы с Людо корпели над очередным заданием.
Под пафосным заголовком прятался «труд всей жизни». Бессмысленный и безнадежно скучный набор букв, пустая трата пергамента. Каждое предложение было составлено так, чтобы поразить словоблудием и скрыть смысл. Никто и никогда в здравом уме не стал бы это читать.
Идея принадлежала мне, но брат взял всю вину на себя. До того дня мы не думали, что он может всерьез нам навредить…
Мэтр орал и бранился так, что поморщился даже отец. Ничто, ничто в целом мире и за его пределами не способно восполнить его утрату! И не существует наказания, соразмерного совершенному преступлению. Таких мелких ублюдков, как Людо, нужно рвать клещами, лить в глотку кипящий свинец и заставлять лизать раскаленные котлы у Ваалу! Ничего из этого отец не разрешил. Только велел высечь брата розгами.
Пороли Людо на конюшне. Хотели поручить это груму, но мэтр Фурье взял расправу в свои руки.
Я спряталась у входа.
— Снимай рубаху.
Прошуршала ткань.
— Обопрись о козлы. — И после паузы: — А теперь проси прощения, дабы Праматерь смягчила мою руку.
— Обойдешься, шлюхин сын! Чтоб тебе сдохнуть на гноище! Так пори.
В ответ разразилась брань на родном мэтру Фурье кэльском. Этим словам он нас не учил.
Я считала удары. Самым страшным был первый. Его ожидание. Сперва тишина, густая и звенящая, даже возня в стойлах прекратилась, потом резкий свист, и удар о голую спину. Испуганное конское ржание, и снова тишина… Я вздрогнула всем телом, словно ударили меня. Свист, удар, тишина. Свист, удар, тишина. Они повторялись жуткой извращенной музыкой.
Перед глазами все расплывалось, меня мутило, и душили слезы. При каждом ударе я изо всех сил щипала себя за предплечье, чтобы разделить с Людо боль. Может, разделенная, она легче переносится?
После первого десятка удары стали громче, ожесточеннее.
Людо ни разу не вскрикнул, вообще не издал ни звука. Зато мэтр Фурье пыхтел, как загнанный кабан. Двадцать ударов спустя учитель практически выбежал из конюшни, красный и взмыленный. Свалившаяся биретта[7]открывала блестящую от пота лысину. Он на миг остановился, задрав голову к небу и прикрыв глаза, шумно выдохнул, отшвырнул розги и направился к замку широким шагом. Длинные полы одежд развевались, как крылья у летучей мыши.
Я скользнула внутрь и поморгала, чтобы привыкнуть к полутьме. Брат сидел возле стены, дрожа и спрятав голову между коленей.
— Людо, — тихонько позвала я, опускаясь рядом.
Он вскинул воспаленные глаза — воспаленные не от слез, от бешенства. Из прокушенной губы сочилась кровь. Взмокшие черные пряди прилипли ко лбу.
— Очень больно?
— Уйди, — глухо сказал он, отворачиваясь.
Я тронула его за руку.
— Покажи…
Брат дернул плечом и, морщась, повернулся. Я закусила кулак, чтоб не заорать: каждый дюйм спины пропахали багровые рубцы.
Всхлипнув и не зная, что ещё сказать, приспустила платье, демонстрируя распухшее от щипков предплечье:
— Смотри, мне тоже больно…
Людо только фыркнул.
Тогда я огляделась, вскочила и подобрала из кучи в углу старую ржавую подкову.
— Мне тоже больно, — повторила я, уперла растопыренную пятерню в землю и со всей силы саданула тяжелой железкой.
Наверное, потеряла сознание, потому что не помню, чтобы кричала, а очнулась уже возле стены. Голова покоится у Людо на плече.
— Дура, — сказал он, поглаживая меня по волосам.
Я с трудом подняла руку, ставшую тяжелее чугунной чушки, и уставилась на раскоряченные пальцы. Долго завороженно разглядывала кисть, пока она раздувалась и наливалась синевой. Боли почти не чувствовала: конечность онемела до самого плеча.
— Надеюсь, твоё пожелание сбудется, — прошептала я, вытирая здоровой рукой испарину со лба брата.
— Какое?
— Пусть мэтр Фурье сдохнет на гноище.
Его губы тронула странная улыбка.
К тому времени, когда нас нашли, мои пальцы успели почернеть, а его раны загрязниться. Я плохо помню, что было потом. Помню, что умирала от жажды. А ещё вырывалась, кусалась и визжала, чтобы они не смели пороть Людо.
Три следующих дня провалялась в горячке, приходя в себя и снова проваливаясь в багровый туман, где свистели розги, и кто-то с хрустом выворачивал мои пальцы. Время от времени мне с силой разжимали зубы, вталкивая вместе с ложкой горькое, как желчь, лекарство. Я часто металась, звала брата и не верила кормилице, уверявшей, что с ним все в порядке. Успокоилась, лишь когда она тайком провела его в мою комнату. После его ухода на покрывале остался апельсин с ужина.
Рука заживала месяц. Указательный палец так и не сросся правильно, остался кривоватым и плохо слушается, так что почерк с тех пор почти не уступает дерганным закорючкам Людо. Мэтра Фурье я больше никогда не видела. Через неделю после порки, задолго до того, как я вышла из комнаты, его зарезали, ночью, по дороге из кабака.
— Мертвецки пьяного, — шептала кормилица нянюшке, думая, что я сплю. — Точнехонько под крайнее ребро ударили, вот здесь, — она показала справа. — Коновал сказал, де, от такого сразу мрут. И пырнул знающий, снизу вверх.
— Или кто-то ростом малый, — шепнула нянюшка.
— И кошель-то не забрали, — добавила кормилица, и обе посмотрели в мою сторону.
Я прекратила чтение, когда опустились сумерки, и в повозке стало совсем темно. Только волосы леди Йосы и перстни вдовы поблескивали в полумраке. Спроси кто меня, о чем был отрывок, я бы не ответила.
Леди Йоса провожала взглядом пейзаж за окном. Контуры полей в лиловой вечерней дымке, грохочущие ленты речушек и холмистые долины, похожие издали на обтянутые мхом валуны.
— Вокруг королевского замка сплошь горы, я смотрела по карте, — задумчиво произнесла она. — Буду скучать по равнинам.
— Местность, где стоит замок его величества, славится прекрасными видами, — встряла вдова, — многие животные и растения водятся только там. И раз уж вы будете там жить, то должны знать, что…
Её трескотню никто не слушал. Есть люди, которые упиваются звуком собственного голоса и помрут, если не воткнут вам в глотку свое очень ценное мнение.
Заснула она неожиданно, прямо на полуслове, обозначив это событие всхрапом.
— Слава Праматери! — закатила глаза леди Йоса и обратилась в окошко к ближайшему рыцарю: — Долго ещё до привала?
Тот придержал коня и поравнялся с нами.
— С четверть мили, миледи.
Она кивнула, и рыцарь снова ускакал вперед. Взгляд Её Светлости ещё побродил по пейзажу и остановился на ехавшем неподалеку Людо. Изучающе окинул его сверху донизу, и рука потянулась к груди.
— А ваш брат красив… даже очень, — заметила она, лениво водя пальцем вдоль кромки выреза и не потрудившись понизить голос. Правда, Людо все равно не мог слышать из-за шума дороги.
Мне не понравился ни взгляд, ни жест. Хотя Её Светлость права: насмешкой Праматери из нас двоих вся красота досталась именно брату, которому она и даром не нужна. А в этот момент он был особенно хорош, сидя в седле так, словно не было всех этих лет без регулярных тренировок. Новый костюм плотно облекал фигуру, ветер трепал спускавшиеся до плеч волосы, а глаза блестели, как два оникса. Только ни он, ни я не нуждаемся в её одобрении.
— Красотой терновника, — заключила она, откидываясь на подушки.
На ночь остановились в лощине. Рыцари разбили небольшой палаточный лагерь, а для леди Йосы, меня и вдовы установили шатер. С учетом жаровни, походного трюмо и двух сундуков, которые велела перетащить туда её светлость, места осталось лишь на то, чтобы не спать друг на дружке.
В ожидании ужина рыцари собрались вокруг костра и подначивали хлопочущую над котелком кухарку, травили шутки. Людо сидел в стороне, натачивая о камень дрянной меч, который ему выдали по приказу леди Катарины. Почувствовав мой взгляд, поднял голову. В следующий миг меня снова отвлекла возня у костра.
— Поди ж ты, какой резвый! — воскликнула кухарка, замахнувшись половником на самого рукастого из мужчин, ущипнувшего её за зад. Тот ответил наглой улыбкой и подмигнул остальным.
— Что вас там так заинтересовало? — раздраженно позвала леди Йоса. — Лучше помогите мне разобрать вещи.
Я поправила полог и вернулась в глубь шатра.
Когда позже вышла за порцией для неё, вдовы и себя, смех стих. Рыцари провожали меня взглядами, в которых не читалось ни угрозы, ни дружелюбия — только угрюмая настороженность. Точно так же смотрели и на брата. Им сказали официальную версию, в том числе про тяжело раненых и чудом выживших Марланта и Эйка, но кто запретит людям строить догадки о появившихся в последний момент чужаках, чей изможденный вид не соответствует заявленному высокому статусу?
— Миледи, — кухарка сделала неуклюжий книксен.
Я забрала поднос с едой и подождала, пока один из рыцарей приподымет полог шатра.
На ужин был вареный угорь и пирог с крольчатиной и миндальным молоком. Соли в лепешке было в самый раз. А я уже и забыла, каково это, когда ею не отбивают затхлость плесневелой муки… За истекшие годы эти два вкуса стали для меня неотделимы. Когда-нибудь буду питаться только пресным.
Ритуал отхода леди Йосы ко сну оказался изматывающе долог — голоса снаружи успели угомониться. Заодно выяснилось, зачем ей понадобилось аж два сундука. В первом лежала сорочка, домашние туфли, каль[8]и куча спальных принадлежностей, без которых легко можно обойтись. Во втором — зеркало, лосьоны, мази, притирки, масла, ароматические воды, мастика для губ, помада для волос. Пока я неловко расшнуровывала ей рукава, непривычная к этому делу, она рассматривала свое лицо в полированном бронзовом диске, натягивая кожу пальцами. Когда я закончила, протерла щеки, лоб, подбородок и шею средствами из трех склянок и, не оборачиваясь, протянула гребень.
— Расчешите меня.
Вдова Хюсман успела переодеться в подобие паруса и теперь рылась в своем бельевом ларце, ища что-то на дне.
Перебирая тяжелые длинные пряди её светлости, я боролась с желанием вытереть руку о подол: казалось, на пальцах остался жирный золотой налет. А ещё хотелось покончить с расчесыванием побыстрее — процесс начал утомлять.
— Ай! Осторожнее вы! — вскрикнула леди Йоса, дернув головой.
— Простите, миледи.
— «Простите, ваше величество» — привыкайте называть меня так. Вы что, никогда не расчесывали другим волосы?
— Чужим — никогда.
Людо ведь не чужой.
— У вас неделя пути на то, чтобы научиться помогать мне. — Она бросила быстрый взгляд на вдову и едва слышно прошептала: — Чтобы версия фрейлины хоть немного походила на правду.
Я подняла голову, и наши взгляды встретились в отражении. Контраст между нею и мной был разителен: леди Йоса, белокурая и голубоглазая, с нежной алебастровой кожей, точеными плечами и высокой грудью, натягивающей платье, которое прикрывало такое же совершенное и до тошноты мягкое тело, а позади я. Шершавые потрескавшиеся ладони смотрелись рядом с её тонкой белой шеей просто кощунственно, а тяжелая масса черных волос придавала мне диковатый вид.
— Теперь подайте чашу, — распорядилась она, отворачиваясь.
Я забрала с жаровни миску, где подогревалось миндальное молоко с ужина, и поставила перед ней. Леди Йоса погрузила внутрь свои тонкие ухоженные пальцы — с чего им не быть ухоженными, если отмачиваются каждый день в молоке! — и держала, пока оно не остыло. Потом велела:
— Теперь вы.
— Что я? — Краем глаза я заметила, как вдова сделала два быстрых глотка из оправленного в серебро каплевидного флакона.
— Опустите ваши клешни в ванночку, на них тошно смотреть. К тому же любому в королевском замке будет достаточно одного взгляда на них, чтобы разоблачить вас. — И не дожидаясь ответа, она схватила меня за руку.
Тело обдало волной гадливости, и я отшатнулась, задев чашу. Та опрокинулась, выплеснув молоко на землю.
— Да вы просто дикарка! — с досадой воскликнула Её Светлость, потирая ушибленную кисть. — Ну и оставайтесь такой, раз нравится!
Она отвернулась, а я вернула чашу на место и ни слова не говоря направилась к выходу.
— Куда вы?
— Пожелать брату доброй ночи.
— Передайте и от меня.
— Хорошо.
Когда Скорбный Жнец спляшет кароле вокруг майского шеста.
— Вы должны отвечать «Как скажете, ваше величество».
— Как скажете, ваше величество.
Из угла вдовы уже слышался храп, а в спертой духоте разливался навязчивый сладковатый запах опийного мака.
