Помоги проекту - поделись книгой:
Евгения Хамуляк
Приключения старосты
Жила-была одна деревенька. Не большая, не маленькая, да хорошая. И люди в ней жили неплохие – добрые, но со своими причудами, как везде по Земле-матушке, которая каждому раздает по справедливости, а уж как распорядиться и где применить, сам человек решает: по уму али по глупости.
Дворов двести в той деревеньке стояло, а может, четыреста, хотя может показаться и все восемьсот – никто не считал, но каждый из соседей друг друга знал вдоль и поперек со всеми достоинствами и недостатками, привычками и причудами, хозяйством, фамилией и скарбом.
Порой люди сами о себе многое чего не знали, но соседи всегда рядом, всегда под рукой, чтоб разъяснить что к чему. По такому случаю каждому прозвище давали – традиция такая водилась, – что не в бровь, а в глаз; сразу все понятным делало – с кем дело имеешь.
Вот, скажем, Пашка Кулак. Был Павел – мальчишка-пацан, а взял и женился на вдове с двумя детьми поперек родительского и соседского мнения. И только хотело общество бучу поднять, а он им раз – кулак. Смотри, что пацан, «молоко на губах еще не обсохло», а в миг мужчиной осел. Все примолкли, с тех пор Пашу Кулака уважают, стороной обходят. Знают, самостоятельный он, сплетням и инсинуациям не поддающийся.
А еще от чего в деревне порядок водился – от того, что староста в ней стоумовый жил. Кронид Егорыч Курдюмов.
Однажды пришло в голову его наимудрейшую Книгу Дворовую Путевую завести про всех и вся, куда он добросовестно пометки делал про каждого. Судил не по словам, а по поступкам.
Делилась книга на две части: черный список, как водится, и светлый.
Вот уже тридцать лет, а может, все пятьдесят вел. Роптали некоторые, просили книгу истребить, ибо, однажды попав в черной список Кронида Егорыча, другие жители переставали доверять такому человеку: в долг не давали, на поруки не брали, замуж или жениться старались сторониться.
Сам староста не раз думал про свое изобретение, мыслил так: родившись дураком, еще не факт, что дурно проживешь свой век, коли сердце доброе и открытое. А вот если ума-разума не хватает с другими людьми по-хорошему жить, хоть семь пядей во лбу имей – все без толку! Не выйдет из тебя ни верного мужа, ни доброй жены, ни соседа дружного.
Многие радовались мудрости уважаемого и часто к нему за советом приходили: мол, что может сказать о том или ином человеке, какую рекомендацию дать.
Однако заметил Кронид Егорыч, что в дом его из всей деревни одни и те же ходоки ходят. Кто за чем. В основном пожаловаться и накляузничать на ближнего своего – этим любили бабы заниматься; другие за всякой малостью приходили: поговорить, душу отвести, на молодежь посетовать – этим старики и бездельники в основном баловались, будто работы в поле или в доме мало. Основной же причиной визита становилось страшное происшествие – беда или напасть какая.
Видимо, поэтому за всю свою карьеру Кронид Егорыч никогда не переизбирался. Не было в селе других смельчаков, или, как в народе шутят, дураков, которые могли вот так среди ночи, себя позабыв, бежать вызволять односельчан: нож из руки мужа дурного вынимать, самоубийцу из петли вытаскивать, драки разнимать, усмирять и призывать к порядку стойбище свое кровно-родовое. Оттого прозвали его Тараном. Ибо был он большой и солидный, на таран брал всех, кто смуту наводил, не смотрел ни на возраст, ни на положение. Был суров, но справедлив. Уважали Тарана и побаивались, даже те, кто паутину за спиной паучью плел. Порой Кронид Петрович, для острастки всех жалобщиков, сплетников выселял из деревни, чтобы россказнями своими бестолковыми другим не мешали жизнь свою ровно строить. Ну а с придумкой Книги Дворовой Путевой поубавилось досаждающих и зудящих нахлебников. Как прознали все непутевые, что можно вовек потерять имя и доверие свое, так жалобы и прекратились. И настал мирный век, когда каждый друг другу – добрый сосед да родственник, а во главе мудрый муж, всем пример и заступник.
За долгую память свою уверовал староста, что если уж не в ту графу попал глупый человек, редко когда в другую перепрыгнуть случалось. Если вор, то хоть руку отруби – а будет воровать, подлюка. Уж если изменил одной, пусть не ждет другая верности до гроба, рано или поздно натура свое возьмет. Уж если уродилась дура дурой – тут хоть кол на голове чеши, а ни приданое, ни внешность не помогут, испортит девка и себе, и другому жизнь. Хотя случались и исключения из правил. Таких Кронид Егорыч особым знаком отмечал и долго присматривался, отчего это судьба путь сменила. Видимо, поэтому книгу свою Путевой назвал.
Да вот незадача случилась с книгами-то и мировым порядком, когда век самого Тарана к концу подошел. Некому стало уклад благоустроенный в деревне хранить.
Но, как известно, свято место пусто не бывает. Посовещался люд из глав семейств больших и пришли все к выводу, что лучше, чем супруга уважаемого почившего Кронида Егорыча – Павлина Куприяновна Курдюмова, никто не сможет добро продолжить дело старосты. И с низким поклоном и большим почтением просили ее взять бразды правления в руки свои хозяйственные. Знали все, что была она заглавной помощницей, мудрой советчицей, правой рукой своего супруга. Да и для вдовы, что сама на дерево древнее с корнями мощными и сильными похожа, такой ураган, как смерть любимого мужа, пережить без дела не суждено было б. Вырвало бы из потока жизни, как сметает самых крепких, кто прогибаться не умеет.
Так и стала Павлина Куприяновна первой женщиной-старостой в деревне. Завидев ее на улице, в пояс кланялись и большие, и малые; прибегали в ноги плакаться и советы спрашивали по разным житейским делам. И хотя строга была, на слово резкая бывала, взглядом сурова, знали все, что добрая и душевная женщина она, под стать сердцу своему большому, в которое вся деревня умещалась вместе со скотом и пожитками. За всех болела, переживала тайком, помогала и способствовала, последнюю рубаху не жалея. Верно, тем и расслабила общество, ибо с ее приходом разомлели некоторые. Давала слабину Павлина Куприяновна – не карала, когда требовалось, не выдворяла – когда надобилось. По-женски давала еще разок исправиться. Порой зазря…
***
Посередине деревеньки стояло три домика. В свои года золотые пшеничные цвели сады и колыхалась густая нива в полях, рождались дети, праздновались именины, гостей была полная светелка. Дружили меж собой хозяева, обменивались объятиями да подарками, помогали чем могли и каждый день здоровались. И, на счастье, у всех троих по дочери народилось. Мечтали счастливые родители, что дети также дружбу меж собой продолжат. И не прогадали.
Однако жизнь длинная свое привносит без спроса и без позволения. В один год не стало родителей у сестер-соседок. Забрала их судьбинушка, оставив сиротинками.
Павлина Куприяновна и другие женщины помогали очень: заглядывали, присматривали, поддерживали кто чем может. Надеялись все, что судьба жестокая смилостивится к девчушкам и даст пожить послаще потом: мужей верных и любящих пошлет, здоровья богатырского детям, друзей и соседей добрых, как когда-то их родителям.
И вроде, на первый взгляд, хорошими девчонками взрастали, несмотря на тяготы сиротства…
***
Аленка, к примеру, та, что с первого домика с витиеватым искусным наличником, из троих самой красавицей слыла. Щеки румяные, глаза светлые, фигура ладная, будто пирог сдобный только из печи. Всегда улыбается, всегда в хорошем настроении, где ни встретишь. Женихов – видимо-невидимо и наших, и приезжих-залетных. С утра поспать не дают, спозаранку зовут Аленку на гуляния, на балалайках да свирелях звянькая.
Как назло, эти три домика как раз напротив Павлины Куприяновны и выстроены были. Так что собственнолично все эти свистульки да песнопения денно и нощно на глазах проходили, пришлось даже старосте пару раз замечание девушке сделать. Нехорошо, мол, шутить с ребятами, которые как шершни на мед слетались к домику. Но Аленка только отмахивалась: дескать, не виноватая – не звала окаянных, сами прибегают! Оттого, видимо, прозвали в деревне ее Аленка Шустра Щука. Говорила девица, что скоро замуж не собирается, не встретила того самого, кто под стать: этот не из богатых, другой не из уважаемых, третий прост, четвертый не здоров, пятый стар, шестой волосат. Только головой качала на такие рассуждения Павлина Куприяновна и решила под контроль девицу взять, присмотреться, чем помочь-то воспитанию можно. Стала чаще к ней в избу заглядывать, да поймать девчонку оказалось делом непростым. Занята была с утра до вечера. Но коли староста себе задачу поставила, мало что могло ее с пути сбить. Нашлась минуточка и у Шустрой Щуки. Заглянула к ней Павлина Куприяновна и увидела, что ждала. И сама своим ожиданиям огорчилась, ибо была изба пуста, не ухожена и грязна, будто и не жил там никто вовсе, а так, захаживал переночевать.
– Что-то у тебя, Алена, пирогами не пахнет. Али муки нету, али куры яиц не несут? – расспрашивала староста девицу, которая куда-то опять засобиралася.
– Да какие куры, тетенька? – рассмеялась задорно девушка, отчего щеки еще больше раскраснелись. – Да и некогда мне пироги-то печь, сегодня ж праздник у Куликовых. Среднюю дочь сватать приедут. Богатый жених из дальних краев. Авось не один пожалует, а с друзьями. А богатство к богатству идет, денежка денежку любит. Может, я чем там пригожусь. Вот тогда и напекут пирогов – наешься, Павлина Куприяновна, от души! Уж я закачу пир на весь мир: с капустой, с луком жареным, с щавелем да ревенем, с картохой, – и опять давай смехом заливаться, алый поясок на талии туго затягивать, отчего дух перехватило и щеки аж свекольным цветом пошли.
– Щедра ты, девочка, спасибо за добрые слова, – кивнула староста. – Одно не пойму, ты-то на празднике причем, если ни богатства, ни денежек, ни положения, ничего у тебя нет.
Воротнула резко голову Шустра Щука и недобро на гостью посмотрела, улыбку на ходу теряя. Тяжелый взгляд у Аленки был, да не такие Павлина Куприяновна видывала. Поймала взгляд, как искру в сухой день, и залила своим потоком бурным, не отпуская, усмехаясь. Тут же девчонка на попятную пошла, опять рассмеялась своим привычным смехом, вроде разгоняя досаду мимолетную:
– Так ведь никто не знает, что я не богата. Да и для девицы, в особенности красавицы, – и опять к зеркалу повернулась, пальчиками губки щипая, чтоб алым налились цветом, – не так важно это. Чай, не на доме женятся или на пирогах.
– А на чем? – вставила быстро Павлина.
– На чем, на чем? – надула губки Шустра Щука, глаза закатывая, прикидывая ответ. – На фигуре! Вот на чем! Со мною любому жениху пройтись приятно будет, хочешь по деревне, хочешь по селу, а хочешь – по самой столице! Да мне под ноги принцы падали, если хотите знать, – покрутила сдобные бока с удовольствием Аленка и сама себе в зеркале удовлетворительно кивнула. Хороши бока-то, ничего не скажешь, лакомые.
– Это когда это в наших краях принцы хаживали? – не унималась староста.
– Эх, – махнула рукой Шустра Щука, – значит, будут хаживать, – глазом не моргнула Аленка на комментарий язвительный. – Не хочу я, словно рабыня какая, пироги мужу всю жизнь печь. Если надо будет – мы у Лидки купим. У нее они сладкие да пышные получаются.
– А чем же ты тогда заниматься станешь? – продолжала сидеть и расспрашивать староста, хотя видела, что девка уже нарядилась и шибко торопится, не знает, как выпроводить гостью навязчивую.
– Покамест не знаю, но я всегда себе дело найду. Унывать не привыкшая. Ты прости меня, Павлина Куприяновна, не подумай, что спроваживаю, что твои разговоры не важные для меня, да тороплюсь очень. Ждут меня подруги веселые да праздник честной, – и добродушно улыбнулась, на дверь косясь. – Потом придешь и все послушаю-выслушаю. Поговорим по душам…
– Ты, Алена, именно что спроваживаешь, – устало и грустно сказала мудрая женщина, вставая. – Расстроила ты меня, девушка, своим житьем-бытьем-поживанием, – и, остановившись в дверях, серьезно посмотрела на Шустру Щуку и по плечу погладила. – И мать твоя пустословая была, да Бог сжалился – мужа хорошего подарил, тот, словно якорем, ее прибил к стану родному, а то б понесло, как лист осенний, кружить. Она ж, как и ты, всегда за забор глядела, будто утка дикая. А ведь там хорошо, где нас нет…
И ушла, не оборачиваясь.
***
На следующий день, дела отложив, решила Павлина Куприяновна другую сиротку проведать с левого домика, Варвару, что в деревне Лебедкой прозвали. Высока была, хороша, с шеей тонкой, горделивой, лебединой.
Зашла в ее избушку и тоже вздохнула тяжело. Было убрано, да не душевно: темно, холодно и тоскливо. А Лебедка сидит на скамье, будто гостей не замечая, вся в чтение книги погруженная. А книг в доме – рой пчелиный!
– Здравствуй, Варвара. Пришла проведать тебя. Как живешь? Что делаешь? Никто не обижает? Всего ли хватает? – стала расспрашивать староста. Так и не дождавшись приглашения, уселась рядом на лавочку, что полна книгами стояла, пришлось переложить на стол. Лебедка даже не шелохнулась, только взгляд с букв на гостью перевела.
– Здравствуйте, Павлина Куприяновна. Хорошо живу, не хуже других. Спасибо за интерес.
– Что делаешь?
– Читаю… Учусь уму разуму из книг, что отец после смерти оставил мне в приданое. А книга – это разговор по душам с самим мудрецом, что ее изрек. В деревне-то не с кем толком поговорить: все телки да лапти. Вот они мне друзья, – вздыхала Варвара, поглаживая переплеты берестяные.
– Это ты верно говоришь, – соглашалась Павлина Куприяновна, – нету таких, как ты, в нашей деревне. А что ж ты целый день сидишь читаешь, совсем не развлекаешься? Как веселишься-то? Как отдыхаешь?
– Веселятся простаки, тетенька. Мудрецы себя не расплескивают. Время ценно, чтоб его тратить попусту.
– Тоже верно глаголешь, – кивала староста, посерьезнее в девицу всматриваясь. – Вчерась у Куликовых сватовство сладилось, гуляют второй день теперь. Говорят, жених богатый, друзей привез холостых с собой.
– Бывала я там, – отмахнулась Лебедка, корчась лицом, – те женихи хоть и богаты, да из торговых. Что я с ними буду делать, пену с пива сдувать и на усы наматывать? Это Аленке Шустрой Щуке в самый раз, а мне и словом перемолвиться не с кем было, – и в книгу свою опять уставилась, гордую шею согнув пополам.
Недовольно покачала головой Павлина Куприяновна, да промолчала.
– Вот читаешь-читаешь, Варварушка, ты книги свои умные, а какая от них польза будет для тебя и мужа твоего будущего?
– Коли найдется такой человек, – воззрилась в потолок гордая красавица, отчего шея и вовсе в палку длинную растянулась и Варвара не на лебедя стала похожа, а, как правильно народ подметил, на весло от лодки, – чтоб оценить меня по достоинству: ум, добропорядочность, красоту, – не прогадает. Всегда в моем обществе найдет подругу достойную. Принесу в дом его уважение со стороны сородичей. Каждый позавидует такому выбору. Ибо берегла я себя, как зеницу ока, душу развивая и тело в чистоте храня.
– Чай, и пироги печь ему станешь, коли пожелает твой князь? – вставила быстро Павлина Куприяновна.
Спустила взгляд свой с потолка до старосты Лебедка и хмуро отвечала:
– Пироги мы у Лидуськи купить всегда успеем. У ней только пироги с блинами и получаются хорошо. Поможем соседушке.
Опешила от такого поворота староста и замолчала надолго. Примолкла и Варвара Лебедка, в книгу свой взгляд злой вперив.
Наконец, вздохнула тяжело староста от такого гостеприимства холодного и, положив по-дружески руку свою на плечо девице, сказала серьезно:
– Скучно живешь ты, Варвара. Проворонили тебя родители. Да мать, помнится, в деревне так и звали – Валька Ворона. Каркала и каркала на мужа своего, не стесняясь, вот и докаркалась – развалила счастье. Вон и у тебя мозги набекрень растут.
Скривилась Лебедка, позеленела от таких слов, да ничего не ответила.
– Упустили мы вас… – сама себе вещала Павлина Куприяновна. – Беда это, Варя. Беда… – встала и, раздосадованная, вышла прочь из темной избы.
***
Долго собиралась, сердцем беспокоилась, не спала всю ночь, а на утро решила Павлина Куприяновна в средний домик заглянуть к третьей сиротке. В народе девчонку Лидусей Блинком прозвали. Частенько Павлина Куприяновна девушку встречала, то за водой, то за хворостом, то за грибами-ягодами бегущую. Со стороны ничего плохого не скажешь – девчонка как девчонка. Можно и красавицей назвать, а можно средненькой. Фигуры, как у Аленки Шустрой Щуки, не уродилось, роста и осанки, как у горделивой Варвары Лебедки, тоже не замечалось. Так себе – хорошенькая, ничего примечательного.
Вздохнула перед порогом Павлина Куприяновна и вошла в сени. Да застыла в дверях, носом воздух втягивая, ароматом сдобы да яблок печеных полный. А зайдя, радостно разулыбалась, глядючи на стол, устланный мукой, на очаг разведенный, потрескивающий, на шторки-половики-наволочки, расшитые маками да гвоздиками. Так и стояла в дверях Павлина Куприяновна и от запахов сладких совсем забыла поздороваться, головой крутя, разглядывая светелку девичью. Обернулась Лида на присутствие чужое и ахнула.
– Тетенька, да вы что ж в дверях стоите молчите, меня пугаете?! И не предупредили о приходе! Я б раньше встала да тесто поставила, как раз поспели бы пироги к этому часу. Ох-ох-ох, – защебетала девчонка от смущения, отчего лицо ее светлое преображалось на глазах в такое красивое, что не хотелось глаз оторвать.
– Как поживает старшая дочка? – поправила рассыпавшиеся из-под косынки волосы Лида, отчего лицо в муке смешно перепачкала. – Как средний сын живет? Здоровы ли внуки? – продолжала красавица, умудряясь одновременно расспрашивать со вниманием и быстро порядок наводить: закончить начатое, гостью усадить, самовар поставить греться. Отвлеклась Павлина Куприяновна, разомлела от запахов и тепла, стала на вопросы отвечать, которые волновали сердце ее материнское. В самом деле, давеча заболел внук, боялись за него всей семьей. Да спасибо, все уладилось. Потом вспомнила, зачем пришла, и рассмеялась шумно своей забывчивости и гостеприимству теплому.
– Ох, я и глупая, завалила вас вопросами, – вдруг стукнула себя Лидуся Блинок по розовому лбу. – А вы, верно, по важному вопросу зашли.
– Да, это я варежку разинула от твоей шустроты да доброты, – погладила по плечу нежно девушку Павлина Куприяновна. – Я ведь вот что хотела узнать: как живешь? Как поживаешь? Всего ли хватает? Сирота ты у нас, да и родители при жизни не шибко баловали. – Всмотрелась староста в светлые глаза лучистые девчоночьи, нечаянной слезой вдруг наполнившиеся.
– Живу хорошо, не жалуюсь. Подруги лучшие есть на то: и компанией, и помощью посильною помогают. Вот у Варвары сегодня именины. Жду приглашения да готовлю угощения.
– А что ж ты-то готовишь? Варвара не безрукая.
– Варя занята шибко. Новый том про рыцарей священного креста начала. А там лучше не отвлекаться, а то нить повествования враз потеряешь. Я пробовала вместе с ней, да на тесто отвлеклась – сразу позабыла, что за чем идет. Придется заново…
– Да, пироги они такие – требуют внимания, – согласилась Павлина Куприяновна и заохала от удовольствия, вкушая первый, горяченький, из печи выманенный.
– Прям мармеладом во рту тает. Что ты с начинкой делаешь, от чего вкус волшебный такой становится?
– Так я медом смазываю и день держу-придерживаю, чтоб пропиталася. А потом сразу в огонь! С пылу с жару корочка берется карамельная.
– Ох, Лидок Блинок, ну ты и искусница, – нахваливала пироги гостья уважаемая.
– Да где там, – разрумянилась Лида у печи, доставая остальные, – это меня матушка научила, когда у нее редкий час отдыха выпадал.
Улыбнулась от разговоров теплых Павлина Куприяновна, на душе светло стало. С таким умением, заботой, расторопностью за девку не стоило беспокоиться. И чтоб полезной быть, не стала на разговоры время тратить, а, допив чай, помогла допечь пироги да убрать со стола. А как засобиралась домой, Лидуся ей кулек с собой завернула тех, что больше всего полюбились, с повидлом.
***
Вернулась Павлина Куприяновна домой радостная и, засев за Книгу Путевую Дворовою, еще мужем начатую, так и записала:
Закрыла книгу старую и успокоилась, зажила как обычно, временами за девицами поглядывая, через других расспрашивая, кто чем живет, на праздники гостинцы посылая, сережки с бусами да куличи сладкие с изюмом.
***
Однако ж время бежит, свое привносит без спроса и позволения.
Нежданно-негаданно постучалось счастье в средний домик. Большой человек из соседнего селения через знакомых Куликовых прознавал про местных девушек, об умениях их и талантах, желая хорошо старшего сына женить. Куликовы, как водится, старосту спросили; посоветовала глава присмотреться ко многим, в том числе к Лидусе Блинку. Приходили сваты на смотрины знакомиться и остались довольны.
И в один из дней приехали на расписных повозках сваты с семейством и женихом во главе на официальные представления. Лидуся, будучи сиротой, попросила Павлину Куприяновну в качестве матери семью представлять. Староста с большим удовольствием согласилась, позвав своих тестя с братом, чтобы видела богатая сторона, что за сиротой стена стоит, имеются заступники.
Пришли, как положено, и самые близкие подруги, дела свои пресильноважные отложив.
Сели за стол, где самовар дымил, сапогом похрапывая, и давай разговоры разговаривать: так мол и так – вот такие дела.
Пока хвалили жениха, все сватов слушали, охая да ахая от удалости да резвости, богатства да положения молодчика, а Павлина Куприяновна пристально за ним поглядывала. Он тихо сидел, не выпячивался, не краснел, не тушевался, светелку разглядывал. Кинул взгляд и на подруг, что по правую да по левую руку погремушками разряженными сидели. Кинул да не остановил глаз, а вот на Лидусе Блинке перестал по сторонам пялиться. А диво было дивное, как хороша была девушка в этот счастливый день. Медовое благодушие от нее по всему дому расходилось лучами золотыми, верное и чистое сердце не могло такое не заметить.
А когда закончили смотрины да представления, первыми родители жениха встали и подарили подарок знатный, от которого все рты разинули. Сережки с перстнем серебряным красоты необычной, лишь принцессы достойной.
Свекровь будущая молвила:
– Не стесняйся подарок принимать, девушка. Мы решили, коли ты нам понравишься, если ты и впрямь так хороша, как говаривали, подарю тебе мои украшения, что в свое время моя свекрушка дарила. Только вижу я, что ты еще лучше, чем рассказывали.
Подняла голову Лидуся, приветливо улыбнулась женщине и в поклон глубокий раскланялась, подарок принимая. Понравился ей жених и семья благородная понравилась…
***
Сыграли свадебку знатную, гуляли неделю целую, песни пели веселые – до хрипоты, танцевали – пока с ног не валились. Пир был на весь мир! Стол заполнен яствами: пирогами да щами. Понаехало друзей с родней – весь свет. Все веселые молодые да резвые. Одна лишь Павлина Куприяновна всплакнула, зная, что золотая умница в другое селение уезжает. Там светлее теперь станет, а здесь темнее чуток.
***
Прошло время. И плохое, и хорошее забылось в суете сует, туманом воспоминаний добрых устлалось, словно мхом пушистым поросло.
Однажды вечером, на ночь глядя, когда черемуха благоухает и особенно приятней спать в саду становится, чем в избе, постучали в дверь к Павлине Куприяновне. Никого не ожидала староста в столько поздний час, но пошла открывать, в уме перебирая, кому понадобилась. Сердякины помирены, Веселовы усмирены, Верендякина вчера разродилася, Орешкин теленка нашел…
– Здравствуй, Павлина Куприяновна, – поздоровалась тихо Аленка Шустра Щука, прячась в платок.
– Здравствуй, девица. Случилось что? – удивилась женщина.
– Можно поговорить?
Поделиться книгой: