Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Николаевич Флоря
Русско-польские отношения и балтийский вопрос в конце XVI — начале XVII в.
Введение
Завершившееся к концу XV в. объединение земель Северо-Восточной и Северо-Западной Руси в рамках единого Русского государства стало важной гранью в истории Восточной Европы. С этого времени началась борьба за воссоединение с Россией белорусских и украинских земель, большая часть которых на протяжении XIII–XIV вв. была завоевана Великим княжеством Литовским. На рубеже XV–XVI вв. имел место целый ряд русско-литовских войн, в ходе которых в состав Русского государства вошли Левобережная Украина и Смоленская земля. Затем во взаимоотношениях между Россией и Великим княжеством Литовским наступил более чем 20-летний мирный перерыв, а когда в начале 60-х годов XVI в. открытый конфликт между ними возобновился, то главная арена борьбы неожиданно переместилась на территорию Прибалтики.
Особое значение, которое приобрел вопрос о Прибалтике во внешней политике России и Великого княжества в середине XVI в. было обусловлено тем, что через Прибалтику проходили главные торговые пути, по которым осуществлялся экономический обмен между странами Западной и Восточной Европы. На протяжении XIII–XV вв. характер этого обмена оставался довольно устойчивым, а ассортимент немногих вовлекавшихся в обмен товаров постоянным. Страны Восточной Европы обменивали свою пушнину и воск на поступавшие в Запада соль, сукно, серебро и цветные металлы. Начиная с последних десятилетий XV в. характер обмена стал существенно меняться.
Наиболее четко наступившие перемены обозначились в развитии внешней торговли России. Прежде всего резко расширился ассортимент товаров. Наряду с пушниной и воском среди предметов русского экспорта появились, а вскоре и заняли доминирующее положение лен, конопля, сало, кожи, ворвань.
Тем самым сильно увеличился объем внешнеторговых связей и возрос их удельный вес в экономическом развитии страны[1].
В этих условиях для Русского государства все более необходимыми становились непосредственные экономические контакты со странами Западной Европы. Между тем режим торговли, установленный в Прибалтике сначала Ганзейским союзом, а затем немецким патрициатом ливонских городов, исключал возможность подобных контактов и устанавливал обязательное посредничество ливонского купца при осуществлении торговых сделок[2]; тем самым большая часть торговой прибыли оседала в руках немецкого купечества Прибалтики. Одновременно и доходы от обложения торговли, которые русское правительство могло бы использовать в своих интересах, обогащали казну иностранного государства. Нетрудно видеть, что подобный режим торговли ущемлял экономические интересы России и с ростом ее связей со странами Запада становился все более серьезным тормозом на пути развития страны.
Этим, однако, дело не ограничивалось, и вред, наносившийся Русскому государству подобными порядками, усугублялся еще целым рядом обстоятельств.
Во-первых, с постепенным развитием техники в целом, в особенности военной техники, к XVI в. уже приобрел известную остроту вопрос о наличии соответствующей сырьевой базы, необходимой для производства различных видов вооружения. С этой точки зрения положение России было очень уязвимым: в стране практически отсутствовала добыча цветных металлов (меди, олова, свинца)[3], а производившегося железа было далеко не достаточно, так что еще в XVII в. железо высших сортов ввозилось из-за границы[4]. Таким образом, возможность производства вооружения в России в огромной степени зависела от контактов со странами Западной Европы. Ливонский орден, владевший территорией Прибалтики, заинтересованный в ослаблении военных сил России, стремился этим контактам всячески препятствовать, периодически устанавливая запрет на ввоз в Россию металлов и оружия[5]. Если учесть, что другое государство, лежавшее на путях из России в Европу, — Великое Княжество Литовское — по аналогичным причинам также отнюдь не поощряло ввоз в Россию «стратегических товаров», то возникала ситуация, чреватая угрозой государственным интересам России.
С развитием техники одновременно усиливалась потребность России в специалистах, которые могли бы наладить новые виды производства, в частности горного дела. Однако попытки русского правительства привлечь на службу иностранных специалистов также натолкнулись на резкое сопротивление Ливонского ордена, который категорически отказался пропустить нанятых мастеров через свою территорию[6].
Нужно отметить также, что отсутствие выхода к Балтийскому морю ограничивало русское правительство в дипломатических сношениях с рядом государств Западной Европы. Если учесть, что отношения России с Великим княжеством Литовским часто носили напряженный характер, то очевидно, что одновременное обострение отношений с Ливонским орденом (а это было очень возможным ввиду его враждебной политики по отношению к России) по существу могло парализовать деятельность русской дипломатии в странах Западной Европы. Пытаясь найти выход из создавшегося положения, русское правительство уже в первых десятилетиях XVI в. стало направлять посольства в Европу кружным путем через Белое море. Такие путешествия были, однако, возможны лишь в течение трех месяцев в году и сопряжены с большими опасностями.
Наконец, не имея выхода к морям, Россия не могла создать свой флот. В то время когда политическая роль морских средств ведения войны с бурным ростом кораблестроения после начала эпохи географических открытий стала стремительно возрастать, Россия оказалась и в этом отношении в стесненном и неравноправном положении по сравнению с ведущими европейскими государствами. Можно констатировать, что отсутствие свободного выхода к Балтийскому морю наносило большой ущерб как экономическим, так и государственно-политическим интересам России и ущемляло ее положение как великой державы.
Для другого восточноевропейского государства — Великого княжества Литовского вопрос не стоял так остро. Необходимые специалисты, предметы вооружения, металлы могли свободно поступать в Великое княжество через территорию Польши, с которой оно было связано династической унией. Режим торговли, установленный в Прибалтике немецким патрициатом, наносил, однако, несомненный ущерб и его экономическим интересам.
В развитии внешней торговли Великого княжества Литовского нельзя констатировать столь резкого перелома, который характерен для эволюции русско-европейского товарообмена. Уже в первых десятилетиях XV в. ассортимент товаров, вывозившихся из этого государства, был довольно разнообразным: наряду с пушниной в составе «литовского» экспорта источники упоминают хлеб и рогатый скот. Однако и здесь на рубеже XV и XVI вв. можно наблюдать определенные сдвиги — рост общего объема экспорта, торговли хлебом, «лесными товарами» (лес, поташ, смола и др.). Первоначально изменения состава экспорта и рост его объема не привели к непосредственному столкновению интересов польско-литовских феодалов и ливонского патрициата. Однако, когда на протяжении первой половины XVI в. в торговый оборот с западноевропейскими странами начали все более втягиваться лежавшие на восток от Немана районы Белоруссии, тяготевшие к бассейну Западной Двины, режим торговли, установленный немецким купечеством Прибалтики и для феодалов Великого княжества, начал становиться все более нетерпимым[7].
В то время как процессы экономического развития вели постепенно к все большему обострению противоречий между немецким купечеством Прибалтики и главными государствами Восточной Европы, одновременно начал приходить в упадок Ливонский орден — государство немецких рыцарей-крестоносцев, военно-политическая" поддержка которого обеспечивала ливонским городам монопольное положение на торговых путях, соединявших Восточную и Западную Европу. К середине XVI в. внутренний распад этой организации стал для современников вполне очевидным и это, несомненно, также явилось дополнительным фактором, побудившим правительства России и Великого княжества Литовского к пересмотру режима торговли.
От попыток уладить спорные вопросы дипломатическими средствами дело довольно быстро дошло до войны между Россией и Ливонским орденом, в которой войска ливонских рыцарей потерпели полное поражение. Вступив в Северо-Восточную Эстонию, русские войска заняли расположенную на побережье Финского залива Нарву. Русское государство получило остро необходимый для него собственный порт на Балтийском море. Стремясь спасти свои владения, немецкое рыцарство и бюргерство на еще не занятых русскими войсками территориях Южной Прибалтики, тяготевших к бассейну Западной Двины, перешли под власть литовского великого князя (и одновременно польского короля) Сигизмунда Августа. Ливонский орден перестал существовать.
Но затем наступила длинная полоса борьбы за Прибалтику, в которой приняли участие государства Восточной Европы и Скандинавии.
Уже в шляхетской публицистике XVI в. был пущен в обращение тезис о том, что выход России к Балтийскому морю, установление ею непосредственных контактов с европейским рынком означали угрозу экономическому развитию Литвы и Польши, так как их товары были бы в этом случае вытеснены с рынка русскими товарами. Однако подобный тезис не находит опоры в источниках. В XVI в. серьезная экономическая конкуренция между восточноевропейскими государствами еще не существовала: состав русского и «литовского» экспорта был очень различным[8]. Кроме того, в условиях все повышавшегося спроса западноевропейских рынков на восточноевропейские товары она и не могла быть особенно острой.
Причины происшедшего конфликта лежали в другой сфере. Уже возможное улучшение условий для экономического и военно-политического развития Русского государства с его укреплением на Балтийском море вызывало серьезное беспокойство литовских феодалов. Еще больше тревожила их возможная перспектива распространения русской власти на бассейн Западной Двины. Включение в состав России этого района, так тесно связанного в своей экономической жизни с белорусскими землями Великого княжества, открывало бы для Русского государства целый ряд новых возможностей борьбы за эти территории. В условиях середины XVI в. Прибалтика стала важнейшей узловой позицией в борьбе за Украину и Белоруссию.
Литовские феодалы хорошо это поняли и начали энергичную борьбу против укрепления позиций России в Прибалтике: объявив себя юридическими правопреемниками Ливонского ордена, они выступили с притязаниями на земли, занятые русскими войсками в Эстонии. В случае успеха они рассчитывали не только ликвидировать возникшую угрозу, но и, оттеснив Россию от Балтийского моря, поставить под свой контроль ее экономические связи с Западной Европой и эксплуатировать их в своих интересах. На вступление литовских войск на территорию Эстонии Иван Грозный ответил ударом в самом уязвимом для Великого княжества направлении: в 1563 г. русские войска заняли Полоцк, перерезав торговый путь по Западной Двине. Большая война за Прибалтику началась.
Обстановка, в которой происходил новый русско-литовский конфликт, однако, существенно отличалась от той ситуации, в которой протекали русско-литовские войны рубежа XV–XVI вв., и не только благодаря тому, что главный театр военных действий переместился в Прибалтику, а прежде всего благодаря вмешательству в конфликт скандинавских государств, главным образом Швеции. В отличие от государств Восточной Европы экономические интересы скандинавских держав не были ущемлены существованием Ливонского ордена. Вмешательство шведских феодалов в происходившую борьбу стимулировалось не стремлением ликвидировать какие-то препятствия на пути развития своей страны, а планами экспансии, возникшими в связи с борьбой за политическую гегемонию в Скандинавии. Было ясно, что попытки оттеснить Данию на задний план не будут иметь успеха, пока Швеция не получит в свое распоряжение источники доходов, которые по своим размерам могли бы сравниться с теми огромными суммами, которые датская корона извлекала из зундских пошлин. Такой источник доходов шведские правящие круги рассчитывали получить в свое распоряжение, поставив под свой контроль торговые пути, ведущие из России на Запад, — цель, которая представлялась шведским политикам в данный момент наиболее реально достижимой, поскольку шведские владения в Финляндии находились в самом ближайшем соседстве с Северной Эстонией. Попытки датчан утвердиться на территории Северной Эстонии явились окончательным толчком, побудившим шведское правительство к активным действиям в Прибалтике[9].
Первоначально планы шведов ограничивались приобретением отдельных пунктов на южном побережье Финского залива (прежде всего Таллина), но затем, по мере развития русской торговли па Белом море, протекавшей за пределами прибалтийского региона, шведские внешнеполитические замыслы стали более широкими, оформившись к концу Ливонской войны в виде так называемой великой восточной программы, которая предусматривала включение в состав Шведского королевства занятых Россией земель в Прибалтике вместе с восточным побережьем Финского залива, а также Карелии и Кольского полуострова. Тем самым шведские феодалы стремились не допустить выхода России к Балтийскому побережью, Белому и Баренцеву морям, поставить все морские пути из России на Запад под контроль шведских властей.
Осуществление замыслов шведских феодалов встретило сопротивление со стороны России. Правда, в перспективе проведение в жизнь шведской внешнеполитической программы должно было привести Швецию к конфликту с Великим княжеством, которое само стремилось к установлению контроля над русской внешней торговлей, но в конкретной ситуации вмешательство Швеции в борьбу за Прибалтику явно ухудшало положение России.
Другим важным явлением, повлиявшим на ход и результаты Ливонской войны, было усиление политической роли Польши в Восточной Европе и ее прямое вмешательство в русско-литовский спор. Используя неудачи Великого княжества в войне с Россией, польские феодалы на знаменитом Люблинском сейме (1569 г.) заставили литовских магнатов согласиться на превращение династической унии, существовавшей между Польшей и Великим княжеством Литовским, в унию реальную. Оба государства слились в единый государственный организм — Речь Посполитую, в котором руководящая роль принадлежала польским феодалам. Одновременно украинские воеводства Великого княжества вошли в состав Польши, и на Днепре она стала непосредственным соседом Русского государства. Люблинская уния в еще большей степени, чем вступление Швеции в Ливонскую войну, изменяла соотношение сил в Восточной Европе в сторону, неблагоприятную для России. Теперь Русскому государству предстояло вести борьбу за Прибалтику и за освобождение белорусских и украинских земель с двумя крупными европейскими державами. Эту борьбу Россия не могла в тот момент решить в свою пользу, ибо в стране уже начались обострения внутриполитической борьбы и экономический «кризис» 60–70-х годов ХVI в.
Изменение в соотношении сил, наступившее с Люблинской унией, явилось своеобразной материальной предпосылкой для формирования внешнеполитической программы Речи Посполитой па Востоке. Эта новая программа заметно отличалась от внешнеполитических концепций времен самостоятельного существования Великого княжества. Игравшие руководящую роль в Речи Посполитой польские феодалы, солидаризировавшиеся с литовскими притязаниями, выдвинули в качестве конечной цели восточной политики Речи Посполитой включение всей России в состав Польско-Литовского государства.
Притязания на господство в прибалтийском регионе находились в полном соответствии с этой конечной целью. Речь Посполитая включила эти притязания в свою внешнеполитическую программу и, когда представились для этого благоприятные условия, начала наступление на позиции России па Балтике.
Итоги этого столкновения, совпавшего по времени с повой вспышкой военных действий между Россией и Швецией, общеизвестны. Россия утратила позиции в Прибалтике, и территория, входившая когда-то в состав Ливонского ордена, оказалась поделенной между ее противниками. Швеции досталась северная часть Эстонии с Таллином и Нарвой, а остальные владения ордена отошли к Речи Посполитой[10].
Тем не менее правительства всех трех держав — главных участниц Ливонской войны — были не удовлетворены ее итогами. Швеция, добившаяся больших успехов и достигшая своей главной цели — установления своего господства на путях, ведущих из России на Балтику, испытывала известное недовольство в связи с тем, что ей не удалось занять Карелию и что часть русского экспорта продолжает вывозиться на Запад через Белое море в обход шведских таможенных застав[11].
Польско-литовские феодалы, овладев устьем Западной Двины, получили свободный выход на Балтику для земель Великого княжества. Несомненно, они также были удовлетворены тем, что их главный враг — Россия — не сумела завоевать себе свободного выхода к Балтийскому морю. Однако Речи Посполитой не удалось добиться установления контроля над внешней торговлей России и получить в свое распоряжение мощный источник давления на нее. Главные пути из России в Европу оказались под контролем Швеции. Отобрать эти земли у Швеции и включить их в состав своего государства стало в этих условиях важной задачей внешней политики Речи Посполитой.
Наиболее веские причины для недовольства были у России. Торговые пути из России на Запад, по-прежнему, находились под контролем враждебных России государств, имевших полную возможность ограничивать и эксплуатировать в свою пользу развивающиеся экономические связи между Россией и Западной Европой, ущемляя при этом русские интересы. Поскольку главные пути из России на Запад были захвачены шведами, Швеция стала основным противником России на пути к Балтийскому морю.
Таким образом, на первый план по окончании Ливонской войны выдвинулся вопрос о судьбе занятой Швецией Северной Эстонии. Россия добивалась возвращения потерянных ею земель (прежде всего Нарвы). Одновременно на них претендовала Речь Посполитая. Положение осложнялось тем, что борьба за Северную Эстонию должна была протекать в условиях, когда спор между Россией и Речью Посполитой за белорусские и украинские земли оставался нерешенным. Это с самого начала сильно ограничивало свободу действий обеих восточноевропейских держав по отношению к Швеции. Речь Посполитая должна была считаться с тем, что Швеция может стать ее возможным союзником в будущем конфликте с Россией. Россия в свою очередь не могла решительно выступить против Швеции, опасаясь, что это приведет к ее сближению с Речью Посполитой и к войне на два фронта. В таких условиях крайне возрастала роль дипломатии.
Трудности, стоявшие в этой ситуации перед Россией, усугублялись тем, что в последних десятилетиях XVI в. еще не были в полной мере преодолены последствия хозяйственного разорения предшествующего времени. Одновременно с развитием крепостнической политики в стране усиливались классовые противоречия, которые в начале XVII в. вылились в крестьянскую войну. Поэтому русское правительство должно было действовать очень осторожно, избегая рискованных внешнеполитических решений, которые могли бы вовлечь Русское государство в серьезный международный конфликт.
В этих сложных условиях русскому правительству предстояло вести борьбу за восстановление своих позиций на Балтике.
Глава I.
Международные отношения в Восточной Европе в период существования польско-шведской унии и балтийский вопрос
«Бескоролевье» 1587 г.
Россия и Швеция в борьбе за внешнеполитическую ориентацию Речи Посполитой. Возникновение польско-шведской унии
Система международных отношений, сложившихся в Восточной Европе по окончании Ливонской войны, регулировалась рядом соглашений, заключенных между тремя государствами — главными участниками войны — Речью Посполитой, Россией и Швецией. Что касается взаимоотношений Речи Посполитой со Швецией, то из-за острого спора о правах на Северную Эстонию, которую, Речь Посполитая как правопреемник Ливонского ордена считала своей собственностью, между этими государствами в первой половине 80-х годов так и не было заключено какого-либо соглашения[12]. Отношения между Россией и Речью Посполитой регулировались Ям-Запольским договором о перемирии, заключенным в начале 1582 г. на 10-летний срок[13]. Подписанием этого договора на довольно длительный срок исключалась активность русской внешней политики по отношению к польской Прибалтике. Что касается Швеции, то взаимоотношения России с ней регулировались в 80-х годах рядом соглашений о перемирии, заключавшихся каждый раз на сравнительно небольшие сроки. Таким образом, Россия, казалось бы, имела формальную возможность в подходящий для нее момент возобновить борьбу со Швецией за порты на побережье Финского залива, и в этой борьбе она могла рассчитывать на успех, так как, несмотря на ослабление страны в ходе Ливонской войны, явный перевес сил был на ее стороне. Однако активность русской политики сдерживало еще одно соглашение, заключенное между Россией и Речью Посполитой летом 1582 г.[14]
По этому договору условия Ям-Запольского перемирия были распространены на города Северной Эстонии, входившие в состав Шведского королевства, т. е. всякое нападение на эти земли приравнивалось бы к нападению на собственные земли Речи Посполитой. Соглашение, таким образом, ставило Речь Посполитую по отношению к России в роль своеобразного гаранта сложившейся (и невыгодной для русских национальных интересов) системы русско-шведских отношений.
В сложившейся ситуации переход к активной внешней политике в данном регионе был для России возможен лишь в том случае, если бы в международном положении Речи Посполитой произошли такие перемены, которые либо связали ее внешнеполитическую активность на восточном направлении, либо сделали ее не заинтересованной в выполнении соглашения 1582 г.
В середине 80-х годов не было оснований ожидать подобных перемен. Внешняя политика польского короля Стефана Батория носила ярко выраженный антирусский характер. Группировавшиеся вокруг короля политики, среди которых выделялся энергичный коронный канцлер Ян Замойский, старались склонить шляхту к разрыву мирных соглашений с восточным соседом[15]. В условиях постоянной угрозы войны со стороны Речи Посполитой вопрос о выходе к Балтийскому морю в эти годы отошел для русского правительства на задний план — вся его деятельность сосредоточилась на подготовке к обороне страны от ожидаемого нападения польско-литовских феодалов. 25 декабря 1586 г. на заседании «освященного собора» и боярской думы был принят русский план ведения войны, но уже в ближайшие дни в Москву пришло известие, что «литовского короля Стефана не стало»[16]. В Речи Посполитой наступило «бескоролевье», во время которого страна не могла вести активную внешнюю политику. Война со стороны Речи Посполитой России больше не угрожала. Напротив, сложилась ситуация, открывшая русскому правительству целый ряд возможностей для борьбы за реализацию внешнеполитических планов, в том числе и тех, которые касались Прибалтики.
Уже в январе 1587 г. в Речь Посполитую выехали русские представители Елизарий Ржевский и Захарий Свиязев, чтобы официально предложить польской и литовской шляхте объединиться с Россией под «царскою рукою» Федора Ивановича и «против всех недругов стояти общее заодин»[17], а в июне в Варшаву отправилось «великое посольство» во главе с боярином Степаном Васильевичем Годуновым, которое должно было выставить на элекционном сейме кандидатуру царя Федора на трон Речи Посполитой. Врученный послам подробно разработанный проект условий унии позволяет судить о том, какие цели ставило перед собой русское правительство, вступая в предвыборную борьбу за польский трон.
Речь шла о личной унии, в рамках которой оба государства — Россия и Речь Посполитая — должны были функционировать как два совершенно самостоятельных и не связанных между собой политических организма[18]. В области же внешней политики с заключением унии оба государства должны были принять на себя взаимные обязательства оказывать своему союзнику помощь «людьми своими» и оберегать его территорию «ото всяких наших и от их недругов»[19]. Эта политика должна была быть направлена на решение проблем, в решении которых были равным образом заинтересованы Россия и Речь Посполитая. В этом внешнеполитическом курсе русские дипломаты выделяли две проблемы.
Первой из них был вопрос о судьбе прибалтийских земель, занятых Данией и Швецией. Русский царь в случае его избрания на польский трон обязывался отказаться от своих прав на эти земли в пользу Речи Посполитой и оказать военную помощь для их завоевания при условии, что Речь Посполитая признает за Россией права на Нарву[20].
Другой проблемой, в решении которой в равной мере были заинтересованы и Россия, и Речь Посполитая, была проблема турецко-крымская. По проекту унии предусматривалось строительство крепостей «по Дону, по Донцу и по Днепру», подчинение Крыма, а затем выступление России и Речи Посполитой в союзе с другими европейскими державами против Османской империи. В случае успеха, указывалось в этом документе, «и Волосская б земля до Польские б земли приложилась, и Мутьянская земля, и Босны, и Сербы по Дунаю, и Угорская земля, что за турки, те бы все были приворочены к Полше и к Литовской земле». Крепости «на поле» царь обязывался поставить на свои средства, а войну против турок и татар также вести «сам своею царскою персоною» со всеми силами своими и своих татарских вассалов[21].
В результате осуществления предложенных условий в состав Речи Посполитой должны были, таким образом, войти значительные территории, отвоеванные у ее соседей главным образом с помощью русских войск, в то время как русские территориальные приобретения были бы минимальными. Предложенные условия были явно выгоднее для Речи Посполитой, чем для России, и это ясно говорит о большой заинтересованности русского правительства в политическом сотрудничестве с этим государством. Действительно, в сложившейся ситуации политическое сотрудничество с Речью Посполитой было, пожалуй, единственным путем, который бы позволил России найти позитивное решение некоторых (хотя и отнюдь не всех) стоявших перед нею международных проблем, в числе которых был и вопрос о выходе России к Балтийскому морю.
Следует подчеркнуть, что главным для русского правительства был в это время именно тесный политический союз с Речью Посполитой, а не уния, так как послы получили полномочия заключить с ней договор «как…быти вперед меж собою в любви и в докончанье, и в соединенье ввек нерушимо и против всех недругов стояти заодин» даже и в том случае, если бы по каким-то причинам на польский трон будет избран не царь, а какой-нибудь другой кандидат[22].
Магнатерия и шляхта Речи Посполитой, которым предстояло определить свое отношение и к кандидатуре царя, и к русскому проекту, раскололись на элекционном сейме на ряд соперничавших между собой политических группировок, существенно расходившихся между собой во взглядах на способы решения стоявших перед Речью Посполитой международных проблем.
Наиболее многочисленную группировку образовывали сторонники кандидатуры царя[23]. К этому лагерю принадлежали вся приехавшая на элекцию литовская шляхта, часть магнатов Великого княжества[24] и большое число шляхтичей из различных земель Короны[25], Избранием царя на престол Речи Посполитой объединившиеся в этом лагере группировки магнатов и шляхты рассчитывали обеспечить господство своей державы в восточноевропейском регионе. Главное положение их программы заключалось в том, чтобы в случае избрания царя Россия и Речь Посполитая были объединены так, «как случена Корона Польская с Великим Княжеством Литовским», чтобы «уже навек панству от панства не отрыватися»[26]. Таким образом, отношения между государствами должны были строиться на принципе не личной (как предполагало в своих условиях русское правительство), а так называемой реальной унии, по образцу польско-литовских соглашений 1569 г.
Принимая во внимание эту аналогию и сопоставляя данное общее положение с высказываниями отдельных ораторов на элекционном сейме, можно составить более конкретное представление о том, что означало такое общее принципиальное требование. Речь шла о передаче царем Федором своих наследственных прав на русский трон Речи Посполитой[27], а также, по-видимому, о создании высшего органа законодательной власти в виде «сейма», компетенция которого распространялась бы на всю территорию будущего объединения. Россия стала бы в этом случае частью политического организма, в рамках которого она, несомненно, должна была бы занять подчиненное положение, так как в будущем «сенате» и «посольской избе» представители русского дворянства оказались бы в таком же меньшинстве, как после Люблинской унии представители Великого княжества в составе сейма Речи Посполитой.
Наконец, существенной частью проектов унии, выдвигавшихся этим лагерем, было требование открыть русские границы для польско-литовской феодальной колонизации[28] — мера, которая укрепляла материальное положение различных слоев господствующего класса Речи Посполитой и одновременно должна была служить дополнительной гарантией руководящей роли польско-литовских феодалов в будущем объединении.
Так, путем формального признания верховной власти царя польско-литовские феодалы рассчитывали добиться своего политического господства в Восточной Европе. Подобный путь к гегемонии в Восточной Европе особенно импонировал собравшимся в «московском лагере» силам, потому что он, казалось, открывал возможность достичь конечной цели, не вступая в военный конфликт с Россией. В ином случае борьба за гегемонию вела к войне между Речью Посполитой и Россией, а такой перспективы главная сила «московского лагеря» на элекции — феодалы Великого княжества — и в эти годы, и позднее стремились избегать, опасаясь, что такая война, не приведя к окончательному результату, принесет лишь огромное разорение их владениям.
Иной политической ориентации придерживались те круги польских феодалов, которые группировались вокруг коронного канцлера Яна Замойского. Эта группировка господствующего класса Речи Посполитой состояла главным образом из представителей коронной шляхты, чьи взгляды складывались под влиянием военных успехов Батория на последнем этапе Ливонской войны. Из сложившейся в начале 80-х годов чрезвычайной, не отражавшей общее соотношение сил ситуации они сделали вывод о военно-политической слабости Русского государства и о перспективности военного наступления на Восток. Данная группировка ориентировалась на завоевание господства в Восточной Европе путем прямого применения вооруженной силы и поэтому поддержала кандидатуру шведского наследного принца Сигизмунда Вазы. Эта кандидатура, выдвинутая первоначально не шведским правительством, а определенными кругами польско-литовского общества[29], представлялась политикам данной группировки предпочтительной сразу с нескольких точек зрения. Во-первых, с избранием Сигизмунда связывались непосредственно расчеты на инкорпорацию в состав Речи Посполитой шведской Эстонии[30]. Тем самым было бы установлено господство польско-литовских феодалов в Прибалтике, что давало в руки Речи Посполитой мощное средство для эксплуатации в своих интересах внешнеторговых связей России. «Преградим путь их товарам, они должны будут идти к нашей выгоде через руки наших купцов», — писал в своей брошюре «
Однако существовали причины как внешнего, так и внутреннего характера, не позволившие шведскому королю удержаться на своей первоначальной позиции. С одной стороны, большую заинтересованность в установлении польско-шведской унии проявили заседавшие в шведском риксроде аристократы, для которых отъезд Сигизмунда в Речь Посполитую открывал перспективы установления фактической олигархии при номинальном сохранении королевской власти. Поэтому они оказали сильное давление на Юхана III, вынужденного считаться с их мнением, рассчитывая на поддержку аристократии против герцога Карла.
С другой стороны, сильное воздействие на шведского короля имели сообщения о формировании в Речи Посполитой обширного лагеря приверженцев кандидатуры царя. Для шведской дипломатии было необходимо предотвратить угрозу политического объединения России и Речи Посполитой, так как такое объединение лишало великодержавные притязания Швеции всяких объективных оснований, а сохранение шведских позиций на Балтике стало бы в такой ситуации делом безнадежным. По воздействием этих факторов Юхан III изменил свое первоначальное решение и направил на элекционный сейм посольство, которое уже официально предложило избирателям от имени шведской королевской семьи кандидатуру Сигизмунда, а также дало согласие уступить Эстонию Речи Посполитой[34].
Включившись в предвыборную борьбу, шведское правительство вело ее под лозунгом объединения сил обоих государств для наступления на Россию. В условия, распространявшихся среди шляхты шведскими послами, указывалось, что «таким соединением двух крепких королевств» Речь Посполитая и Швеция сумеют захватить всю Россию или по крайней мере Псков и Смоленск. Одновременно шведский военный флот захватит Архангельск и прервет торговые связи между Россией и странами Западной Европы «и в том Московскому государству убыток великий будет»[35].
Многочисленными выпадами против русского кандидата и призывами к восточной экспансии было переполнено и выступление шведских послов на элекционком сейме. «Король Швеции обещает, — говорилось в нем, — и это с божьей помощью наверняка так и будет, если поляки помогут, что он опустошит и разграбит московитские земли… а это по милости божьей будет нетрудно, так как силы Московита настолько ослаблены, что не смогут сдержать натиска такой коалиции»[36].
Нетрудно видеть близость этих высказываний с аргументами, которые выдвигал во время выбора Ст. Гостомский. Так, во время «бескоролевья» 1587 г. возник своеобразный политический блок между шведским правительством и агрессивно настроенными кругами польско-литовского общества на базе политики восточной экспансии — результатом этого блока стала в дальнейшем польско-шведская уния[37].
Помимо двух главных группировок, в господствующем классе Речи. Посполитой можно выделить еще одну, состоявшую главным образом из представителей великопольской магнатерии (Гурка, Зборовские) и примыкавшей к ним шляхты, которые в сотрудничестве с некоторыми литовскими магнатами поддерживали кандидатуру представителя Габсбургов — эрцгерцога Максимилиана, брата императора Рудольфа II. Позиции этой группировки среди различных слоев польско-литовских феодалов были гораздо слабее двух других, что хорошо понимали ее предводители, а также австрийская дипломатия. Это обстоятельство вынуждало Гурку и Зборовских к сложному политическому маневрированию. К началу элекции они стали изображать себя сторонниками царя, чтобы обеспечить себе политическое руководство над огромной массой сторонников русского кандидата. При их поддержке вожди проавстрийской партии рассчитывали провалить кандидатуру Сигизмунда, надеясь, что царь не сможет договориться со своими сторонниками и тогда, они полагали, у шляхты не останется другого выхода, как согласиться на избрание Габсбурга[38]. Австрийская дипломатия, аналогичным образом оценившая ситуацию, избрала несколько иное решение проблемы: Габсбурги попытались устранить с поля борьбы шведскую кандидатуру путем соглашения с домом Ваза. Уже в первые месяцы 1587 г. Максимилиан при посредничестве вдовствующей королевы Анны пытался вступить в сношения со шведским двором, обещая, что если Сигизмунд снимет свою кандидатуру, то Максимиллиан женится на его сестре Анне и заключит по вступлении на польский трон военно-политический союз со Швецией. Летом 1587 г. для прямых переговоров с Юханом III в Стокгольм направилось австрийское посольство[39]. Если учесть, что одновременно австрийская дипломатия не предпринимала никаких усилий для сближения с Россией[40], можно сделать определенный вывод, что именно соглашение со Швецией было целью австрийского политического курса в период «бескоролевья».
Заканчивая характеристику расстановки сил в польско-литовском обществе и политических программ отдельных группировок, можно констатировать, что попытка русского правительства добиться изменения внешнеполитической ориентации Речи Посполитой в сложившихся условиях не имела больших шансов на успех. Из соперничавших группировок две ориентировались на сближение с враждебной России Швецией и, следовательно, занимали антирусскую политическую позицию, а третья, наиболее многочисленная, хотя и провозглашала своей целью сближение с Россией, но понимала его совершенно иначе, чем русское правительство.
Принципиальные и непримиримые расхождения в точках зрения довольно быстро выявились во время переговоров, происходивших в середине августа 1587 г. в с. Каменце под Варшавой между русскими «великими» послами и представителями польско-литовской шляхты, поддерживавшими на элекции русского кандидата. Русская внешнеполитическая программа, вопреки ожиданиям русских политиков, не нашла положительного отклика у шляхты. Проект раздела Прибалтики шляхта вообще отказалась обсуждать[41], а к планам наступления на Крым отнеслась очень сдержанно[42]. Для русских же политиков были неприемлемы предложения «случить» Россию и Речь Посполитую по образцу Люблинской унии[43]. В итоге переговоры затянулись, не приведя к определенному результату. В конце августа сторонники Сигизмунда и Максимилиана провозгласили своих кандидатов польскими королями, а между царем и его сторонниками так и не состоялось никакого соглашения.
Поскольку слабость позиций проавстрийской партии была очевидной, такой исход выборов как бы предрешал победу шведской кандидатуры. Подобный результат элекции не мог не обеспокоить русских дипломатов, так как избрание этого кандидата было чревато для России войной с польско-шведской коалицией. По аналогичным причинам результаты «бескоролевья» вызывали беспокойство магнатерии и шляхты Великого княжества Литовского, не заинтересованных в возобновлении войны на Востоке, а именно к этому вело осуществление внешнеполитической программы шведского кандидата и его сторонников. Тревога обеих сторон в создавшейся ситуации была тем более оправданной, что к моменту окончания элекции между государствами не существовало никакого долгосрочного соглашения. После смерти Ивана Грозного Стефан Баторий объявил Ям-Запольский договор недействительным и отношения между Россией и Речью Посполитой регулировались краткосрочными соглашениями. Срок действия последнего из них истекал 1 ноября 1587 г. В этих условиях 23 августа в Каменце начались сепаратные мирные переговоры между русскими послами и представителями Великого княжества[44], завершившиеся 26 августа подписанием договора о 15-летнем перемирии между Россией и Речью Посполитой[45]. Хотя это соглашение далеко не соответствовало тем ожиданиям, с которыми русское правительство посылало своих послов на элекцию, но в создавшемся положении оно давало Русскому государству определенные преимущества. Так, прежде всего договор предотвращал на длительный срок возможность возникновения новой войны между Россией и Речью Посполитой, в чем Русское государство было очень заинтересовано. Кроме того, соглашение включало взаимное обязательство сторон «всякого государя нашего недругу людей и казны в помочь не давати» и, следовательно, гарантировало нейтралитет Речи Посполитой в случае возможной войны между Россией и Швецией. Наконец, поскольку одновременно с договором не была подтверждена «запись» 1582 г., накладывавшая на Россию обязательство в течение срока перемирия «не добывати» городов шведской Эстонии, русское правительство приобретало свободу действий по отношению к шведским владениям в Прибалтике.
Все это позволяет расценивать заключенный договор как успех русской дипломатии, создавший благоприятные условия для решения в последующее время балтийского вопроса в пользу России.
Но достигнутый успех был, однако, далеко не бесспорным, так как соглашение было заключено лишь с одной частью Речи Посполитой и, кроме того, подлежало утверждению со стороны будущего главы верховной власти в государстве — короля. Правда, одновременно с заключением договора было составлено своеобразное «заявление» от имени сенаторов и шляхты Великого княжества, переданное затем русским послам, в котором говорилось, что лицо, пожелавшее стать великим князем литовским, должно предварительно дать обязательство соблюдать договор о перемирии[46], однако желание и возможности литовцев настаивать на этих условиях в значительной мере зависели от хода и результатов борьбы претендентов на польский трон.
В этой борьбе наиболее деятельной оказалась австрийская сторона. Своей активностью сторонники Габсбургов в Польше и австрийские дипломаты старались как бы возместить отсутствие прочных позиций в польско-литовском обществе. С одной стороны, были приняты меры к тому, чтобы путем соглашения со шведской королевской семьей сиять кандидатуру Сигизмунда на польский трон. Польские сенаторы — сторонники Габсбургов, а затем и сам император Рудольф II обратились к Юхану III с посланиями, в которых предлагали за снятие кандидатуры шведского претендента заключить брак австрийского кандидата со шведской принцессой и сделать территориальные уступки за счет земель польской Ливонии[47]. С другой стороны, Максимилиан должен был сразу же после элекции вступить в Польшу, молниеносно захватить Краков и короноваться на Вавеле королевскими регалиями. Тем самым польское общество было бы как бы поставлено перед совершившимся фактом.
Однако намеченный план австрийской стороны реализовать не удалось. Ее аргументы оказали определенное воздействие на Юхана III, но Сигизмунд уже выехал в Речь Посполитую, вернуть его не удалось[48]. Антигабсбургские силы в Польше тоже не допустили застать себя врасплох: когда эрцгерцог Максимилиан со своей наемной армией подошел к Кракову, перед ним была готовая к осаде крепость. При виде иноземной армии, осаждавшей Краков, широкие слои шляхты стали переходить на сторону партии Яна Замойского и ее кандидата Сигизмунда Вазы. Максимилиан и его польские приверженцы оказались в изоляции и под напором превосходящих сил противника стали отступать к австрийской границе. В конце января 1588 г. они были наголову разбиты армией Яна Замойского, а сам претендент на польскую корону оказался в плену у Сигизмунда[49]. Борьба партий закончилась, таким образом, быстрой и окончательной победой шведского кандидата и его приверженцев.
В таких условиях политическим руководителям Великого княжества, несмотря на то что принятые под Варшавой решения были затем одобрены на двух съездах в Вильне и Берестье[50], было трудно настаивать на своих условиях. Сигизмунд решительно отклонил требования литовцев, получив при этом полную поддержку как находившихся при нем коронных сенаторов, так и сеймиков коронной шляхты, квалифицировавших русско-литовский договор как незаконный акт. В итоге 28 января представители Великого княжества принесли королю присягу, не настаивая на выполнении своего требования[51].
Таки м образом, русскому правительству в ходе «бескоролевья» не удалось реализовать свою программу перестройки международных отношений в Восточной Европе на базе политического сотрудничества России и Речи Посполитой, и его попытка стабилизировать отношения между государствами на более или менее приемлемых для России условиях также потерпела неудачу. Элекция завершилась польско-шведской унией, т. е. политическим сближением Речи Посполитой не с Россией, а со Швецией. Это объединение сил двух главных возможных противников России на основе явно враждебной по отношению к ней позиции очень осложняло международное положение Русского государства и, несомненно, увеличивало объективные трудности, стоявшие перед русским правительством на пути к решению «балтийского вопроса».
Речь Посполитая и русско-шведская война 1590–1593 гг.
События, развернувшиеся в Восточной Европе в ближайшие годы после заключения шведско-польской унии, были в немалой мере определены династической политикой шведской королевской семьи, на которой поэтому следует остановиться несколько подробнее.
Хотя шведский королевич Сигизмунд вышел победителем в борьбе за польский трон, ни он, ни его отец (Юхан III) не были вполне удовлетворены создавшимся положением, как не были им в полной мере удовлетворены и поддерживавшие идею польско-шведской унии представители шведской знати. Установление польско-шведской унии было, бесспорно, их успехом, однако они не согласны были платить за него ту цену, которую требовали с них за избрание шведского кандидата польско-литовские феодалы и которую они в разгар борьбы согласились уплатить, т. е. уступить Речи Посполитой Эстонию. Передача Эстонии Речи Посполитой означала отказ Шведского королевства от завоеванных им позиций на Балтике и очень затрудняла осуществление шведской «восточной программы», на что шведский господствующий класс, ориентировавшийся на политику широкой внешней экспансии, никак не мог согласиться. В результате спор об Эстонии с самого начала привел к серьезному осложнению в отношениях между обоими заключившими унию государствами.
Уже «коронационный» сейм в декабре 1588 г. стал ареной резких столкновений между шведскими и польско-литовскими представителями. Правда, используя противоречия между группами феодалов, боровшихся за власть и влияние на нового короля, Сигизмунду III и шведским дипломатам удалось добиться компромисса, по которому решение вопроса было отложено до вступления Сигизмунда на шведский трон[52], однако такое решение не удовлетворяло ни шляхту, продолжавшую и в последующие годы добиваться «инкорпорации» Эстонии[53], ни шведское правительство, стремившееся окончательно утвердить свои права на эту территорию.
Создавшееся положение было для Юхана III серьезным стимулом к ликвидации польско-шведской унии. В этом же направлении действовали на шведского короля и внутриполитические факторы, которые требовали постоянного присутствия престолонаследника в стране. Вместе с тем и жертвовать теми внешнеполитическими выгодами, которые приносила шведскому королевству уния, Юхан III не собирался.
Решение возникшей, таким образом, перед ней дилеммы, шведская королевская семья пыталась найти путем соглашения с Габсбургами. В 1589 г. контакты, начавшиеся еще в период «бескоролевья», возобновились. Проект соглашения, переданный императору Рудольфу II представителями Юхана III, предусматривал отречение Сигизмунда и вступление при его поддержке на польский трон австрийского кандидата, который, со своей стороны, обязался выплачивать Сигизмунду денежные субсидии за его отречение от наследственных прав и добиться заключения союза против России и «вечного» мира между Швецией и Речью Посполитой, который предусматривал бы, в частности, признание шведских прав на Эстонию. Союз должен был быть скреплен браком австрийского кандидата с Анной Ваза — сестрой Сигизмунда III[54].
Речь шла в данном случае о переговорах, которые в течение длительного времени оставались тайной для польско-литовских феодалов и лишь в дальнейшем должны были оказать свое влияние на ход событий. Непосредственно после заключения унии международная ситуация в Восточной Европе формировалась под влиянием другой линии в шведской внешней политике, направленной на то, чтобы немедленно использовать результаты политического сближения Швеции и Речи Посполитой для возобновления шведской экспансии на Восток.
Учитывая, что на стороне шведско-польской коалиция был очевидный перевес сил, Юхан III полагал, что в этой ситуации удастся добиться со стороны России значительных территориальных уступок, даже не прибегая к войне. По плану, составленному в Стокгольме, правители России и Речи Посполитой должны были встретиться в Таллине летом 1589 г. незадолго до истечения срока русско-шведского перемирия, придвинуть войска обоих государств к русским границам, а затем вызвать царя в один из пограничных городов и продиктовать ему условия мира. Юхан III рассчитывал, что на мирном конгрессе ему удастся при содействии Сигизмунда захватить львиную часть уступленных Россией земель. В частности, в состав Шведского королевства должны были войти Новгород и Псков[55].
По-видимому, в соответствии с советами Юхана III Сигизмунд III отказался отправить в Москву посольство для возобновления переговоров[56], а летом 1588 г. сам Юхан III обратился с письмом к сословиям Речи Посполитой, прося их согласия на выезд Сигизмунда в Таллин[57]. Одновременно через деятелей антирусской ориентации, подобных Яну Замойскому, шведский король стремился подготовить господствующий класс Речи Посполитой к принятию решения о совместном выступлении обоих государств против России[58]. Как и следовало ожидать, в кругах господствующего класса Речи Посполитой, добивавшихся установления польско-шведской унии, шведские предложения встретили полное понимание и поддержку. Весной 1589 г. вопрос о войне с Россией был вынесен на обсуждение сейма[59]. В это же время в Шведском королевстве начались интенсивные приготовления к намеченной военной демонстрации против России[60] и шведские войска в ряде мест перешли границу, разорив отдельные районы русского порубежья[61]. Считая, видимо, почву достаточно подготовленной, Юхан III летом 1589 г. направил русскому правительству ультиматум. Он требовал немедленно выслать на границу русских «великих послов» для переговоров о мире, угрожая, что в противном случае он не будет «держати своих воинских людей до сроку мирного постановленья»[62].
Русское правительство, хорошо знакомое с текстом предложений, выдвигавшихся шведским правительством на элекции, и располагавшее сведениями об экспансионистских планах Яна Замойского по отношению к России[63], конечно, отдавало себе отчет в том, насколько опасно для него установление польско-шведской унии. Эту опасность оно пыталось предотвратить путем политического сближения с Габсбургами, которые после поражения Максимилиана оказались в состоянии необъявленной войны с Речью Посполитой. Императору были обещаны денежные субсидии для продолжения борьбы против шведского кандидата на польский трон[64]. Однако надежды на то, что конфликт с Габсбургами сможет временно приостановить внешнеполитическую активность Речи Посполитой, оказались тщетными: в марте 1589 г. Габсбурги заключили в Бендзине мирный договор с Речью Посполитой[65], о чем уже в мае стало известно в Москве[66]. Одновременно в Москву, по-видимому, стали приходить сообщения о концентрации шведских войск на границе и пограничных инцидентах[67]. В этих условиях в начале лета 1589 г. русское правительство приняло решение о подготовке к войне со Швецией[68]. Возможно, оно надеялось, что договор, заключенный на злекции с литовскими феодалами, не позволит Речи Посполитой выступить одновременно с Юханом III, и России, таким образом, удастся разъединить своих будущих противников, энергичными действиями выведя Швецию из войны. Ультиматум Юхана III заставил русское правительство еще более форсировать военные приготовления[69].
Когда к осени 1589 г. и Россия, и Швеция оказались на грани войны, неожиданно выяснилось, что в случае выступления против России Юхан III не может рассчитывать на поддержку польско-литовских феодалов. Уже на сейме, созванном весной 1589 г., выявились явные противоречия между отдельными группировками польско-литовских феодалов во взглядах на методы осуществления восточной политики Речи Посполитой. Хотя значительная часть коронной шляхты и сенаторов поддержала планы выступления против России, они встретили резкие возражения со стороны феодалов Великого княжества. В результате никакого решения о направленных против России военных мерах принято не было. В этих условиях согласие сейма на встречу Сигизмунда с Юханом в значительной мере теряло свою ценность для шведского правительства[70]. В дальнейшем, с осложнением международного положения Речи Посполитой, ситуация стала еще более неблагоприятной для Шведского королевства. Заключение Бендзинского мира было воспринято в Стамбуле как присоединение Речи Посполитой к антитурецкой политике Габсбургов, и летом 1589 г. татарская орда по приказу султана вторглась в Подолию, а у Хотина стала собираться для вторжения в Речь Посполитую турецкая армия[71]. В такой обстановке вопрос о выступлении против России стал для польско-литовских политиков уже вовсе неактуальным. На состоявшемся в сентябре-октябре 1589 г. Таллинском съезде представители Речи Посполитой отклонили шведские предложения о заключении союза против России. Юхан III пытался достичь своего, угрожая в противном случае отъездом Сигизмунда в Швецию, но успеха не добился[72].
Таким образом, шведский король накануне спровоцированного им конфликта с Россией сам оказался в международной изоляции. В результате на начавшихся осенью 1589 г. русско-шведских мирных переговорах шведские представители сами предложили продлить перемирие между государствами[73].
Однако это предложение было отклонено русским правительством, своевременно сориентировавшимся в сложившейся ситуации. Действительно, конфликт Речи Посполитой с Османской империей и Крымом привел к существенным изменениям в расстановке сил в Восточной Европе. В то время как внешнеполитическая активность польско-литовских феодалов оказалась целиком сконцентрированной на юге, на южной границе России наоборот наступила стабилизация положения[74], позволившая русскому правительству сосредоточить свои силы на нужном направлении. Поскольку к тому же свобода действий русского правительства не ограничивалась каким-либо формальным соглашением с Речью Посполитой, для русского правительства открывалась возможность отвоевать у Швеции выход к Балтийскому морю, использовав для этого уже собранную на границе армию. Поэтому русские представители на переговорах как непременное условие перемирия выставили требование передать России Нарву и занятые шведами новгородские пригороды[75]. Когда это требование было отклонено, русская армия во главе с царем Федором в середине января 1590 г. вступила на территорию шведской Эстонии и осадила Нарву[76].
Однако военные действия длились недолго. Уже в конце февраля между государствами было заключено перемирие сроком на год, по которому занятая русской армией территория (Ям, Ивангород и Копорье) отошла к России. Нарва же осталась под шведской властью и тем самым главная цель кампании — добиться свободного выхода к Балтийскому морю — Россией не была достигнута[77]. Решение боярской думы заключить перемирие со Швецией мотивировалось военными соображениями: недостатком кормов и опасностью того, что ледоход на Нарве может отрезать армию от своей территории[78]. Нетрудно видеть, что из этих соображений вытекала по существу лишь необходимость снять осаду Нарвы, но не прекращения войны вообще. Истинная же причина, заставившая русское правительство поспешно прекратить войну со Швецией, заключалась, видимо, в том, что внешняя политика Речи Посполитой к началу 1590 г. снова приобрела угрожающий характер по отношению к России.
Временное смягчение отношений между Речью Посполитой и Турцией поздней осенью 1589 г. позволило Яну Замойскому и его партии снова выдвинуть на обсуждение польско-литовского общества свои проекты решения «восточного вопроса». Речь шла и на этот раз о военном выступлении против России, ближайшими целями которого было бы завоевание Северской земли и Смоленска, а затем должно было последовать признание Сигизмунда III наследником русского престола после смерти бездетного царя. Тем самым открывалась бы прямая дорога к «унии» двух государств, руководящая роль в которой была бы обеспечена за Речью Посполитой[79]. В соответствии с этими планами, получившими полное одобрение короля Сигизмунда, коронная армия была переброшена к Днепру, на восточную границу[80], а вопрос о войне с Россией в конце декабря 1589 г. был снова поставлен на обсуждение шляхты. Именно эти действия правительства Речи Посполитой и явились, думается, причиной столь резкого изменения русского внешнеполитического курса.
Однако и на этот раз сторонникам партии Замойского не удалось добиться своих целей. Хотя проект Замойского получил поддержку значительной части коронной шляхты, прежде всего феодалов Малой Польши и Русского воеводства, он снова натолкнулся на сильную оппозицию как со стороны отдельных группировок в Короне, так и со стороны Великого княжества[81], представители которого по-прежнему не желали войны с Россией, опасаясь, что от военных действий пострадают прежде всего их земли[82]. Наступившее к началу работ сейма новое обострение отношений с Турцией привело к тому, что проект 3амойского был снят с обсуждения[83]. Сейм вотировал огромные поборы на турецкую войну и принял решение направить в Европу дипломатические миссии с просьбой о помощи[84]. Хотя король Сигизмунд и в этой ситуации стремился уклониться от нормализации отношений с Россией, но под давлением литовских послов он был вынужден в конце апреля 1590 г. принять решение об отправке в Москву «великих послов», «абы перемирие, которое их милость панове рады Великого князства Литовского застанавили были… на елекцыи у Варшаве, утвердили и змоцнили»[85]. Так, после более чем двухлетних колебаний было принято решение нормализовать отношения с Россией на базе русско-литовского соглашения 1587 г.
Это решение не означало, однако, что Речь Посполитая останется безучастным свидетелем русско-шведского спора и позволит России расширить свои позиции на Балтике за счет территории, которую польско-литовские политики уже рассматривали как часть своего государства.
В грамоте, направленной в Москву в начале мая 1590 г., многозначительно сообщалось, что эстонские «все городы Коруне Полской и Великому княжеству Литовскому належат», и одновременно указывалось, что, вводя войска на территорию шведской Эстонии, русское правительство нарушает договор, заключенный в 1582 г. между Россией и Речью Посполитой[86]. В инструкции «великим послам», составленной литовским канцлером Львом Сапегой, также указывалось, что при подтверждении заключенного на элекции перемирия его условия должны быть распространены и на города шведской Эстонии, «которые… на сеи час король швецкий держит, а Коруна Польская и Великое князьство Литовское до них право мает». Таким образом, идя на нормализацию отношений с Россией, Речь Посполитая выставляла при этом как непременное условие восстановление системы отношений, сложившейся в Восточной Европе в начале 80-х годов XVI в. В данной ситуации принятие такого требования означало для России прекращение активной политики на Балтике. Одновременно послам предписывалось заявить, что в случае возобновления русско-шведской войны Речь Посполитая будет помогать Швеции, несмотря на заключенное с Россией перемирие[87]. Если первое из выставленных условий отражало общий политический курс польско-литовских феодалов по отношению к России, то появление в посольской инструкции второго из них, думается, было результатом воздействия на внешнюю политику Речи Посполитой короля Сигизмунда, стремившегося использовать ее для защиты шведских интересов.
Первоначально русское правительство не придало дипломатической инициативе Речи Посполитой большого значения: в ответе на польско-литовскую ноту вопрос об эстонских городах был вообще обойден молчанием[88]. Русское правительство было хорошо осведомлено о новом осложнении в отношениях Речи Посполитой с Крымом и Турцией[89]. Кроме того, в июне 1590 г. в Москву пришла грамота от эрцгерцога Максимилиана, освободившегося по Бендзинскому договору из польского плена. В ней австрийский принц сообщал о своем намерении продолжать борьбу за польскую корону, просил субсидий, чтобы собрать армию для борьбы с Замойским и его сторонниками, и обещал прислать в Москву послов «о тех всех делех… делати, становити и закрепите»[90]. В отношениях Речи Посполитой с Габсбургами, таким образом, также намечались серьезные осложнения. В таких условиях Речь Посполитая явно не могла подкрепить действия своих дипломатов реальной силой, с ее требованиями можно было серьезно не считаться.
Однако к тому времени, когда осенью 1590 г. «великие послы» Речи Посполитой прибыли в Москву, русскому правительству пришлось отнестись к их требованиям иначе. К этому времени при посредничестве Англии польско-литовским дипломатам удалось найти путь к соглашению с Турцией[91], о чем в Москве узнали уже в октябре 1590 г. от «сербян», выехавших в Россию из турецкой армии на Дунае[92]. Обещанные послы от Максимилиана между тем так и не прибыли, а в начале 1591 г. русское правительство уже располагало сведениями, что император «с литовским ссылается о докончанье и сватовстве»[93]. Речь Посполитая, таким образом, оказалась не связанной какими-либо серьезными международными осложнениями, и русские политики это понимали.
Вместе с тем серьезные внешнеполитические трудности возникли перед Россией. Возобновившаяся по истечении срока перемирия война со Швецией не представляла тогда для русского правительства серьезной проблемы, хотя и связывала в определенной мере его действия, но в то же время наметились признаки напряженности в отношениях между Россией и Крымом. На посольский съезд в Ливнах для заключения мирного договора осенью-зимой 1590 г. крымские послы не явились, а зимой 1591 г. в Москву стали поступать сведения о союзных переговорах между Крымом и Юханом III[94]. Русское правительство стояло перед перспективой одновременного конфликта со Швецией и Крымом и не могло идти на обострение отношений с Речью Посполитой. Сложившееся соотношение сил предопределяло неудачный для России исход переговоров. К этому следует добавить, что прибывшие в Москву польско-литовские дипломаты располагали сведениями, что к зиме 1590/91 г. подготавливается новый большой поход русской армии во главе с самим царем в Эстонию. Поэтому с самого начала переговоров послы Речи Посполитой, опасаясь быстрого поражения Швеции и захвата русскими балтийских портов, сосредоточили все свои усилия прежде всего на том, чтобы предотвратить новое русское наступление в Прибалтике[95].
Переговоры начались попыткой русского правительства добиться невмешательства Речи Посполитой в русско-шведский спор из-за Эстонии. Русские представители предложили заключить с Речью Посполитой союз против «бесермен» и «вечный мир» при условии, чтобы «Жигимонт… король не вступался за свейского»[96]. Таким образом, русское правительство было готово на неопределенно долгий срок отказаться от борьбы за белорусские и украинские земли ради возможности продолжать борьбу за выход к Балтийскому морю.
Польско-литовские представители, однако, отклонили этот проект: в сложившейся международной ситуации, когда перевес сил был явно на их стороне, господствующий класс Речи Посполитой не был заинтересован в правовом закреплении существующих границ с Россией. Послы требовали территориальных гарантий для шведской Эстонии, угрожая, что в противном случае Речь Посполитая «в Лифлянских городех… свейскому будет вспомогати всякими обычеи, людмк и казною»[97]. Теперь русскому правительству оставалось лишь два выхода: либо идти на риск одновременной войны с Речью Посполитой и Швецией, либо принять польско-литовские требования[98]. Оно было вынуждено избрать последнее.
При заключении в январе 1591 г. между Россией и Речью Посполитой 12-летнего перемирия (от «успения» 1590 г. до «успения» 1602 г.), воспроизводившего в основном текст соглашения 1587 г.[99], его условия специальным актом были распространены на города шведской Эстонии, которые царь обязывался «потому ж не воевати в те перемирные двенатцать лет»[100].
Русской дипломатии в упорной борьбе удалось добиться лишь согласия «великих послов» отложить решение вопроса о Нарве, что было явным отступлением от полученной ими инструкции, предписывавшей, чтобы соглашение о перемирии распространялось на всю территорию шведской Эстонии. Вопрос о Нарве должен был быть решен на переговорах между сенатом Речи Посполитой и русскими послами, отправленными для ратификации перемирия. До исхода этих переговоров царь также обязывался «Ругодива у свейских немец не имати».
Добившись удовлетворения своего основного требования, обеспечивавшего территориальную неприкосновенность будущей части Речи Посполитой — шведской Эстонии, послы не проявили никакой заботы о собственных интересах Шведского королевства, которые в инструкции им предписывалось защищать. Вместо того чтобы обеспечить по договору для Речи Посполитой право оказывать военную помощь Швеции, они, напротив, дали ясно понять русским представителям, что если их требования относительно шведской Эстонии будут приняты, то «за свейского… Коруна Польская и Великое княжество Литовское стояти не учнут и помотати ему ничем, ни людми, ни казною не будут, и которые городы за свейским государя нашего Корела, и тех городов государь ваш доступайся, и рати свои на свейского посылай»[101]. В соответствии с этим после принятия русским правительством их условий в договоре о перемирии было зафиксировано обязательство Речи Посполитой «людми и казною не вспомогати» враждебным России государствам, а в перечень русских владений в этом документе была включена наряду с Ивангородом, Ямом и Копорьем также Корела, продолжавшая еще оставаться под властью шведского короля. Таким образом, Речь Посполитая не только обязывалась сохранять нейтралитет в русско-шведской войне и признавала права России на занятые ею земли, но и заранее одобряла правомерность некоторых дальнейших русских действий в этом отношении — все это находилось в прямом противоречии с внешнеполитическими интересами Швеции[102].
Таким образом, отсутствие у Польши и Швеции единой согласованной политики по отношению к России[103] дало возможность русскому правительству решать в своих интересах ряд спорных вопросов русско-шведских отношений.
В целом, однако, заключенные соглашения были для русской внешней политики крупной неудачей, поскольку, закрывая для русских войск дорогу на территорию шведской Эстонии в течение всего срока перемирия, они тем самым более чем на десятилетие лишали русское правительство возможности продолжать борьбу за выход к Балтийскому морю. В сложившихся условиях оно закономерно утратило интерес к продолжению войны: 17 января в Новгород был послан царский указ об отмене намеченного похода на «немецкие городы»[104].
Активные военные действия на русско-шведской границе продолжались и после этого потому, что шведское правительство надеялось при содействии крымских татар вернуть потерянные города и даже расширить свою территорию за счет захвата соседних русских земель — Архангельска, Колы, Новгорода[105]. Впрочем, и для русского правительства полное прекращение войны было невыгодно: в случае успешного исхода переговоров о Нарве оно могло еще получить возможность для осуществления минимума своей «балтийской программы».
На что рассчитывало русское правительство, добиваясь, чтобы решение вопроса о Нарве было отложено, позволяет выяснить текст посольского наказа «великим послам», отправлявшимся в Польшу для ратификации перемирия, где указывалось, что послы должны «стояти крепко» на своих условиях, если «будет… с салтаном Турским не помирился король»[106]. Действительно, в сложившейся ситуации лишь новое обострение отношений с Турцией могло заставить Речь Посполитую пойти на уступки[107].
Наряду с этим «оптимальным» вариантом наказ предусматривал и такую возможность, что «с свейским королем литовской король… хочет стояти заодин на государя» и рада Речи Посполитой не захочет «без свейского» ратифицировать перемирие. На этот случай послам были даны полномочия заключить «вечный мир» со Швецией, если шведский король уступит Корелу и выплатит большую денежную контрибуцию[108]. Анализируя международную ситуацию, русское правительство, таким образом, уже в начале 90-х годов серьезно считалось с возможностью отказаться на неопределенно длительный срок от борьбы за свою балтийскую программу, чтобы избежать открытого столкновения с польско-шведской коалицией.
Действительно, совершенные послами отступления от инструкций давали королю Сигизмунду формальные основания для отказа от обязательств, которые Речь Посполитая принимала на себя по московским соглашениям, и новых попыток тем или иным способом втянуть Речь Посполитую в происходившую войну на стороне Швеции. Однако внутриполитическая ситуация в стране лишила его этой возможности. Попытки осуществить согласованный с Габсбургами проект передачи польской короны австрийскому эрцгерцогу привели Сигизмунда в начале 1591 г. к резким столкновениям с Яном Замойским и его сторонниками, которые ранее были его главной опорой при осуществлении антирусских политических планов. Эти столкновения постепенно переросли в открытый конфликт между королем, его немногочисленным окружением и огромной частью польско-литовской шляхты, политическим руководителем которой стал Замойский[109]. Осенью 1591 г. дело дошло до созыва самочинных съездов феодалов, недовольных королем. В такой ситуации трудно было рассчитывать на то, что господствующий класс Речи Посполитой согласится в той или иной форме выступить против России для защиты династических интересов своего короля. Даже Ян Замойский подчеркивал теперь, что мир, заключенный с Россией, не должен нарушаться[110]. Со всем этим Сигизмунд не мог не считаться. В результате на переговорах с русским посольством, проходивших в Яновце на Висле, договор о перемирии был ратифицирован 15 декабря 1591 г. именно в том виде, как он был выработан в Москве[111], без каких-либо новых уступок Швеции со стороны России.
Поделиться книгой: