Спасатели

Я пришел с удочками. Выбрал место на свой вкус. Сидел и любовался темно-бурой гладью, беспрерывно двигавшейся между глинистыми берегами, покрытыми тонким слоем наносного песка. Она неслась могучим потоком. Утреннюю тишину нарушали крики чаек и проходившие мимо суда или проносившиеся моторные лодки, заглушавшие на реке все, как артиллерийская канонада во время войны. Легко было дышать потоками чистого утреннего воздуха, перемещавшимися из-за реки с полей и лесов.

Поплавок сносило течением и прибивало к берегу, поэтому через каждые две-три минуты мне приходилось закидывать удочку снова и снова, оправляя наживку. Рыба не хотела клевать. Я думал, что она сыта и завтракать моей приманкой не хочет. Но я упорно сидел и ждал клева. Недалеко от меня, с боку на бок покачиваясь на легкой зыби, стояла лодка «Казанка», привязанная к рельсу, высунувшемуся из-под земли одним концом. Я подумал, не лучше ли мне перебраться в «Казанку» и попробовать с нее. В это время к лодке подошел человек среднего роста, неопределенного возраста, с приятными чертами лица, светло-русый с рыжеватым оттенком. Он окинул меня взглядом с ног до головы, спросил:

– Рыбу ловите?

– Да, – ответил я.

– Бесполезно, тут ее, как я помню, никогда не было. Обратите внимание, насколько грязна вода, чего только она в себе не содержит и чего только на своей поверхности не несет.

Он наполовину вытащил из реки «Казанку», поднялся по откосу вверх и сел на скамейку. Я подошел к нему, тоже сел рядом.

– Вы тут работаете? – спросил я.

– Да. Четыре года назад вышел на пенсию и распрощался со своим ПТУ, где более тридцати лет проработал преподавателем. Дома сидеть скучно, вот и решил пойти на спасательную станцию. Числюсь матросом, исполняю обязанности кладовщика, завхоза, плотника и слесаря. Всего не перечислить. Моя фамилия Семечкин.

Если надумаете тонуть, то извещайте меня заранее, так как кроме меня здесь редко кто бывает, а если и бывают, то времени зря не теряют – едут ловить сетями рыбу или привозят женщин и пьянствуют. В здании спасательной станции всего четыре комнаты. Одна моя, кабинет начальника, медпункт и вахтенная. Пьянствовать-то приезжают во главе с начальником Осипидзе, четыре, редко три пары, всем нужны изолированные номера. Часто приходится и мне ключи от комнаты класть на алтарь молодого счастья.

– На чем же они ездят? – спросил я. – Автобус сюда не ходит, пешком недалеко, но дорога не совсем приятная – грязная, кругом все изрыто.

– Эх, дорогой мой собеседник. У нас все работающие трудятся на постоянке в других местах. Большинство шоферами на автоперегоночном предприятии. Вон, видите, у помещения станции стоят две «Волги», это их. Там они работают, а у нас отдыхают. Разъезжают на новеньких «Волгах» такси, только без номеров. Они там работают постоянно, и им все доступно, они хозяева. У нас они по совместительству, но зарплатой мы их тоже не обижаем, платим все сто процентов.

Надо сказать, парни молодцы, они нашей зарплаты домой не носят. Говорят, как приходит – пусть так и уходит. А приходит как. Вот сегодня, согласно графику, их должно дежурить пять человек: два моториста, два водолаза и матрос. Возможно, к обеду кто-нибудь один явится, а может и никого не быть. Вот и приходится мне отдуваться за всех.

– Как же вы спасаете утопающих? – спросил я.

– Мы их вообще не спасаем. Наш начальник говорит: если кому суждено утонуть, того не спасешь. Он у нас более дисциплинирован, два раза в неделю обязательно появляется на станции, это по работе на два, а иногда на три часа. Бывает еще и не по работе, я об этом уже говорил.

За четыре года моей работы мы ни одного утопающего не спасли. Спасают всех парни из ДОСААФ, когда они здесь, а мы в вахтенных журналах и отчетах пишем, что спасли мы. Они за это на нас не обижаются. Там больше юнцы: наши им курить никогда не отказывают, а иногда и подадут. У них даже помещения для обогрева нет. Сушатся и греются у нас, так что они нам жизнью обязаны. Если бы не наше помещение, их многих, может быть, и в живых бы не было.

На спокойную гладь воды с шумом вылетели два небольших катера. Влажный воздух над рекой наполнился пулеметным треском моторов. Все окружающее было заглушено их воем и треском.

Катера на большой скорости подошли к берегу и наполовину вылезли на песчаную косу. Один катер – спасательной станции, а другой – рыбнадзора. На сушу вышли четыре здоровенных мужика. Двое несли тяжелые намокшие сети, двое – еще живую рыбу, в основном стерлядь, в брезенте.

– Здорово, Афанасий Максимович, – крикнул Семечкину один, ниже всех ростом.

– Здравствуйте.

– Как много рыбы, – удивленно сказал я. – Двое с трудом тащат.

– Да разве это много. Это у них, надо сказать, небольшой улов.

Все скрылись в полуподвальном помещении спасательной станции.

– Вы не спешите? – спросил меня Семечкин.

– Да нет! – ответил я. – Спешить некуда, тоже на пенсии.

– На одной «Волге» поехали, – продолжал Семечкин. – Это заводской. Повезли продать часть рыбы. Сейчас будут уху варить и пьянствовать, а после обеда поедут за женщинами. А вот и начальник появился. Он рыбу и пьянку чувствует, как ворон падаль.

– Что же это такое, у вас здесь вроде и советской власти нет! – с возмущением выпалил я.

– Почему нет? – возразил Семечкин. – Недели три назад, впервые за мою работу, заехал к нам в воскресенье часов в двенадцать зампредседателя райисполкома Терешкин. Застал тут спящим единственного дежурного, разбудил его, он оказался пьянущим, грозился уволить. На этом все и кончилось, этот шофер до сих пор работает, даже взыскания не объявлено.

Еще к нам однажды заехал замначальника милиции Лисичкин. Этот действительно много шуму наделал. Всюду, как и всегда, обнаружил грязь, да разве наприбераешься. Только приберешь – сети в иле и песке затащат, да еще лодочные моторы и рыбацкую одежду, и снова непролазная грязь. А сколько здесь, особенно в выходные дни, побывает рыбаков-браконьеров, десятки человек! Все с грязными сетями, в грязных сапогах и так далее.

Кроме грязи Лисичкин нашел две 150-метровые сети, которые лежали на медпункте. Сети он забрал с собой. Вот здесь нашему начальнику, кажется, крепко досталось. Он целую неделю каждый день выходил на работу. Не знаю, насколько верно, но наши любители рыбалки говорили, что сети каким-то образом выручили обратно.

Медпункт у нас вот уже год как не работает. Мне кажется, так даже лучше, все равно никого не спасаем. По сравнению с прошлым годом стало больше порядка. Раньше творилось что-то невероятное.

Работала у нас одна фельдшерица. Звали ее Надя. Женщине уже под сорок. На первый взгляд порядочная, культурная по всем статьям баба. Спуталась с одним хулиганом, допризывником Гошкой, который работал у нас мотористом. Чтобы никому не мешать, на чердаке здания спасательной станции он оборудовал спальню. Устроил там дощатый топчан, унес туда с вахтенной матрац и одеяло. Лето было жаркое, каждый день стояла нестерпимая духота. Он и она каждый день ходили пьяные и в одних плавках. Она даже без лифа.

Я начальнику говорил: давай будем наводить порядок. Он мне ответил: зачем порядок, все равно никого не спасаем, пусть люди занимаются кому чем удобнее. Он старый холостяк, ему приятно на нее голенькую смотреть. А потом увидел, как он сам полез к ней на чердак. Думаю, вот почему тебе порядка не надо.

В день получки, 1 июня, собрался весь личный состав станции, за исключением тех, кто лишь числился работающим и на станции при мне никогда не появлялся. Когда они расписываются в ведомости на получение зарплаты – непонятно. Может, за них получает кто-то другой. В тот раз за зарплатой пришло большинство. Дай-ка, думаю, проведу с ними небольшое собрание и вскрою все недостатки.

Надя тоже вышла из своего медпункта. Сегодня она была особенно красива: помимо плавок на ней был светло-красный лиф. Так он шел к ее лицу – просто на удивление! Я сквозь очки внимательно оглядел ее красивое тело. Она мне улыбалась, показывая белые ровные зубы, и моргала то одним, то другим голубым глазом. Затем встала, потянулась, аж суставы заскрипели. Виляя задом, вернулась на медпункт. Я мысленно ругал себя, почему не начал своего выступления и не остановил ее. Все присутствующие жадным взглядом проводили ее до дверей, где она скрылась.

Тогда я начал:

– Товарищи, давайте проведем собрание по вопросу наведения дисциплины на спасательной станции.

Все посмотрели на меня со злобой и отчаянием. Начальник поднялся и сказал:

– Почему собрание? Зачем собрание?

– Как зачем? – растерянно промолвил я. – Вы только посмотрите, что у нас творится, – и показал рукой на дверь, куда ушла Надя.

– Ничего не творится! – снова перебил меня начальник. – Я вижу закрытую дверь и вывеску «Вход запрещен».

Все захохотали. Мероприятие, к которому я долго готовился, сорвалось.

В это время позвонили по телефону: «Приезжайте, зарплату привезли». Все кинулись к двум стоящим «Волгам» без номеров. Они у нас частые гости. Съездили, получили зарплату. Тут, как правило, пропивать было чего. Многие совсем не дежурили. Меня тоже пригласили:

– Давай, Максимович, и ты с нами. Хороший ты человек, наш воспитатель.

– Мне пить нельзя, начинает постукивать сердце. Хотя сто грамм все-таки выпью.

Подумал: «Заодно поговорю с ними».

Первую привезенную партию водки выпили, уехали за другой. Поговорить ни с кем не пришлось, потому что все мешали друг другу высказать свои мысли до конца. Я тоже много раз пытался навязать разговор, но меня никто и слушать не хотел.

После выпитых ста грамм на душе стало приятно, если бы были крылья, хотелось взлететь прямо в небо. В вахтенной, где пили, все говорили, курили, спорили. Дай-ка, думаю, уйду к себе да полчасика побуду в уединении. Зашел в свою комнату, только сел на кушетку, хотел пристроиться полежать, заходит ко мне Надя, садится рядом, бесцеремонно обнимает меня за шею и начинает целовать.

– Закрой, – говорит, – Афанасий Максимович, дверь на крючок, а то кто-нибудь зайдет, неудобно.

Я думаю: «Грех-то какой, ах ты, плутовка, да что ты меня, старика, соблазняешь?» Отстраняя ее от себя, говорю:

– Сейчас закрою.

А сам думаю: «Уйду».

В это время открывается дверь и заходит ее хулиган Гошка.

– Ах, вот ты где, а я тебя везде ищу.

Бесцеремонно берет ее за руку и уводит. Она лепечет ему:

– Обожди, Гоша, минуточку, мне с Максимовичем надо поговорить.

Он ей отвечает:

– Лучше я сам с ним поговорю.

И утащил ее. Я думаю: «Слава богу, отделался». Закрыл дверь на замок, лег на кушетку и уснул. Проснулся, посмотрел на часы, а время-то семнадцать. Ну, думаю, пора домой. Только вышел из комнаты, а начальник тут как тут.

– Максимович, ты человек трезвый, подежурь пока, а я прокачу всех на катере. Катер новый, стоит чуть ли не двадцать тысяч, а мы его держим на приколе, надо эксплуатировать.

– Ну что, – говорю, – мне ведь все равно, другой бы спорил, а я нет.

Вся пьяная компания из семи человек, да помогли юнцы из ДОСААФ, сняла катер чуть ли не с вечной стоянки, поднатужилась и стащила его с песчаного откоса в воду. По всем правилам заправили бензином, долили масла. Заводили долго, спорили все шоферы, каждый старался доказать, что он больше знает. Наконец мотор завелся, раздалось «буль-буль». Мотор снова заглох. Кто-то ненароком включил скорость. Механики быстро догадались и выключили. Мотор завелся, приятно заработал. Катер на берегу со всех сторон окружили до полусотни зевак. Кругом слышались возгласы: «Вот это катер, вот это да. Какой он красавец».

Начальник Осипидзе надел белую фуражку с «капустой» и сел за штурвал, катер взревел и, как космическая ракета, понесся по водной глади. Осипидзе крутил баранку как опытный капитан, положил катер сначала на левый борт, он чуть зачерпнул воды, затем круто повернул на правый.

На дне катера оказалось уже порядочно воды. Что-то ударило в днище. От сильного толчка начальник выпустил из рук баранку, но быстро уцепился за нее и почти на середине реки положил катер на правый борт, зачерпнув полный воды. Белая фуражка его плыла по течению, а он с минуту еще держался за штурвал катера, который находился на полпути ко дну. Правильно решил, ведь капитан всегда уходит последним с тонущего судна. Вынырнул из пучины и закричал в рупор, который во время плавания висел у него на поясе:

– Спасите! Тону!

Все плыли и что-то кричали. Пока я сходил за веслами да сдвинул в воду «Казанку», парни из ДОСААФ всех уже подобрали и везли к берегу. Ничего не скажешь, молодцы ребята. Катер вытаскивали целых две недели. Но все-таки вытащили. В это время начальник был особо дисциплинирован, каждый день ходил на работу.

Обе «Волги» давно пришли. Пахло дымом и приятным запахом ухи. Максимович замолчал, собираясь с мыслями, о чем-то думая.

– Афанасий Максимович, иди уху есть, – кричал кто-то простуженным голосом.

– Не хочу пока, – ответил Семечкин. – Оставьте мне немного в котелке.

– Ну, и что дальше? – спросил я.

– Спасенных привезли на берег, – продолжил Семечкин. – И снова поехали за водкой. Надо спасителей обмыть, да и самим похмелиться.

Пока разбирались, как все произошло, начальник как капитан судна винил катер за неподчинение. Мотористы ругали начальника на чем свет стоит. Долго шум стоял, единого мнения не было, каждый остался при своем. Пока разбирались, да водолазы определяли глубину, где лежал катер, время шло. Я думаю, не пора ли мне домой, уже двадцать два. Тихонько вышел и не спеша направился к Южному шоссе. Прошел еще не более трехсот метров, догоняет меня Гоша и говорит:

– Максимович, надо с тобой расквитаться.

Я ему говорю:

– Вроде, Гоша, мы друг другу ничего не должны.

– Как не должен? Я обещал Наде поговорить с тобой. Хотел тебя утопить, да подумал, пусть старик живет. Я думаю, жаловаться ты на меня не будешь. Чтобы впредь ни намека на Надю.

Он огляделся кругом.

– На! Получай! – и ударил меня по затылку.

Больше я ничего не помню. Очнулся в автомашине. Рядом со мной сидел Осипидзе и со слезами на глазах говорил:

– Максимович, разве тебя не убили? Как жаль, как жаль. Тяжелая рука хулигана чуть не расколола твою умную голову, жаль. Ведь чуть-чуть ты не умер, очень жаль. Привезем мы тебя в больницу, там тебе будет легче. Очень жаль.

– Кого тебе жаль? – спросил я.

– Не пойму, Максимович, кого мне жаль, вроде тебя. Кто же тебя ударил, Максимович? Сильно жаль.

– Не знаю, – сказал я, – я не заметил.

– Очень жаль, что не заметил. Лучше бы заметил, – сказал Осипидзе. – Жаль.

В больнице признали сотрясение мозга и положили на койку. Ну, думаю, здесь я буду лежать до победного конца, пока не выгонят. Вспомните вы еще Максимовича. Кто же за вас будет дежурить?

Через четыре дня, во вторник, пришел ко мне Осипидзе, принес подарок от коллектива – букет цветов, конфеты, варенье и бутылку сухого вина. Думаю, какие же у нас хорошие люди на спасательной станции, человека в беде не оставят, во всем помогут.

Осипидзе спросил, как мое здоровье. Я ответил:

– Вроде ничего. Пью, ем, аппетит хороший. Даже на медсестер заглядываюсь.

– Хорошо, – сказал он. – Ты, Максимович, настоящий джигит. Хороши твои дела, а мои плохи. В субботу на пляже нашей станции чуть не утонул человек, знать не судьба ему утонуть. Его вытащили почти неживого. Надо же быть такому греху – ожил. Побежали на спасательную станцию, а дежурили Гоша и Надя на чердаке. Надо же быть такой беде. На станции их не нашли. Какой-то предатель, наш общий враг, показал, что они на чердаке. Народ, а их много, полез на чердак. Гоша перепугался, залез под топчан, а Надя пьяная лежала в чем мать родила на топчане. Ее оттуда на руках вынесли на пляж и положили на всеобщее обозрение на песок. На этом они не успокоились, пришли в вахтенную, выдрали из журнала дежурств шесть листов бумаги и написали жалобу секретарю райкома. В жалобе меньше слов, больше подписей. Вчера приходили, расследовали, я не показался им. Попросил вышестоящее областное начальство по спасению утопающих отпустить меня в отпуск. Приказа на отпуск нет, но разрешение имею. Спасай меня, Максимович. На тебя одного надежда. Послезавтра состоится заседание какой-то депутатской комиссии. Вызывают меня, если я появлюсь, то несдобровать мне, уволят. Сходи за меня ты. Тебе все равно, ты на пенсии. Пенсию твою не отберут. Прошу тебя богом. Сегодня приказом уволили Гошу и Надю. Там на этой комиссии скажешь, что виновники уволены и впредь будут приниматься самые твердые меры.

– Уговорил, – сказал я. – Сегодня же выписываюсь из больницы, завтра приду на работу.

– Вот спасибо, – с восторгом сказал Осипидзе. – Век не забуду ваших услуг. Я поехал в Тбилиси к маме, билет в кармане.

Подал мне руку:

– Ни пуха ни пера тебе. Будь здоров.

И выбежал из палаты.

Я жаловался на головные боли, а сейчас просился выписать. Начальнику отделения больницы рассказал всю правду, она сжалилась над нашей станцией, выписала.

В четверг пришел в зал райисполкома, где должно было состояться заседание депутатской группы. Председательствовал зампредседателя райисполкома Терешкин. Он объявил:

– Рассматривается вопрос о вопиющих безобразиях на спасательной станции, – и потряс целой кучей жалоб. – Со спасательной станции кто-нибудь есть?

Я встал и ответил:

– Есть!

– Кто ты такой? – спросил Терешкин.

– Матрос спасательной станции Семечкин, – ответил с достоинством я.