Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

Это что, книжка еще до сих пор не подписана к печати? Тут с неделю назад приезжал Сима Маркиш[257] и «видел своими глазами», что подписана. Ах, «сколько их, сколько их ест из рук — белых и сизых!»[258].

Целую Вас — улыбнитесь мне! Вот так. Теперь я Вас узнаю.

<Приписка на полях:> С Николаем Давидовычем получилось смешно — он написал несколько страничек о маме для альманаха, перестраховки ради, просил подписать Маршака, Чуковского[259] и еще кого-то именитого (забыла!) — подписали все трое, он в ужасе! Вспомнила — В. Иванов[260] третий!

40

10 сентября 1961 г.

Милая Анечка, пребольшая к Вам просьба пострадать за «мене». Оттен сказал, что книжки, нужные для вступления в Союз писателей, надо срочно передать переводчику Льву Гинзбургу[261]. Можете ли Вы это осуществить? То, что в двух экземплярах собралось, нужно в двух, а что в одном — так в одном (опять же Оттен сказал). Но все же лучше, может быть, созвониться с Гинзбургом, — адрес и телефон должны быть в Гослите, он «ваш» переводчик.

Я буду в Москве, верно, в первой половине дня 17 сентября, во второй поеду в Болшево[262] к тетке (ее и именины + мое рождение)[263], а 19 утром оттуда рано-рано прямо в Тарусу. Горит Лопе. Очень хотелось бы (написала об этом вчера Инне), чтобы Вы приехали с ней в субботу 30-го, остались ночевать на воскресенье 1-го, когда я именинница — это также вещь. Пироги обеспечены.

17-го буду звонить Вам, обо всем договоримся. Целую Вас — торопитесь, т. к. письмо пошлю с «москвичом», чтобы скорей дошло.

Ваша А. Э.

41

20 сентября 1961 г.[264]

Милая Анечка, рада была видеть Вашу милую, уже несколько отвыкшую от меня и несколько одичавшую морд(у, очку, ашку — на выбор!) — и рыжую прядку, а того более, рада буду повидать Вас в осенней Тарусе. Только вот погода капризничает; а Вы не любите «моего» климата… Ну ничего, потерпите! Когда ехала в Москву всё еще было зелено, а на обратном пути лес уже «загорелся» березы, осины; и вся земля усыпана желтым листом. Иннины астры стоят у меня на столе, доехали благополучно; лохматые, как современные модницы. В Болшеве у теток было очень славно, я в первый раз за все лето побыла у них как следует, и праздновали тихо и уютно наш общий день. Елизавета Яковлевна очень слабенькая, для нее подвиг дойти до калитки и обратно, но весела, и радостна, и любопытна ко всему по-прежнему. Мне подарили серебряную ложечку и такую деревянную штуку, чтобы письма туда совать, и еще почему-то аиста; последний подарок меня несколько смутил — ведь эта птичка во всем цивилизованном мире занимается поставкой грудных младенцев — а причем тут я?

Большую радость доставил мне «Старый Пимен»[265] — перечитала как бы впервые. Замечательно. И Вы у меня замечательный дружок, милый, всё понимающий и чующий, гордый, заносчивый, робкий рыжик, молча одаривающий меня самым — для меня и для нас обеих бесценным. Спасибо. Как ужасно, что ваше поколение — десятка два людей из него! разминулось с моей матерью — только из-за возраста, только возрастом разминулись. Ужасно и непоправимо, как все то, во что время вмешивается. Не то, что Вас несколько, но Вы одна сумели бы маму удержать в жизни, ибо для Вас (вас) она и писала, Вам (вам) она близка — Вы ее настоящие современники. Ее же поколение отставало от нее, говорило с ней на разных языках, на языках «отцов и детей», самых между собой не договаривающихся. Да и говорило ли, слышало ли глухонемое время — и племя?

Таруса облепила меня письмами «архивных девушек»[266]. Сепаратно и секретно расспрашивают они меня об одном и том же, а я взываю к их сознательности лозунгами «единого фронта». И вообще они мне (между нами, конечно!) уже осточертели — нездоровая спешка, ажиотаж какой-то. Нет уж, в этот ЦГАЛИ я не ринусь, очертя голову, слишком уж гостеприимны их объятия; как бы не обошли в чем-нибудь меня, сиротинушку!

Да, Анечка, еще две просьбы к Вам, одна маленькая, одна побольше — начинаю с маленькой: привезите мне, пожалуйста, баночку клея конторского, только не силикатного, а такого белого (казеинового). Второе: если не трудно — и если трудно — спросите, пожалуйста у ваших там испанцев, как по-испански звучат имена Louis (Людовик), don Pedro de Cespede Zamorin (последние две — не имена, а фамилии). Дело в том, что у Скаррона часть действующих лиц зовутся на испанский манер, часть — на французский, а их всех надо привести к одному испанскому знаменателю. Cespede, верно, будет Кеспедо, а вот таинственный Zumorin? Что у него может быть в конце — «и», «о», «а»?

И еще одна сверх-просьба — приедете — не везите никакой «жратвы», помимо той, o которой специально просит А. А., и никаких подарков. Нам нужны наши две летние девочки, а не волы, волхвы и ослы — ослы, груженные дарами, волхвы[267], груженные волами (?) — а такая «тенденция» у вас есть. (Тенденцию беру в кавычки, прочтя в газете предложение одного читателя выкинуть из программы Коммунистической партии Советского Союза все слова нерусского происхождения). Что себе думает сей читатель, в частности, о словах «программа[268] КП»?

Обнимаю Вас

Ваша А. Э.

42

3 октября 1961 г.

Милая Анечка, что у нас слышно, как добрались, как работается после поездки? Не разболелись ли обе? (Одна что-то шмыгала носом, а вторая хваталась это самое, где почки.) В понедельник я откомандировала Аду позвонить Оттену, сказать, что «Хвала Афродите»[269] идет в книжке вся, весь цикл — что было! Он так орал на мою пенсионерку, что та чуть не оглохла и до сих пор головой крутит. — Что, мол, это преступная безответственность, что из-за меня сорок человек, копошащихся в «Тарусских страницах», остались голодными, что придется переверстывать весь альманах, и т. д. и т. п. Я ужасно пожалела, что сама не побеседовала с голубчиком. Чтобы «уязвить» меня он заместо «Хвалы» подверстает отрывок из «Лестницы»[270]; что меня в отчаяние не привело, ибо это весьма идеологическое произведение — но в отрывках совершенно неудобочитаемое; тем хуже для живых, ибо мертвые сраму не имут[271]. Передайте при случае Инне, что мы (особенно А. А., т. к. я — совершенно бессовестная!) очень сконфузились, обнаружив, что при сложных и напряженных взаиморасчетах «обставили» ее на коробочке конфет, привезенных по моей просьбе. Забыли.

Как там тираж? Боюсь, что Оттен все скупит и нам ничего не останется. Если же книжечка вышла и Вы выкупили соответствующее количество экземпляров, то ко всем предыдущим нестерпимым просьбам моим и поручениям добавлю вот что: очень попрошу Вас послать из Москвы 2 экземпляра по адресу Московская область, станция Болшево Северной железной дороги, поселок Зеленовод, 12, Елизавете Яковлевне Эфрон. Это в случае, если тираж уже есть, т. к. тетя будет в Болшеве, кажется, только до 15 октября, а после 15 Ада будет в Москве и сможет это сделать сама. Это раз. Второе — дайте, пожалуйста, мне 1 экземпляр для нее, 1 для Нанки, 1 для Саши[272], 1 для Иры Емельяновой, 1 для Лиды[273] и еще один про запас, если я кого-нибудь «существенного» забыла. Все эти книжечки я им подпишу, когда приеду, а пока пусть ненадписанные читают, ибо в данном случае не в надписи сила! Итак, эти 8 экз. «за мой счет» (пока что за Ваш, до приезда Ады Александровны). Если Инна, сверх того, захочет купить, то действуйте соответственно. А на остальном, за исключением того, что потребуется Вам самой, сидите прочно, как Кощей. Как быть с Костей Богатыревым? Мне, конечно, хочется подарить ему подписанную книжечку, но ждать моего приезда ему долго будет, так что на Ваше усмотрение его, так же как Юлю. Может быть, дадите им по книжечке сейчас, а надпишу, когда в Москве буду. Ладно? Или нет? А мне сюда, Анечка, 10 «альбо» 12 пришлите на самые срочные нужды, ладно? Или нет? Простите меня, рыжий, за все эти нагрузки на Вашу тоненькую шейку, но gue faire, faire-то gue?[274]

Гоню Лопу, он не с места. Переводом все недовольнее с каждым днем.

Обнимаем Вас

Ваша А. Э.

Узнайте мне при случае адрес Генриха Густавовича Нейгауза, хочу ему книжечку послать, он маму очень любил.

43

6 октября 1961 г.

Милая Анечка, получила 10 экземпляров книжки, спасибо! Теперь с нетерпением жду письма — как там у вас — нас — дела. Очень огорчена, получив Иннину весточку — что пресловутое тарусское гостеприимство вышло ей боком. Вы-то хоть уцелели?!

А все равно голубая книжка — даже в десяти экземплярах кажется сном, хоть и весит основательно. Все равно не верится. Орлу написала — в частности, что уезжаю на 2 недели в Латвию, имейте в виду. Обо всем подробнее письмом, пока обнимаю крепко, дружок. За всё спасибо. А. А. целует.

Ваша А. Э.

44

6 октября 1961 г.

Милая Анечка, да «действительно» непонятно Вы обошлись с родственничками. Вместе с этой открыткой посылаю Евгении Михайловне Цветаевой[275] — игнорируя всю подоплеку — запрос, мол, нужны ли ей, Асе и прочим родичам, экземпляры, если да, то пусть напишут мне. И в дальнейшем, если кто будет рваться — посылайте ко мне, а то собьемся с толку и с учета. В середине месяца приедет Ада и разгрузит Вас от экспедиторских функций. (Т. е. не посылайте ко мне, упаси Боже, а пусть пишут на Тарусу, там разберемся.) Спасибо большое за Незвала, ибо я на полной мели. Целую.

Ваша А. Э.

Подруга из «Москвы» — оттеновские штучки. Потом расскажу.

45

8 октября 1961 г.

Милая Анечка, опять я, при свече, на рассвете базарного дня… Простите меня за бесконечные поручения, но, честное слово, иногда выхода нет, меня одной на все не хватает, выручайте!

Итак, относительно книжки: мне сюда надо еще 10 экземпляров, ибо присланных Вами недостало на самое насущное и срочное, естественно. Только пришлите простой бандеролью, ибо пересылка стоит ужасно дорого. Дойдет отлично. Теперь в Москве надо передать 2 экземпляра Маше Тарасенковой (один ей, один — на полку тарасенковской библиотеки), — сказав (или написав) притом, что, когда буду в Москве, надпишу ей оба экземпляра. Адрес и телефон у Вас должен быть. Кроме того, 1 экземпляр Марии Ивановне Романченко (его могла бы сделать Инна, которая у них была насчет фотографий) — примечание насчет «надписки» то же, что и Тарасенчихе (Москва, 31, Пушечная ул., д. 5, кв. 2, тел. Б6–56–47); 1 экземпляр Надежде Вениаминовне Канель[276] (К4–33–59) Москва, переулок Садовских, дом 6, квартира 5 (если возможно, т. е. если есть время, то хотелось бы, чтобы передали лично, предварительно созвонившись. Мне хочется, чтобы Вы взглянули на эту женщину, я Вам потом о ней расскажу. Если нет времени, то по почте). Живет она в переулке налево от Тверской — там находится ТЮЗ[277]. 1-й этаж дома 6. Дойдя до конца переулка, Вы попадете в мамин Трехпрудный (теперь он переименован)[278] (налево, сейчас же за углом — тополя от того дома) — примечание насчет «надписки» то же. Анастасии Ивановне (или кому-нибудь от нее) надо будет выдать (за наличный расчет) что-нибудь около 10 экземпляров + 1 бесплатный, из «родственных» 8-ми, Евгении Михайловне Цветаевой (жене маминого брата Андрея, к тому же матери М-mе Лилеевой[279]) — тоже за деньги — сколько потребует, в пределах 5 экземпляров + 2 бесплатных (один ей, другой ее дочери от Андрея, Инне). Они — или от них — заедут к Вам, предварительно созвонившись. Относительно того недоразумения, которое у Вас вышло с родственничками, не беспокойтесь. В тот день у Вас книг не было, Вы их получили потом. Кроме того, прошу 1 экземпляр заказной бандеролью послать по адресу: Прага 3, Liskov, Rehorova 45. D. V. Morkovin[280] (адрес на бандероли надо дублировать по-русски) обратный адрес мой. Этот обойдется без надписи. Записывайте, ради Бога, почтовые расходы!

Вы знаете, кажется, антология не чешская, а какая-то балтийская, кажется, эстонская, простите меня, беспамятную! Редактировал Леон Валентинович ТООМ[281], Г1–99–83, и, кажется Антокольский. Осенило! Только для какого издательства не помню. Может быть, у Вас же??

—

Откуда в книжечке, помимо солдаток-ребяток[282], «конь лохматый» вместо «косматого» в «Цыганской свадьбе»?[283] Может быть, с Вами сглуху восстановили какую-нибудь (редчайшую) мамину описку, сверяя рукопись? Или Орлов усовершенствовал? Дурацкая оплошность, теряется внутренняя рифма[284](сваты), да и вообще лохматый конь…

Лопу одолела. Обнимаю Вас. А. А. приветствует, правда, в спящем состоянии.

Пишите!

А. Э.

46

10 октября 1961 г.

Анечка, спасибо, дружок. Всё получила в понедельник. Что до Анны Андреевны, то она женщина, скажу Вам, с юмором, и, по-моему, давно уже не смеется над читателями. Как Вам понравилась новость о 20 листах Цветаевой в Калужском издательстве?[285] Написала Орлову — пусть соображает, не то «Большая серия» вылетит в трубу — Калуга под метелку соберет всё сколько-нибудь удобопечатаемое. Оттен действует (если это всё — не миф). Завтра буду у них, разузнаю. Я Вам писала о том, чтобы Косте[286] дать 1 экземпляр, а Инне, сверх 5 «дармовых», дать возможность купить, в пределах еще 5 экземпляров. Пожалуйста, всё записывайте, а то век не разберемся. Рифмовник — дивное чтение на ночь, но не больше! Да, Николай Давидович сообщил мне, что я с «блеском» прошла на бюро, а бюра-то и не было! Вообще всё — сплошные недоумения. Ради бога, узнайте об эстонской антологии[287], сижу без гроша, а еще хочу телефон проводить (сюда), есть такой шанс, а денег нет. Скоро напишу членораздельнее. Целую — целуем.

А. Э.

47

14 октября 1961 г.

Милая Анечка, после Вашего ухода, завалившись спать, еще перед сном раскрыла наугад «Доктора Фаустуса»[288] и нашла там краткую характеристику нашей Инессы: «…в бедных, неприкаянных душах, которые, из-за какой-то тонкой чувствительности, облекающейся „высшими стремлениями“, но идущей от одиночества и страдания, обособляются от массы и находят счастье в почитании, облагороженном необычностью».

Ехала я сегодня довольно причудливо, с поезда успела к автобусу, большому, голубому, на котором красовался вымпел «ударник коммунистического труда». Автобус вместе с вымпелом и полным набором пассажиров должен был отбыть через 5 минут — но не тут-то было; шофер решил поменять передние колеса на задние и, наоборот, что отняло у него ровно 72 минуты — а у нас значительно больше, ибо помножилось на количество пассажиров. Стояли мы, стояли, смотрели, смотрели — слышу, одна старушка у другой спрашивает: «Ба-а, а чевой-то он делает? Йенти колеса он берет оттедова сюда, а йенти — отседова туда…» — «А-а…».

Меня ожидала дома стопка писем — «хороших и разных» (в большинстве своем — от рыжего редактора), среди них затесалось и Орловское, но еще не в ответ на мой С. О. С. Могу Вас побаловать цитатами, ибо все это письмо по скудоумию — на цитатах (мое, конечно!).

«Чем больше я вглядываюсь в книгу Цветаевой, тем сильнее чувствую: чудо[289]. И пусть это будет добрым началом. Уверен, что книга будет встречена хорошо, и это поможет мне, не откладывая дела в долгий ящик (!!!), завести речь об издании большого Цветаевского тома в „Библиотеке поэта“. Думаю, что, при благоприятном стечении обстоятельств, сделаю это на ближайшем заседании редколлегии (причем, это будет не раньше весны)». (!!!!!)… «Я страшно огорчен ошибкой, которая Вас так расстроила („солдатки-ребятки“). Это не опечатка, а моя ошибка. Я тут кругом виноват. Коротко говоря, я доверился тексту списка (…и т. д.). Досадно, что не посмотрел в „После России“[290] — а как просто было бы! Не казните меня за эту ошибку — я сам казню себя!» … «Жаль, что не говорите, что еще (будто не знает!) в книжке Вам „против шерсти“; мне бы хотелось знать это, — отчасти для будущего»…

Вникните в обращение — культурненько, а? Не то, что с «дорогими редакторами»! (Демонический смех.)

И еще завершающая цитатка, имеющая к Вам, рыжий, непосредственное отношение: «…Твой подарок привел меня в восторг; я знала о выходе книги и всячески старалась достать ее, но, конечно, это было невозможно. И вдруг милая, очаровательная девушка приносит ее от тебя…». Это, как Вы догадались, Дина Канель пишет.

По приезде выяснилось, что жратву я закупила исключительно для Шушки. Что очень тронуло ее и Аду Александровну.

А сейчас сажусь писать донос на гетмана — злодея.

Целую Вас, рыжий. Книжки еще не пришли. Уж не перехватил ли «Гетман» на почте?

Ваша А. Э.

15.10. Книжки получены!

48

15 октября 1961 г.

Милая Анечка, это вслед вчерашнему письму. Получила от Сосинского[291] просьбу о книжке, и решила «адресовать» его Вам. Задняя мысль: после его телефонного звонка позовите его (домой или на работу, как Вам удобно), продайте ему 1 экземпляр, а главное — познакомтесь с ним. Он болтун, глуп и пр. (я Вам о нем рассказывала), но у него интересный мамин архив[292]. Скажите, что от меня слышали, что он был знаком с мамой, что у него есть интересное собрание маминых вещей и т. д., и т. п. Вы это все сумеете. В общем, чтобы он Вас пригласил в Кратово[293], а Вы всё посмотрите. Он в меру слабых умственных[294] способностей маму любит, и как только увидит, что Вы — знаток, проникнется уважением и хвастнет богатствами. По-моему, Вам это самой будет интересно, а в дальнейшем может нам пригодиться, у него есть очень достоверные вещи. Сами не будьте с ним откровенны — он тоже немного Оттен и как бы тоже не начал извлекать какой-то пользы и руки нагревать на Цветаевой, вредя этим ей самой. Он — честолюбивец. Больше слушайте, чем говорите, больше спрашивайте, чем отвечайте.

Если Вас это интересует, пошлите прилагаемую открытку, если нет — ответьте, я просто сама пошлю книжку[295].

Орлу написала, шлю вместе с этим письмом. Интересно, как он ко всему отнесется. Предлагаю ему создать комиссию по литературному наследию (Эренбург, Орел, скажем, Твардовский и т. д.) — которая могла бы наблюдать и за изданиями. Такая комиссия сумела воздействовать даже на состав пастернаковской книги. Что Вы об этом думаете? Целую.

Ваша А. Э.

49

22 октября 1961 г.

Милая Анечка, — о Тоомовской антологии[296] ничего не знаю. Все шло через Слуцкого[297] via[298] Оттенов, договора не было, переводов всего строк с двести. Но даже если она и не вышла, то 60 % все равно должны оплатить. Тоом когда-нибудь да появится, не беспокойтесь, позванивайте время от времени. За Незвала ничего не получила, так что, если не трудно, позвоните, напомните бухгалтерии. Скоро конец года, и бывает, что «бесхозные» деньги куда-то «переводят», откуда выцарапать можно с превеликим трудом — так было у меня однажды в Большой советской энциклопедии.

О цикле Дон-Жуана тоже ничего не могу сказать, т. к. в отношении публикаций не только память плоха, но просто не знаю. Ведь девчонкой была и просто не вникала, где печатались отдельные стихотворения. Если цикл не вошел ни в один из сборников, то, действительно, очень возможно, что не публиковался[299].

«Асиных» экземпляров жалко, тем более, что она и у меня еще один выдурила с «надписью», которая больно ей нужна! Экземпляры пойдут каким-нибудь старушенциям, которые им с Мариной ставили в детстве клизмы, а теперь доживают свой век в сумасшедшем доме. Ну да ладно. Моя вина целиком.

Если Ася кота гладила ладонью внутрь и к тому же целовала, значит, она перед этой процедурой приняла карболку внутрь и вымылась соляной кислотой.

Сосинскиий не старик (т. е. не выглядит). Глуп, самовлюблен и добродушен. Скажите, что слыхали от меня много о нем хорошего (!), и от меня же знаете об его уникальном (правда) собрании. Поговорите на коллекционную (Цветаевскую) тему. Покажите свою эрудицию (по Цветаевой), свою любовь к ней — он это ценит и всё удивляется, что она — здесь — известна. Постарайтесь, чтобы пригласил в Кратово, обещайте приехать со мной, а поезжайте одна.

Косте мой адрес дали напрасно, мне не до Кости[300], как бы к нему дивно не относилась.

Мне кажется — напрасно Вы писали Орлу, не «согласовав» со мной. Психологическая ошибка. Он всё любит делать тайком, сепаратно и боится нажима и огласки — Вы это знаете. Во всяком случае, следовало дождаться его ответа на 1-е мое письмо. Думаю, что уже второе мое по этому поводу было лишним (по существу, а не по форме), а Ваше не масла в кашу, а огня в полымя добавило. Может быть, это и не так, но с ним никогда не спешите. Можно «окислить» отношения, а он нам нужен — во всяком случае, его деловой ум и опыт.

Если хотите исправить дело, следующее письмо посвятите слышимым Вами со всех сторон восторженным отзывам читателей об его предисловии.

Не путайте комиссию по наследию с редколлегией — ничего общего, и несет иные функции. Редколлегия Большой серии не может — не имеет права вмешаться в калужские дела[301], комиссия может — если это потребовалось.

Не подумайте, что «учу» — насчет Орла.

Я, как и Вы — всецело на инстинкте и интуиции, но они у меня — в чем-то — старше и опытнее, хоть и не всегда.

I акростих пастернаковский есть — но сейчас трудно выяснить который — он в Москве надписал на подаренной маме огоньковской книжечке. Посвящения «Лейтенанту Шмидту» нет (кстати, мама не выносила этой поэмы)[302].

Сейчас иду к Оттенам по свехсрочному вызову — что там будет, напишу. Скорей всего, будут подписывать к печати «Страницы», и нужны ассистенты.

Ну их к хренам со страницами вместе.

Обнимаю. Пишите.

Ваша А. С.

Фон-кошка тоже шлет привет Вашему кастрату[303].

50

23 октября 1961 г.

Милая Анечка, вопрос с Калугой пока отставляется[304], ибо калужские васюковцы[305] так напуганы «Страницами»[306], начавшими всерьез взрываться еще до выхода в свет, что им не до того, и слава Богу. Не только васюковцы, но и сам Оттен имеет довольно бледный вид. Верно ненадолго, но и этого достаточно было, чтобы — пусть ненадолго, привести меня в праздничное состояние духа. При всем при том я скотина злопыхательная. Как там Сосинский, не объявлялся? Если Вам удастся с ним связаться, то в дальнейшем надо натравить на него архивную Розу[307] — это собрание обязательно надо взять на учет. Всё забываю, — как кот после гомеопатии? Ничего не отросло, не отсохло?

Обнимаю Вас!

Ваша А. Э.

Приехала Тарасенкова?

51

24 октября 1961 г.

Милый Рыжик, как видите, не могу не ответить ударом на удар, с той лишь разницей, что не желаю присутствовать в таком виде, и потому настоятельно прошу немедленно, не посылая Орлову, вернуть мне.

Должна только сказать, что Ада, увидев эту, единственную в своем роде, харю, заплакала навзрыд, а Нанка с Инной, наоборот, ржали, как на Чаплина[308]. Вот Вам и фотогеничность! Народная дружина, да и только. — Инка была на Керере, на 1-м отделении, а потом пошла на чей-то день рождения. Думаю, что такие высоты и нам с Вами доступны.

Как Скаррон? Понятия не имею — целыми днями отвечаю на письма и отсылаю обратно присылаемые мне на приобретение небезызвестного сборничка деньги. Глаза болят, и мозоль на авторучке.

Если Вы, Гослитовцы, бездны мрачной на краю[309], то я уже тама. Состояние не ахти. За моральное уж и не говорю, а материальное! Материальное! Мясной кошт покупается только кошке, а сами больше кофейком балуемся. Как дальше жить будем, товарищи? Как не без оснований вопрошает Ваше национальное радио[310].

Фоты Ваши очень милы, но все ж это не Вы. Лицо у Вас не для фотографа — для художника, а может быть и для писателя. Есть лица, которые легче «описать», чем «написать» — вот у Вас такое. Таинственная и очень разная морда. («Морда» у нас в семье была ласкательным, не обижайтесь!)

—

В книжке нашла восемнадцать опечаток (поэм не читала).

Пошевелите, ради всего святого, незваловскую[311] бухгалтерию. Все равно делать Вам не черта!

Спасибо за «проздравления» с бюро, но как раз самая страшная инстанция — последняя. Как раз тут-то и читают переводики, и хватаются за голову, и кричат — на что, товарищи, бумагу тратим! и т. д.

—

Эренбургу очень понравилась книжка и статья Орлова. Пишет: «Стихи Марины произвели на наших молодых поэтов ошеломляющее впечатление».

—

А мне всё равно не нравится совершенно не связанное с содержанием, такое вегетарианское оформление!

Целую Вас

Ваша А. Э.